- -
- 100%
- +
Толстуху эту все приметили несколько дней назад, ещё до прибытия в Столицу. Её нельзя было не заметить, во-первых, из-за её габаритов, во-вторых, из-за её экстравагантного наряда – её платье состояло сплошь из кружевных рюшечек и фестончиков, от чего она казалась гигантской ходячей подушкой, и в-третьих, она весь спектакль прорыдала густым басом, изредка прерываясь, чтобы громко высморкаться в кружевной платочек размером с простыню.
На следующий день она снова пришла на тот же спектакль – Пармен шутил, что его пьесы, видно, настолько хороши, что зрители приходят насладиться ими по нескольку раз, но все знали, что причина её любви к искусству в другом: она буквально пожирала глазами Илария, а учитывая её размеры, артисты опасались, как бы она действительно не проглотила его целиком.
И вот она появилась снова, уже в Столице, в своих неизменных рюшечках и с платком-простыней. На этот раз она вооружилась ещё и букетом, и видно, не смогла сдержать своих чувств – Иларий в этот вечер играл, и правда, бесподобно.
Что толкнуло его на поцелуй, он и сам объяснить был бы не в силах, но слишком уж она была жалкая: такая толстая, такая вся зарёванная, в этом своём дурацком платье. А вероятнее всего, она просто подвернулась ему под руку в момент его эмоционального подъёма – на спектакле и какое-то время после он часто забывался до того, что не мог вспомнить всех своих действий. А в этот раз он настолько погрузился в роль, что буквально парил на волнах вдохновения.
Но поступок этот ему, он знал, даром не пройдет: и отец, и остальные уже заочно поженили его с толстухой и вовсю планировали их совместную жизнь.
Иларий не обижался, он давно к этому привык – за три года, что они колесили по стране, таких невест у него набралось не один десяток. Просто сейчас, он считал, было время не для глупых шуток.
Он уже открыл рот, чтобы сказать Каролине что-нибудь резкое, но его остановил Пармен:
– Иди-ка лучше дровец раздобудь, а то костёр вот-вот погаснет. Потрать свою энергию на благое дело.
– Опять я! – возмутился Иларий. – Я прошлый раз приносил. Пусть Северин идёт.
Северин засмеялся:
– Да зачем нам дрова? Вон Иларий как раскалился, сейчас из него искры посыплются.
Но Пармен не оценил шутку. Он так глянул на сына, что тот дёрнулся, как от удара, и быстро вскочил. Идти пришлось далеко – все ветки поблизости были уже выбраны, да и в темноте не просто было найти деревья. Когда он вернулся к костру, то понял, что без него обсуждали положение.
Пармен тихо говорил:
– …тут его, конечно же, схватили, связали и вывели из залы. Больше тот человек, который мне это рассказывал, ничего о нём не слышал. Но я бы не надеялся на хорошее. Но самое необъяснимое, что Арн не получил и царапины, хоть стоял прямо перед убийцей и не успел даже отшатнуться.
– Превратился во что-нибудь бестелесное? – предположил Северин. – Я слышал, некоторые ворожеи умеют такие штуки делать.
– То есть Трава не подействовала? Она же должна была лишить его волшебной силы, – Урош посмотрел на Пармена. – Тебе ведь так говорили, когда её давали?
Пармен ответил не сразу:
– Всё это очень странно. Не могли нам дать негодную Траву. Она должна была лишить Арна силы.
– Но не лишила, – продолжил его мысль Урош.
– Но не лишила, – повторил Пармен и обвёл всех задумчивым взглядом.
– Может, Арн слишком силён, и на него такое не действует, – робко вставил слово Иларий. Он подложил в костёр веток и тихо присел на свое место.
– Да что за чушь! – мгновенно развернулся Пармен. – Как это не действует? Он, конечно, сильный ворожей, но он человек, не забывайте это. Человек, а не бог. Почему все считают его каким-то сверхмогучим существом! А ты даже ветки в костёр положить нормально не можешь! – накинулся он на сына. – Всё Северин должен за тебя делать.
Северин, и правда, опустившись на корточки, раздувал угли затухающего костра.
– Так значит, всё же дело в Траве? – Урош вернул Пармена к главной теме.
Пармен только пожал плечами.
– Мы так старались её привезти, – вздохнул Урош, – всё сделали отлично. И вот.
– А вы не думали, что стражники заинтересуются тем, откуда взялась Трава? Может, нам стоит поскорее уехать из Столицы? – спросила Каролина.
