Человек и эпоха. Часть первая. Воля к страсти

Был июнь месяц. Лето не чувствовалось, времена года смешались в один тревожный, мятежный и ужасающий сезон, взявший от осени тоску, от зимы холод, от весны слякоть, а от лета жару, исходившую из газовых камер.

Радость опала с людских лиц, она была неуместна, любой смех воспринимался не как показатель духовной стойкости, а как нервный припадок – таких случаев было множество – люди сходили с ума в заточении. Одно дело, когда целью заточения является искупление вины, другое, – когда люди безвинно находятся за колючей проволокой, когда ежедневно их насильно заставляют идти в серые, мрачные кабинеты, предоставляя части своего тела для проведения опытов и обследований, когда они клянут жизнь, день своего рождения, этот свет и эту тьму, а всё потому, что мучения и унижения эти кажутся нескончаемыми.

В подобных условиях оставались людьми очень немногие; среди выживших мало тех, кто смог, существуя уже в мирном времени, убить в себе отголоски страданий, надругательств и глумлений, кто смог искоренить из своей памяти фрагменты висевших в петле детей, их синие, обугленные ветром ручки, которые ещё недавно держались за материнский подол, срывали с цветов лепестки и бросали камушки в речку, – ведь всё это было до дрожи страшно, но, одно дело, страх, испытываемый потомками – людьми, читающими и слышащими о зверствах, – а другое, страх, ощущаемый людьми – современниками, окружёнными немецкими овчарками и одичавшими надзирателями, бьющими в случае противления палками по пяткам и спине… Можно ли, освободившись от нацистского ига, стать прежним человеком?.. Нет, прошлое – это ноша, тянущая за собой настоящее и будущее…

Заключённые *** концентрационного лагеря работали в каменоломне, с утра до вечера отбивая камни неизвестной породы, на тачках возя их к грузовикам и загружая в кузова, после чего возвращались проделывать подобную работу снова и снова… Особенно старикам казалось, что вся их оставшаяся жизнь пройдёт меж камней, в которых их, в конечном счете, и захоронят…

***

Встав утром, Татьяна Сергеевна и Мария вышли из барака. Начальник лагеря, выразительно жестикулируя, пугал заключённых, называя их свиньями, и призывал работать во славу великого немецкого народа!

Мария видела, как после выступления он, подойдя к матери, начал что-то вкрадчиво объяснять. Мужчина, зажав её около стены барака, попытался лапать за бёдра, но тотчас получив по рукам, выругался, угрожая на немецком языке: «Russisches schwein! Russisches schwein!»7

Весь день Татьяна Сергеевна была сама не своя, таская камни и не видя, куда идёт и кладёт глыбы; везя в очередной раз тачку, она нечаянно споткнулась, опрокинув содержимое около ног надзирателя.

Надзиратель, крепкий, смуглый немец с простреленной правой рукой, дал пощёчину высохшей, уставшей женщине, под глазами которой висели жуткие фиолетовые мешки. Татьяна Сергеевна стала поднимать глыбы, вытирая кровь с разбитой губы.

Она не могла заплакать и убежать, продолжая мужественно выполнять работу, так как это являлось залогом её жизни, и жизни её шестнадцатилетней дочери… Камни были сырыми и необработанными, оставлявшими порезы на пальцах и делавшими руки сухими, изборождая их ветвистыми трещинами.

Один дедушка, имевший поместье при царской России, человек знатного происхождения, попробовал было взбунтоваться, но надзиратель отвёл его за барак и… прозвучал выстрел, – с тех пор никто из заключённых не думал возмущаться…

Мария, снедаемая любопытством и в глубине души верящая, что дедушка жив, решила всё самостоятельно проверить, зайдя за барак и… увидела помертвелое тело старика, облепленное мухами, которые, нагло залетев ему в открытый паникой рот, цокали грязными лапками по щербатым зубам, передвигаясь по ушам и ползая по глазам, отражавшим проносящиеся в форме барашков облака. Мария истошно вскрикнула, испугавшись своей непроизвольности, попятилась назад, и, схватившись руками за лицо, заплакала. Благо, мать успела прибежать быстрее надзирателей и закрыть дочери рот, уведя Марию с собой.

Пришедший на крик надзиратель огляделся вокруг и, никого не застав, презрительно пнул тело, сказав находившемуся рядом младшему по чину: «Klaus, vergiss nicht, das zu verbrennen… fleisch im morgengrauen!»8

День подходил к концу, надзиратели постепенно загоняли заключённых в бараки. Мария заметила, что мать тревожно прикусывает губу, стараясь не пересекаться с дочерью взглядом, будто внутри неё происходят судьбоносные колебания. Девушка списала всё на утренний случай с камнями… но на сердце у неё всё равно было неспокойно…

Когда заключённые легли спать, плотно прижавшись друг к дружке, Мария увидела, как мать болезненно смотрит на неё, как отчаянно ласкает её хлипкие волосы, как скрывает свой страх за добродушной улыбкой, вздёрнутой над гнилыми зубами… Всё это походило на сцену прощания… Чувствуя это, Мария лежала тревожно, силясь бодрствовать, но утомлённость взяла своё, и дочь заснула в материнских объятиях…

***

Проснувшись ранним утром под крик надзирателей, на грубом немецком языке призывавших подниматься, Мария не нашла матери рядом с собой. Сразу же в её сердце что-то ёкнуло, она стала пробираться между встающими заключёнными, ища пустые места, словно купавки, чтобы поставить ноги.

