Тётка с багажом, или билет в молодость!

ПРОЛОГ

Тоня терпеть не могла, когда всё шло не по плану. А последние сутки только и делали, что шли именно так. Или даже хуже.

С утра, без звонка, сестра с племянником явились. Полтора часа пили её кофе и вешали лапшу про «общее семейное дело» и «ты же нам не чужая». Но переводить с бытового на человеческий Тоня умела давно: «отдай нам свою квартиру, старая дура, мы её продадим, а тебе спасибо скажем». Поэтому и послала их культурно, но со вкусом. Не оценили. Сестра ушла с каменным лицом, а племянник на прощание хлопнул дверью так, что штукатурка посыпалась.

— И за что мне такое счастье? — спросила Тоня у пустой кухни. Кофе допила уже холодным, потому что выливать жалко, а кипятить новый — лень. Кружку отодвинула, упёрлась локтями в стол и уставилась в окно. — Всю жизнь на них горбатилась, квартиру эту, считай, из-под земли достала, а теперь — «отдай». И не стыдно им? Хотя чему я удивляюсь, стыд — это вообще не про нашу родню.

В голове вдруг некстати всплыло: дожила до пятидесяти двух, из родных душ — только кошка Муська и подруга Маринка, которая вечно в своих фэнтезийных мирах обитает. Вот уж у кого жизнь удалась: драконы там, эльфы, всё по-честному — зло наказуемо, добро вознаграждено. А у неё что? Родственники врагов страшнее.

От обиды и злости на саму себя Тоня психанула окончательно. Собралась на съезд историков, тему же интересную обещали — «Промышленное наследие губернии в архивах XIX века». Её тема. Люди свои. А значит, надо ехать. Прямо сейчас. К чёрту этих квартирных вымогателей.

Кошку ловила по всей квартире минут двадцать. Муська, чуя неладное, забилась под ванну и выдавать себя отказывалась категорически. Пришлось лезть с фонариком, ругаясь так, что, если бы соседи услышали, наверняка вызвали бы санитаров.

— Сиди, не дёргайся! — рыкнула Тоня, когда кошка, уже засунутая в переноску, попыталась выпростать лапу обратно. — Сама виновата, что я тебя тащу. Кто прошлый раз мне все обои в коридоре подрал? А провод от торшера перегрыз? То-то же. Вот и езжай со мной, раз одна оставаться не умеешь.

В суматохе она, конечно же, забыла зарядить телефон. И заправить машину тоже забыла. Но ничего страшного: бензина ещё на полста километров, а до города меньше тридцати. Доедет как-нибудь.

Не доехала.

Навигатор в телефоне сдох через десять минут после выезда. Тоня глянула на экран, чертыхнулась и отбросила трубку на пассажирское сиденье.

— Ну и чёрт с ним, — сказала она вслух. — Примерное направление я знаю. Туда, потом налево, потом прямо, а там и указатель должен быть. Я иду медленно, но зато я никогда не двигаюсь назад, как тот президент...

Ключевое слово тут — «примерно».

Дальше было как в том анекдоте: «Поверните налево, если сможете». Асфальт кончился. Началась грунтовка, потом гравийка, потом просто колея. Развилки без указателей появлялись с завидной регулярностью, и каждая следующая выглядела менее гостеприимно, чем предыдущая.

— Твою ж дивизию, — ругалась Тоня, то сбрасывая газ, то вжимая педаль в пол на особо топких участках. — Ну кто так ездит, а? Овца старая. Телефон сел, бензин на нуле, кругом лес. И что будешь делать, идиотка?!

Муська в переноске на заднем сиденье возмущённо мявкнула.

— Молчи, — огрызнулась Тоня, покосившись в зеркало. — Сама виновата, что с собой потащила. Считай это тебе за все пакости, которые ты дома творила. Что? Мяу, то не ты была? Да кто бы сомневался.