– Было бы жалко, – живо отозвался Урош. – Сегодняшний сбор меня очень впечатлил, даже с учётом аренды зала. А завтра будет ещё больше. Малыш сегодня был в ударе, как никогда. Весь зал рыдал поголовно. Я и сам, грешным делом, чуть не прослезился.
– Он всегда так играет, когда переволнуется, – сдержанно сказал Пармен.
– Да, я тоже это заметила, – согласилась Каролина. – Это на тебя так подействовало известие о провалившемся покушении?
– Толстуха не переживёт, если её жених уедет, – серьёзно заметил Северин.
Костерок его стараниями снова заплясал жёлтыми огоньками, он сел на своё место и продолжил:
– А вы заметили в первом ряду девушку в голубом платье? Такая милая и очень симпатичная девушка. Она не отрывала от Илария глаз весь спектакль. И потом долго не уходила. Никто не заметил?
– Я, кажется, знаю, о ком ты говоришь, – сказал Урош, – она сидела в центре, на самом дорогом месте, верно? А ты не заметил, малыш?
Иларий только пожал плечами.
– Да он во время спектакля вообще ничего не видит, – засмеялась Каролина.
– Сбор, и правда, сегодня отличный, – закрыл тему Пармен, – и хоть это для нас не на первом месте…
– Но и не на последнем! – подхватил Урош. Два старых товарища часто продолжали фразы друг за другом.
– Завтра у нас премьера, – серьёзно продолжил Пармен. Видно было, что пока остальные шутили, он обдумывал их положение. – Мы ведь специально привезли сюда «Ромула и Юлию». Погодим уезжать. Было бы обидно после такого успеха просто взять и уехать. Не думаю, что нам что-то грозит. И потом, у нас же осталась ещё Трава. И довольно много.
– Погоди, погоди! – поднял голову Урош. – Я правильно тебя понял? Ты ещё на что-то надеешься?
Все как один посмотрели на своего руководителя.
– Честно говоря, не знаю, – признался он, – но не хочется так вот просто сдаваться.
– Но что же мы можем сделать? – в Каролине надежда боролась с отчаянием, – Арн ведь теперь выйдет из замка только через год.
– А если пробраться в замок? – осторожно спросил Иларий, глаза его загорелись.
– Вот тебе ведро, принесёшь воды, – живо откликнулся на его предложение Пармен. – Твоя очередь мыть посуду.
– Я вчера мыл, – возразил Иларий, но уже без прежнего энтузиазма.
– Молодец! Должна же от тебя быть какая-то польза, – похвалил любящий отец. – Да и твоей толстушке не нужен муж лентяй.
Иларий надулся, но ведро взял.
– А действительно, может, есть какой-нибудь способ проникнуть в замок? – спросил Урош.
Пармен вздохнул:
– В замке нет ни одной двери. Кто-нибудь из вас умеет ходить сквозь стены? Без этого туда не проникнуть.
– Притвориться приказчиком из лавки? Вроде доставка продуктов, – неуверенно предложил Северин, – что-то он ведь должен покупать в городе. Сами говорили, что он обыкновенный человек, значит, еда ему нужна.
Пармен покачал головой:
– С этим вообще всё неясно. Да и, скорее всего, ему поставляют продукты проверенные поставщики.
– Надо выяснить, – сказал Урош, – давай я завтра пройдусь по лавкам купцов. Поспрашиваю осторожненько.
– Это можно, – кивнул Пармен, – не сидеть же сложа руки. Но учтите, что за все эти годы в замок не проникал ни один человек.
– Совсем никто? – удивилась Каролина.
– Нет. Ни разу. Вот такие у нас шансы.
– Так что же – год ждать! – не удержался опять Иларий. – А наш Король? Вы о нём подумали? Ещё год в изгнании!
– Ты ещё здесь? – рассердился Пармен.
Иларий сверкнул на него глазами и обиженно убрёл со своим ведром в темноту.
– Пармен! – укоризненно сказал Урош.
Но тот не обратил на него внимания.
– Так, пора спать. Завтра премьера. Каролина, давай с утра проверим ещё раз костюмы. И до обеда репетиция.
– Пармен, ты уверен, что «Ромула и Юлию» можно играть в Столице? – осторожно спросила Каролина. – Это уже не провинция, здесь стражники не такие тупые.