Выйдя на улицу, она увидела спящую около барака мать. У неё была царапина на правой щеке, с левой стороны платья свисал небольшой лоскут, колеблющийся на ветру, – в целом вид её был уставшим и… иступлённым. Раздувающиеся, как паруса ноздри, напряжённые желваки, подёргивающийся правый глаз, – всё это наложило отпечаток давящей тревоги на обтекаемое потом лицо.

– Мама, мамочка! Что с тобой? – взволнованно спрашивала девочка, расталкивая просыпающуюся мать.

– Машенька! – наконец-то сказала Татьяна Сергеевна, протирая глаза. – Ты что, испугалась? Всё хорошо. Я просто пораньше встала, чтобы… чтобы воздухом подышать!

– Мамочка, а почему у тебя платье разорвано?

– Где?

– Вот же! – воскликнула Мария, показывая на висевший кусок.

– Знаешь, наверное… наверно, когда я утром вставала, запнулась, вот оно и порвалось… Всё хорошо!

– Мама, мамочка! Я так испугалась! – проговорила, задыхаясь, Мария и обняла мать.

Обе они заплакали… Взглянув на мать, девушка заметила, что какая-то близкородственная связь, дотоле существовавшая между ними, оборвалась, что холодные материнские руки, гладившие её, отдают чужим запахом, что материнская любовь, изливавшаяся на неё все эти годы, запятнана чем-то сальным и нечистотным.

– Машенька, – начала мать, поцеловав дочь в лоб, – я слышала, как вчера вечером фрицы шептались, что завтра утром приедет немецкая комиссия, которая будет проводить опыты над детьми. Поэтому сегодня вечером, когда все зайдут в бараки, мы с тобой пойдём к забору, я открою калитку и ты выбежишь, только беги, не оглядываясь, как поле минешь, тебя встретят женщины, с ними ты до *** доберёшься, а там, глядишь, встретимся!..

– Мамочка… А ты? – спросила Мария, не задумавшись о том, когда мать успела договориться с какими-то женщинами и разработать план побега.

– А я, дружок, здесь останусь… Если нас с тобой обоих хватятся – хуже будет. А так, ты ребёнок, что с тебя взять… – грустно проговорила Татьяна Сергеевна.

– Мамочка, я без тебя не пойду! – завопила девочка, сильнее обняв мать…

– Машенька, девочка моя! – стала успокаивать её Татьяна Сергеевна. – Погоди немного, мы встретимся, слышишь, обязательно встретимся! Делай так, как я говорю тебе!

Марию трясло. Ей казалось, что мать хочет её не спасти, а избавиться от неё… Она охотнее приняла бы смерть, но со всеми, чем побег, который окончательно, как ей казалось, отделит её от матери; она ещё не понимала, каково это быть матерью, каково это бедной женщине отпускать своего ребёнка с чужими людьми, не зная, что произойдёт с ними по пути и дойдут ли они до места назначения, – но это был единственный шанс, который нельзя было упускать…

– Только смотри, никому не говори! – продолжала Татьяна Сергеевна, обнимая дочь.

– Мамочка, – сквозь слёзы проговорила Мария. – А можно… можно я Лену возьму с собой?

– Лену?

– Да, Лену… Ты её встречала, мы работаем на одной стороне… У неё маму в сорок первом убили, отец на войне, вестей никаких нет, из родных только тётка, живущая на Украине… Мамочка, я ободном тебя прошу! Мне без тебя очень плохо будет, а с Леной всяко полегче…

– Погоди! – сказала Татьяна Сергеевна, задумавшись.

Она зашла за сарай и немного погодя вернулась. Спустя некоторое время, оттуда вышел начальник лагеря, самодовольно улыбающийся и похлопывающий себя маузером по ляжке, – Мария никак не связала эти два события.

– Да, возьми с собой Лену, – сказала Татьяна Сергеевна. – Только пока не говори ей об этом. Когда всех в бараки загонять будут, её за руку возьмёшь и ко мне приведёшь…

То состояние, в котором пребывала Мария, нельзя было назвать радостным, но весть, что Лену можно было взять с собой, легла каким-то поверхностным, лёгко сдуваемым бальзамом на душу.