Она уже почти смирилась с мыслью, что придётся ночевать в лесу, когда колея неожиданно вывела к железнодорожному переезду. Старый, давно не крашеный знак «Берегись поезда» стоял криво, покосившись набок. Ни шлагбаума, ни светофора, ни даже намёка на цивилизацию. Глушь непролазная.

Тоня остановилась, выглянула в окно. Слева и справа — лес, чёрный, густой. Тишина стоит такая, что уши закладывает. Ни поезда, ни души.

— Ну хоть здесь повезло, — буркнула она и аккуратно тронулась вперёд, на рельсы.

Машина проехала метра два, чихнула и заглохла. Прямо посередине.

— Да ёбаный в рот!

Тоня дёрнула ключ зажигания. Раз, два. Стартер заскрежетал, мотор пару раз кашлянул и умер. Ещё попытка — то же самое.

— Ну давай же, сука, заводись! — Она вдавила педаль газа, провернула ключ до упора. Мотор чихнул в последний раз и затих окончательно. Навсегда, как показалось.

В тишине было слышно, как где-то вдалеке каркнула ворона. Или не ворона — Тоня уже ничего не соображала от злости.

Выскочила из машины, хлопнув дверью так, что Муська в переноске испуганно взвизгнула. Оббежала капот, открыла и уставилась на двигатель как баран на новые ворота. Воздушный фильтр она поменять могла. Масло долить — пожалуйста. Даже свечи, если очень нужно, перекрутит. А тут — просто железка, которая не работает. С таким обычно помогают мужики, которых она раньше ловила на трассе, голосуя. А тут кого поймаешь? Медведя?

— Ну и что ты на меня смотришь? — спросила она у двигателя, на всякий случай подёргав все шланги, что попались под руку. — Я тебя рожала, что ли? Молчишь? И правильно, тебе же легче.

Плюнув на бесполезное железо, захлопнула капот. Вовремя вспомнила, что стоит на рельсах. На переезде. Пусть заброшенном, но мало ли. Решила сначала убрать машину с путей, а потом уже решать, что делать дальше.

Обошла, упёрлась руками в багажник, ногами втопталась в гравий. Толкать — так толкать.

— Сестру бы сюда, с её сыночком, — пропыхтела Тоня, наваливаясь всем телом. — Вместе бы толкали. Идеальная семейная терапия. Сто пудов бы сдвинули, козлы.

Машина даже не шелохнулась. Ни на сантиметр. Словно приросла к рельсам.

Тоня выпрямилась, вытирая пот со лба. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось, а во рту пересохло так, что язык к нёбу прилип.

— Твою ж дивизию, — выдохнула она, оглядываясь. — И почему я не баба с конём? И поехать, и вытащить...

Она не договорила.

Вдалеке раздался гудок. Низкий, протяжный, какой-то бесконечно долгий.

Тоня замерла.

— Бля, — выдохнула одними губами.

Гудок повторился, гораздо ближе.

— Бля-а-а...

Она снова навалилась на багажник, теперь уже не думая о силе, о технике, вообще ни о чём, кроме одного — сдвинуть эту проклятую железяку с места. Ноги скользили по гравию, руки немели, но машина стояла как вкопанная.

В салоне заголосила Муська.

Тоня рванула к задней двери, распахнула. Кошка в переноске металась, билась о стенки, орала дурным голосом. От её метаний переноска завалилась набок и зацепилась ручкой за ремень безопасности.

— Сиди, дура, сейчас! — Тоня сунулась внутрь, схватила переноску, дёрнула. Та не поддалась.

— Да твою ж мать!

Она рванула сильнее, уже не чувствуя рук, не видя ничего, кроме этой проклятой пластиковой клетки. Ремень натянулся — и вдруг, чудо, дверца переноски щёлкнула, отскочила. И Муська, словно только этого и ждала, серой молнией вылетела наружу и пропала в кустах.

— Муська! — заорала Тоня ей вслед, но в ответ услышала лишь ещё один гудок. Совсем близко. Оглушающе.

Она подняла голову.