– Мне тоже, честно говоря, страшновато, – поддержал её Урош, – по сравнению с другими твоими пьесами эта уж очень…
– Откровенная, – присоединился к ним Северин.
– Да, точно, – Урош говорил мягко, но, несмотря на это, и его голосе чувствовалась решительность, – и может, всё-таки уберём тот монолог, в котором император клеймит военачальника. Уж очень прозрачные намеки. Даже дурак догадается, кого мы имеем в виду.
Пармен слушал их внимательно, слегка наклонив голову. Видно было, что он напряжённо думает.
– Но в конце концов, мы вернулись в Древию для того, чтобы напомнить людям об их законном Короле. Хотя, с другой стороны, погореть из-за одного монолога было бы глупо. Считаете, он на самом деле слишком откровенный?
Все закивали.
Пармен вздохнул. Он знал, что они примут любое его решение – он был для них безоговорочным авторитетом – и именно поэтому боялся ошибиться, тем более, что от его выбора зависела не только жизнь людей, которые ему доверяли, но и всё их дело, которое он ставил превыше всего.
– Что-то устал я сегодня, – признался он. – Утро вечера мудренее. Давайте с утра ещё раз это обсудим.
Все стали подниматься. Сегодняшний день выдался на редкость трудным: они ожидали, что он станет переломным, что с него вся их жизнь пойдёт по-другому, но ничего не поменялось, и завтра им придётся продолжать делать то, что они делали вот уже три года. И снова ждать, ждать, ждать.
ГЛАВА ШЕСТАЯ,
в которой великий и славный Король Древии Яков Восемнадцатый наконец решается действовать (хотя потом он об этом сильно пожалеет).
Дверь в королевскую спальню приоткрылась, и, осторожно ступая по коврам, вошёл Глен с подносом. На большом, грубо сколоченном столе стояли блюда с остатками завтрака, и он сразу направился туда.
Спальня Короля Якова была огромной, но несмотря на это, света в ней было очень мало – узкие окна, похожие на бойницы, почти не пропускали внутрь солнце.
По сути, окна и были бойницами, ведь замок, одолженный Якову на время изгнания услужливым родственником, строился именно как крепость. Расположенный на острове, он должен был стать форпостом защиты владений услужливого родственника, а вернее, его предков, от врагов со стороны моря.
Но тот, кто проектировал этот замок, был, видимо, плохим стратегом – за более чем сто лет с момента его постройки никто так и не покусился на эту часть владений. Да, к слову сказать, если бы и захотел покуситься, спокойно обошёл бы остров с любой стороны – переть в лоб на замок стал бы лишь какой-нибудь любитель сложных штурмов, да и то только ради самого процесса – никакой ценности для завоевателей остров не представлял.
Сначала здесь селились какие-то люди в извечной человеческой надежде, что «там» всегда лучше, чем «здесь». Но они довольно быстро распростились со всеми иллюзиями и вернулись на материк. А замок и прилегающие к нему владения много лет пустовали, давая приют лишь разбойникам, скрывавшимся от закона, и дожидаясь, видимо, когда какой-нибудь из родственников хозяина окажется изгнанником, нуждающимся в приюте.
Можно догадаться, что уютным такое место назвать было трудно. И за семнадцать лет, что провели здесь лишённые своей страны поселенцы, уютнее оно не стало.
Сначала Король Яков и его приближённые были уверены, что остров будет их прибежищем совсем недолго, – и поэтому не особенно заботились о его обустройстве. Потом они надеялись, что скоро покинут это место, – и поэтому не пытались привести его в обжитой вид. Ну а со временем они так привыкли к тому, что их окружало, что уже и не замечали, насколько убого все выглядит.
Глен тихо убирал со стола, стараясь не потревожить своего Короля, заснувшего в кресле возле окна. Яков полулежал, уронив голову на вытянутую руку. Время после завтрака меньше всего подходит для сна, но распорядок дня Короля в изгнании был таким бестолковым, что вернее было бы назвать его «беспорядком дня».
Глен поднял тяжёлый поднос и как мог бесшумно направился к двери, но его остановил голос Якова – оказывается, он всё-таки не спал.
– Глен!
– Да, ваше величие.
– Глен, я не могу так больше. Я больше не выдержу.
Это Глен слышал уже семнадцать лет, но накануне в замок пришла весть, что покушение на Арна провалилось, поэтому Король вполне резонно рассудил, что имеет полное право на депрессию, и замкнулся в себе и своих покоях, не допуская к себе никого, кроме верного Глена. Но, честно говоря, никто и не рвался его посетить.