Весь день Мария ходила, озираясь и предчувствуя, что их план обречён на провал. Ещё её смутила одна история. Во время отдыха (который с барской руки надзиратели давали в полдень, если заключённые перевыполняли суточную норму), изработанные мужики стояли около бараков и дышали. Мимо проходил упитанный повар, нёсший булочки надзирателям, одна из них упала на дорогу, но немец прошёл, не заметив пропажи.

Тогда маленькая пятилетняя девочка с воспалёнными, гноящимися глазами, подбежала, подняв булочку, и, спрятав её за пазуху, исчезла за сараем; съев её там, она вышла обратно, не скрывая довольства на лице.

– Если повар мимо пойдёт, я ему скажу, что ты упавшую булочку съела! Он твой животик вскроет и достанет, – сказал, улыбаясь, худощавый заключённый, потирая щетину. Все вокруг нервически засмеялись.

Кровь прилила девочке к лицу, она сжала руки в кулаки и по её щекам пробежала судорога.

– Ты что! – воскликнул заключённый, подходя к девочке и пытаясь её приобнять. – Я же пошутил, глупенькая!

Но девочка отстранила его руку, продолжая стоять, насупившись.

Марии стало как-то не по себе. Она никак не могла привыкнуть к этому злому юмору, проскальзывавшему от отчаяния в среде узников.

***

Настал вечер. Взяв за руку Лену, рыжеволосую девочку, кожа которой вплотную обтягивала кости, Мария подошла к матери. Как только стемнело и на небе показалась сизоокая луна, Татьяна Сергеевна, взяв девочек за руки, довела их до обнесённой колючей проволокой железной двери, около которой подозрительно отсутствовали надзиратели с собаками.

– Мама, мама, смотри, фриц! – вскрикнула девочка, увидев тень, показавшуюся на стене смотровой башни.

– Всё хорошо, не пугайся! – спокойно ответила ей Татьяна Сергеевна.

Она приоткрыла калитку, и девочки, что есть мочи, побежали по полю, пока не встретили двух женщин с детьми, обвешанных мешками.

Они шли долго, Марии казалось – вечность. Стволы деревьев сменяли друг друга, становясь более крепкими и чёрными. Они шли, казалось, не по полям нерушимой России, а по руинам, в которых едва ли прослеживались признаки жизни… Беженцы прятались в лесах, ожидая, когда дорога опустеет от немецких захватчиков, и совершали очередную вылазку.

Проходя мимо сожжённой деревни, их заметили проезжавшие мимо немцы и открыли огонь. Женщины и дети ринулись в поле. Трава, скашиваемая пулевой очередью, в последний раз протянув кончики к солнцу, билась о землю, увязая в грязи… синичка, думавшая перелететь поле, слыша выстрелы, в ужасе устремлялась в лесную чащу, окутанную тяжёлым бременем войны… Ни в одной исторической работе не зафиксировано точное число животных, погибших от взрывов снарядов, число уничтоженных под натиском пожаров деревьев и трав, – никто не понёс за это ответственность, а ведь природа страдает не меньше человека, отдавая войне свою божественную красоту…

– Все целы? – спросила старая женщина с лицом в крапинку, рядом с которой шли два сына.

– Да! – ответила другая, с морщинистым лицом, обнимая двух дочерей.

– Всё хорошо! Мы спасены! – ликовала Мария, успокаивая дрожащую Лену.

Мария встретила мать только в сентябре 1945 года в Ленинграде, куда она приехала из *** деревни, где до этого времени жила вместе с названными женщинами, их детьми и Леной. Татьяна Сергеевна изменилась – она заметно постарела, уголки её рта понуро смотрели вниз, руки стали дряхлыми и выступившие на них зелёные вены оскверняли иссохшуюся кожу; в глазах больше никогда не вспыхивал радостный огонёк, вообще, глаза больше ничего не способны были выражать…

Мать и дочь, сидя в чудом сохранившейся квартире, в которой нужно было менять абсолютно всё: обои, мебель, окна и блокадную атмосферу, – с интересом разглядывали друг друга, ища хоть что-то неизменное в знакомых чертах, хоть что-то способное натолкнуть их на воспоминания о беззаботной и счастливой довоенной жизни… Глаза их слезились, и ничего решительно нельзя было разглядеть. Говорить они тоже не могли… Пустяковые разговоры были не к месту, они бы обесценили чувства, тревожившие их сердца, а начать обстоятельный рассказ о тех невзгодах, которые они пережили в отсутствие друг друга, было нельзя, это бы только растравило душу, – поэтому они сидели и молчали, преисполненные благодарности за эти великолепные минуты.

Поначалу Мария участвовала в восстановительных работах Ленинграда, потом она, окончив торговое училище, устроилась работать продавщицей в универмаг и там познакомилась с одним покупателем, своим будущем мужем, уставшим от жизни человеком, в которого она вдохнула новую жизнь, родив в 1949 году сына, подробное повествование о котором пойдёт далее…