Морда тепловоза заполняла собой всё — небо, лес, рельсы, саму жизнь. Железная стена, летящая на неё со скоростью, которую даже не осмыслить. Визг колодок, скрежет металла, воздух, ставший плотным, как вода.

Тоня не успела ни зажмуриться, ни даже вздохнуть.

И в ту долю секунды, когда мир сжался до одной чёрно-красной точки, в голове пронеслось почему-то не «сейчас умру», не «Муська», а совсем другое, до смешного обыденное:

«Ну бля я же не Каренина»

ГЛАВА 1. В чужом купе

Воняло перегаром. Сладковатым, винным, с кислой ноткой — Тоня этот запах узнала бы из тысячи, сама такой выдавала в молодости после корпоративов. Только сейчас он бил в нос откуда-то сверху, снизу, со всех сторон, въедался в волосы, в одежду, в горло. Казалось, сама кожа пропахла этим дешёвым пойлом.

Открыла глаза и тут же зажмурилась — солнечный луч, отразившись от чего-то блестящего, полоснул по зрачкам. Голова гудела тупой, тяжёлой болью, будто внутри поселился пьяный кузнец и методично бил молотом по вискам. Во рту стояла сушь такая, что язык прилип к нёбу, и казалось, всю ночь она жевала наждачную бумагу. И горло саднило — словно её действительно тошнило, и не раз.

Попыталась сесть и поняла, что не может вздохнуть. Что-то жёсткое, с металлическими вставками, сдавило рёбра, впилось под грудь, не давая лёгким расправиться. Каждая попытка вдохнуть натыкалась на железную хватку.

Корсет. Твою мать, корсет!

— Твою мать! — выдохнула она сипло, и голос прозвучал чужим — молодым, звонким, с хрипотцой.

— Очухались-с, — раздалось справа. Голос ледяной, но с убийственной вежливостью, от которой зубы сводило. — А я уж начал беспокоиться, не прикажете ли врача вызвать.

Тоня повернула голову. Шея затекла, позвонки хрустнули, словно старые половицы. В кресле у окна, за которым что-то мелькало — леса, поля, а вдали железнодорожная будка, чёрт побери, тот самый поезд что ли?! — сидел мужчина во фраке. Идеальный пробор, холёное лицо с резкими скулами, но под глазами залегли тени, а на скулах желваки ходили, выдавая с трудом сдерживаемое раздражение. На неё не смотрел. Вроде как читал что-то на прямоугольной пластине с экраном, которую держал тонкими аристократическими пальцами. Свет от экрана делал его лицо бледным, почти фарфоровым.

— Где кошка? — спросила Тоня то, что первым пришло в голову. Голос снова прозвучал чужим, но вопрос был важен. Муська вылетела в кусты, это она помнила.

Мужчина медленно поднял на неё взгляд. Глаза злые, уставшие, с красными прожилками. Пластина легла на подлокотник, пальцы замерли.

— Прошу прощения?

— Моя кошка. Муся. Где она?

Он отложил пластину, встал. Тоня только сейчас заметила, как тесно в купе: два дивана напротив, узкий проход, чемоданы под сиденьями. Мужчина прошёлся по свободному пространству — три шага туда, три обратно. Пол под его ногами не скрипел, но каждый шаг отдавался в висках. И остановился, глядя сверху.

— Сударыня. — Голос стал тише, но от этого не менее опасным. — Я тащил ваше бесчувственное тело от самого перрона. Я имел честь наблюдать, как вас рвало в кустах перед посадкой. Я объяснял проводнику, что вы просто переволновались перед встречей с женихами, а не приложились к бутылке. И теперь вы изволите спрашивать меня о какой-то кошке?

Тоня моргнула. Офонареть!

— Меня рвало?

— И не единожды. — Холёный говорил это сквозь зубы, каждое слово отточено, будто он отчитывался перед императором. — Если это способ привлечь моё внимание, осмелюсь заметить — вы его недооценили.