Глен уважал право своего господина на депрессию – да, по сути, других прав у того и не осталось – и превратился в молчаливую тень: бесшумно приносил еду (аппетит у Короля не пропал), беззвучно убирал посуду. Он знал, что скоро Якову надоест роль бессловесного затворника, и оказался прав: Король отомкнул свои уста. Это счастливое обстоятельство застигло Глена очень невовремя: он уже отошёл довольно далеко от стола, чтобы поставить свою ношу обратно, и теперь ему приходилось поддерживать не только королевскую депрессию, но и тяжеленный поднос. А силы были уже не те – Глен был значительно старше своего патрона. И всё же он не мог бросить ни одно, ни другое.
– Ваше величие, у Пармена ещё осталась Трава, – довод был слабый, но единственный – больше в утешение сказать было нечего.
– Предлагаешь подождать ещё год? А если опять не получится, то ещё. И ещё. И у кого может получиться? Ведь тот человек был лучшим, верно? Что с ним, кстати? Есть сведения?
– Сведения неутешительные, ваше величие, – Глен прислонил поднос к груди, чтоб было полегче. – Он не выдержал допроса с пристрастием. Его больше нет на этом свете. Но он никого не выдал, ни слова не произнёс.
– Ему и не надо было ничего говорить, – мрачно сказал Король. – Арн и так прекрасно догадался, чьих это рук дело. Глен, скажи, он вообще человек?! Он вообще смертный?
– Несомненно, ваше величие, – Глен прикинул расстояние до стола, но сдвинуться с места не посмел. – Просто он действительно очень сильный ворожей. Боюсь, что без помощи ворожбы нам его не одолеть.
Король взглянул на верного слугу с такой болью во взоре, что Глен на миг забыл про поднос.
– Ты про Селена?
– Это вам решать, ваше величие, но если и есть ворожей, сопоставимый по силе с Арном, то это только Селен.
Король задумчиво кивал:
– Да, знаю, знаю.
Он встал и принялся ходить кругами по своей непомерно огромной и непомерно мрачной спальне.
– Так ты считаешь, надо принять предложение Селена? Он больше не разрешит мне оттягивать с ответом. В последний раз он очень разозлился.
– Я не вправе вам советовать в этом вопросе. Никто, кроме законного монарха, не вправе распоряжаться его владениями. Решать только вам, – на самом деле, Глен сейчас отдал бы целое королевство за возможность поставить куда-нибудь поднос.
Слово «решать» всегда пугало Короля. Решать-то он и не умел. Но при этом понимал, что решать надо. И немедленно. Иначе он до конца жизни проторчит на этом проклятом острове.
– Пожалуй, если я откажусь, Селен, и правда, найдёт другого претендента на мой трон, – рассуждал Яков. – Он хочет непременно вернуть себе пост Верховного Ворожея Древии, а без законного Короля это невозможно. Но с чего он так уверен, что Арн откажется от власти?
– По словам Селена, он собирается предложить Арну какую-то сделку, – напомнил Глен.
– Намёки! Таинственность! Он хочет подвергнуть мою жизнь риску, но не хочет посвятить меня в свои планы! Семнадцать лет он сидел в своих владениях и почти не показывался мне на глаза – и вдруг! Что такое произошло, что он так спешит в Древию?
Яков тяжело думал. Раздумья его были так тяжки, что, казалось, причиняли ему физическую боль. Он смотрел на Глена и вдруг отчётливо осознал, что должен найти выход прямо сейчас. Или он навсегда завязнет в этом состоянии неопределённости. А решение было лишь одно. Как ни крути.
– Глен.
– Да, ваше величие.
Король долго молчал, глядя на своего слугу. Тот был как-то неестественно напряжён. Видно, тоже волновался.
Пора положить этому конец!
– Глен, пошли немедленно за Селеном. Скажи, я жду его сегодня же. Сегодня же!
Глен облегчённо вздохнул и почти бегом направился к двери. Глядя, как он выходит, Яков подумал:
– Ну, вот и всё. Жребий брошен. Обратного пути нет.
Внутри у него что-то болезненно сжалось. Но он сказал вслух:
– Я скоро вернусь домой в Древию. Всё будет отлично. Я вернусь победителем. Фанфары!
За дверью раздался грохот.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ,
в которой артисты попадают в безвыходную ситуацию, которая оборачивается неожиданной удачей.
Когда Дарина вернулась домой из театра, у неё было звёздно-лунное настроение, и поэтому первое, что она сделала, оказавшись в своей комнате, это создала себе соответствующую атмосферу. Она не любила указывать замку что-то конкретное, ей больше нравилось предоставлять ему самому уловить её настроение. Поэтому, дождавшись, когда её Отражение войдёт в зеркало и синхронизируется с ней реальной, она не стала открывать глаза и позволила себе прочувствовать всё, что пережила недавно: и восторг, и сладостные слёзы, и волнение, и влюблённость. А когда открыла глаза, комната была залита ровным лунным светом, и звёзды тускло мерцали за окном.
На месте широкой террасы, на которой она днём читала книгу, теперь была массивная мраморная лестница, спускающаяся в таинственную темноту летней ночи. Похоже, ночь, и правда, была летняя. Не было и намёка на мороз, царивший за пределами замка. Дарине сейчас хотелось тепла и уюта, и замок отлично угадал её желание.
Уже выходя из комнаты, Дарина заметила недалеко от двери накрытый стол – невидимые слуги, как всегда, позаботились об ужине – и не смогла пройти мимо: сложила на поднос целую гору всяких вкусностей. Медленно спускаясь в манящую ночную прохладу, она подумала, что не хватает только вязаной шали – и, конечно, тут же нашла её на перилах.
Мраморные ступени уводили в парк с цветущими кустарниками и невысокими, но частыми деревьями, отчего казалось, будто ныряешь в бездонное море зелени. Погружённая в свои переживания, девушка и забыла, что собиралась проведать отца.
Пройдя по узкой тропинке, Дарина обнаружила чудное местечко – небольшой деревянный столик и широкую скамью с резной спинкой возле него. Она немедленно поставила на стол поднос, разулась и уселась, поджав под себя ноги. Уютно закутавшись в шаль, она посмотрела на звёзды. Теперь можно было заняться главным, тем, ради чего она сюда пришла, – размышлениями.
Обдумать предстояло многое. Театральный опыт её был немалым, но это чувство щемящей боли от того, что спектакль закончился, она испытала впервые. Этот спектакль был на самом деле особенным, не таким, как те, что она видела раньше. И не потому, что она влюбилась. Влюблялась она и прежде. Даже, честно сказать, редко случалось, чтоб она после понравившегося ей спектакля не влюбилась в кого-нибудь из артистов. Зачем же ходить в театр, если ни в кого не влюбляться?
Но сегодня произошло что-то из ряда вон выходящее. В какой-то момент спектакля в её душе вдруг сверкнула молния, сверкнула очень ярко, обозначив что-то новое и важное. Но когда это было, и что это было – она не могла вспомнить. Оно скрылось в вихре других впечатлений.
И теперь Дарина пыталась поймать это ощущение по горячим следам, пока оно не затерялось в дебрях памяти, не растворилось во времени, не скрылось под слоем других эмоций и чувств.
Когда она почувствовала это? Она перебирала в памяти весь спектакль. Много было приятных моментов. Но нет, всё не то.
Когда же? После спектакля? Что было после? Аплодисменты. Слёзы. Цветы. Цветы? Почему на слове «цветы» стрелочка её «эмоционального барометра» дрогнула?
Дарина вспомнила смешную толстушку, не сумевшую сдержать своих эмоций. Внутри ёкнуло. Оно? Но причём здесь эта толстушка?
И тут Дарина поняла.
Слёзы. Цветы. Поцелуй.
Толстушка была нелепая и жалкая. Но она прикоснулась к Нему, ощутила своими губами его тёплые губы.
А Дарина стояла Отражением – могла видеть и слышать. НО НИЧЕГО НЕ ЧУВСТВОВАЛА. Даже если бы она решилась подарить своему кумиру букет, её руки не почувствовали бы тепло его рук. Отражение видело и слышало всё вокруг себя, оно даже умело прикасаться к предметам, брать их в руки, но кроме зрения и слуха, другие чувства были ему недоступны. Запах цветов, тепло солнечных лучей, обжигающий холод воды родника, сладость первой садовой ягоды – всё это было за гранью его восприятия.
И впервые Дарина поняла, что другие зрители были там. Все. Кроме неё. Её ТАМ не было. Она сидела в своём кресле в своей комнате и смотрела спектакль издалека. Если бы когда-нибудь изобрели прибор, по которому можно было смотреть и слушать всё, что происходит в мире, то похоже было, что она сидит перед этим прибором, спектакль видит и слышит, но не принимает в нём участия. Конечно, она уловила всё содержание пьесы, испытала в нужных местах все положенные эмоции, смеялась, когда было смешно, и плакала на трогательных моментах.