Договорив, резко отвернулся и снова заходил по комнате. Фалды фрака разлетались, ботинки глухо стучали по половицам. Тоня проследила взглядом: три шага туда, три обратно. Три туда, три обратно. Как маятник.

Выдохнула и рывком села, игнорируя хруст корсета. Дышать легче не стало. Наоборот, после резкого движения металлические вставки впились в рёбра с новой силой. Опустила глаза в поисках причины и чуть не поперхнулась, глядя в обширное декольте, в котором имелись такие две стратегические выпуклости, что Маринка увидев - от зависти удавилась бы. Размер четвёртый не меньше. Подруга уже лет семь собирала себе на пластику груди. А Тоня вон сидит и смотрит, как всё это великолепие ещё чуть-чуть — и вывалится наружу, прорвав тонкую преграду кружев и края платья.

В пору хвататься за сердце. Но подняла руку и уставилась на неё с не меньшим потрясением.

Молодая. С маникюром. Пальцы длинные, тонкие, кожа бледная, почти прозрачная, без единой морщинки, без вен, которые она привыкла видеть. На безымянном — кольцо с зелёным камушком, на указательном — ещё одно, с голубым. И вторая рука, кстати, такая же. Едрён батон!

— Это не мои руки, — просипела она. Голосу по-прежнему не хватало воздуха, слова выходили с хрипом.

Но её всё-таки услышали. Мужчина остановился. Посмотрел на неё. Свет из окна падал на его лицо, и Тоня увидела, как дёрнулась щека — скула напряглась, желвак обозначился резче.

— Простите?

— Руки. — Тоня протянула их вперёд, словно предъявляя вещественное доказательство. — Они не мои! У меня другие были. Старые. С венами, с пигментными пятнами. И ногти я не красила, потому что в архиве с документами работать.

Холёный на пару мгновений замер, и вежливость на его лице дала такую трещину, что Тоня явственно увидела: он решает, шутит она или окончательно спятила. Потом снова подошёл ближе. Наклонился. От него пахло дорогим одеколоном — резким, с хвойными нотками, — и злостью. Которая в свою очередь пахла горячим металлом и потом, хотя мужчина и не вспотел.

— Кира, — сказал он тихо, но всё так же вежливо, и в этом шёпоте было что-то угрожающее. — Если вы решили продолжить спектакль, позвольте вас заверить: я не расположен в него играть.

— Какая Кира? — Тоня дёрнулась, пытаясь подняться, но не рассчитала. Нога в туфле на высоком каблуке подвернулась, и она рухнула обратно, только боком. Сзади что-то выпирало, мешало сесть нормально, но что именно — она не понимала. От дурацкой ситуации, от боли в рёбрах, от чужого тела, которое никак не хотело слушаться, нервы сдали окончательно. — Я Тоня! Антонина! Мне пятьдесят два! Я историк! У меня кошка Муся и сестра-стерва!

Холёный тут же выпрямился, будто его пружиной подбросило. Сложил руки на груди. Подальше от женской истерики. На лице — маска ледяного спокойствия, но под ней, Тоня видела, кипело.

— Весьма убедительно. — Голос сухой, как осенний лист. — Новый образ для Сферума? «Я не я»? Ваши подписчики, несомненно, оценят.

— Да какой Сферум, ёб твою мать! — Тоня вцепилась в край дивана, снова пытаясь подняться, или хотя бы выпрямиться, чтобы не валиться титьками вперёд перед чужим мужиком. Корсет трещал, каблук скользил по коврику. — Я только что под поезд попала! Рельсы, переезд, кошка! А теперь я здесь, в этом и с сиськами, не моими!

Она окончательно задохнулась. Воздух не шёл, лёгкие отказывались работать, и она уже молча продолжила попытки подняться. Лишь бы не сдохнуть в этом чёртовом корсете! Лишь бы не упасть лицом вниз перед этим князем, чтоб его.