Но теперь она вдруг поняла, что ЭТО ВСЁ НЕ ТО!
Совсем не то.
Люди, по-настоящему сидящие в зале, ощущали всё по-другому.
Они участвовали в этом.
А она?
Она только наблюдала со стороны.
Об этом Дарина никогда раньше не задумывалась. Она довольно часто выходила в город, и всегда только Отражением. И её это вполне устраивало. Она гуляла по шумным площадям, любовалась городскими парками и красивыми постройками, заглядывала в лавки купцов и с упоением выбирала себе обновки. И всегда ощущение было таким, будто она на самом деле там присутствует.
И вдруг.
Что же произошло?
Один шутливый поцелуй – чужой, но настоящий – неожиданно выбил почву у неё из-под ног. И вот она сидит под чудесным, ей же созданным звёздным летним небом и пытается найти себя – и не может.
Она чувствовала, что надолго (а вдруг навсегда?) осталась в том сказочном месте, куда (вот парадокс!) и не ходила по-настоящему. Её мысли, её чувства, её эмоции до сих пор были в том театре, и она никак не могла вернуться домой. Что ей было делать? Выход был один: пойти в театр не Отражением. От этой мысли захватило дух. Она ещё никогда в жизни не покидала замок – отец ей строжайше это запрещал. И сейчас была уверена, что ни за что не решится. И всё же…
До завтрашнего спектакля ещё целая ночь и почти целый день. Она пойдёт обязательно, тем более, что обещали премьеру.
Но вот КАК она пойдёт?
Звёзды медленно гасли – потухало и её возбуждение. Что же будет завтра? О Боги, что будет завтра?!
А назавтра к вечеру она очень спокойно собралась, надела новое платье, передала с Пушистиком отцу, что ушла в театр, даже нарвала в своей оранжерее чудный букет. Посадила в кресло своё Отражение – и вышла из замка. Сердце её колотилось как бешеное, дыхание останавливалось, Дарина знала, что замешкайся на секунду – и она ни за что не решится выйти. И она не позволила себе замешкаться.
Возле замка, как всегда, было пустынно. Она, естественно, вышла с большим запасом времени и могла не торопиться. Но сегодня ей важно было не только не расплескать своё предвкушение, но и сполна погрузиться в мир новых ощущений. Она шла знакомой дорогой – но всё вокруг было такое незнакомое!
Выйдя из замка, она вдруг почувствовала, что на улице очень-очень холодно. На земле по-прежнему лежал снег, а воздух был по-зимнему жёстким. Сегодня утром отец, как всегда, заходил к ней, но ничего необычного в его поведении она не заметила, попробовала спросить про мороз, но он лишь отшутился. Дарина подумала, что раз отец не хочет делиться с ней своими неприятностями, то не стоит и настаивать, тем более что она совершенно не разбиралась в его государственных делах. Девушка поплотнее закуталась в плащ и прибавила шаг.
На улице стали понемногу попадаться прохожие. Увидев первого человека – угрюмо бредущего ей навстречу мастерового в засаленной куртке, Дарина неожиданно для себя так испугалась, что чуть не побежала назад. Мастеровой прошёл мимо, скользнув по ней ленивым взглядом, а она никак не могла перевести дух от страха. Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы продолжать путь. Но вскоре она убедилась, что нисколько не интересовала спешивших по своим делам горожан, и понемногу успокоилась. Однако незнакомое ей внутреннее напряжение не покидало её до самого возвращения в замок.
Когда Дарина свернула на следующую улицу, дорогу ей перебежал большой мохнатый пёс и как-то подозрительно посмотрел на неё. Раньше она его бы и не заметила, но сейчас вдруг вновь испугалась – она видела не один раз, как бродячие псы ни с того, ни с сего набрасывались на прохожих, но тогда её это не волновало – Отражению не грозят никакие опасности. Однако, пёс, видно, спешил по какому-то важному делу и стремительно скрылся в переулке, не обратив на неё ни малейшего внимания. Девушка выдохнула. Она оглянулась – замок был ещё не далеко, не вернуться ли? Время позволяло: она бы успела поменяться с Отражением местами и дойти до театра. Немного поколебавшись, она всё же пошла дальше.