Пока она боролась с не своим телом, мужчина достал из кармана платок. Белый, накрахмаленный, сложенный треугольником. Брезгливо, словно на него попала слюна изо рта Тони, тщательно вытер руки. Каждый палец отдельно, не торопясь. Потом максимально аккуратно и медленно сложил платок обратно, уголок к уголку. Убрал в карман. И когда заговорил, женщине показалось, что в купе температура разом понизилась на пару, а то и десяток градусов.

— Сударыня. Мне решительно всё равно, что вы там приняли. Но... Через час мы прибываем в Звениград. Там вас ожидают два других жениха, Наблюдательный совет и ваш дядюшка, который только и мечтает, чтобы вы провалились. Если вы явитесь туда в таком виде и с такими речами — вы проиграете всё. А вместе с вами проиграю и я. Поэтому будьте любезны, возьмите себя в руки и следуйте моим указаниям, если уж не в состоянии думать адекватно самостоятельно.

Оскорблённая Тоня бросила на него злой взгляд — и подавилась ответом. Красивый. Чёрт возьми, краси-и-ивый. Тёмные волосы зачёсаны назад, скулы острые, глаза серые, как сталь. Вежливый до оскомины, упорный, явно не шутит. И этот взгляд — сверху вниз, с лёгким презрением и усталостью. Так смотрят на нашкодивших детей, которых надо наказать, но лень.

— А ты кто? — выдохнула она, сдаваясь. Дышать всё ещё было трудно, но хотя бы паника отступила.

Ледяной аристократ чуть склонил голову. Жест получился почтительный, но глаза остались холодными.

— Князь Святослав Северский. Ваш жених. Один из трёх. И, как понимаю, единственный, кто сейчас может спасти вашу шкуру.

Тоня помолчала, потратив ещё несколько минут на то, чтобы подняться. Получилось. Держась рукой за край дивана, на котором она, оказывается, лежала, она максимально спокойно встретила взгляд как его там, князя?

— Мне надо в туалет.

— Что? — Кажется, это был не тот ответ, который ожидал холёный князь Северский.

Тоня закрыла на секунду глаза, переводя дух, и повторила, разделяя слова, будто разговаривала с иностранцем:

— В туалет, говорю. Отлить. Можно?

Князь поджал губы. В глазах мелькнуло что-то — то ли раздражение, то ли облегчение, что разговор перешёл в бытовое русло. И указал за её спину:

— Дверь в конце купе. Прошу.

Купе?! Тоня ещё раз огляделась. Они с князем действительно находились в купе. Только сейчас она узнала интерьер. Видела такие на фото в архивах: деревянные панели, бронзовые канделябры, бархатные обивки, тяжёлые шторы на окнах. Элитно, красиво и несовременно. Блин, да что такое?!

Сосчитав до десяти, Тоня выдохнула и двинулась в указанном направлении. Юбка сзади выпирала чёрт-те-чем, каблуки, которых она не носила десятилетие не меньше, грозили переломом ног, при каждом вдохе грудь подпирала подбородок и мешала дышать. Ковровая дорожка под ногами глушила шаги, но где-то там, за стенами купе, слышался мерный стук колёс — ровный, убаюкивающий. И голоса. Соседи? Проводники? Тоня не стала вслушиваться. Она дошла до двери в конце коридора, вцепилась в бронзовую ручку и заперлась изнутри.

Крохотная комнатка. Столик, канделябры у зеркала на стене, с противоположной стороны — унитаз. Бронзовый. Ну, по крайней мере, выглядел как бронзовый, а по факту

— Главное, чтобы меня выдержал, — буркнула Тоня и, задрав повыше юбку, грохнулась на крышку. Сквозь тонкие ткани металл холодил зад, но женщина этого даже не заметила. Застонав, попыталась закрыть лицо руками. И чуть не выколола себе глаза длинными ногтями. Привыкнуть к груди не своего размера сложно, особенно когда она как тесто из одежды выпирает. Пришлось выпрямиться, позволяя корсету выполнять свою функцию, — дышать сразу стало легче.

— Так, — зашептала Тоня себе. — Спокойно. Тоня, твою мать, спокойно! Дыши, пролетаем Сочи!

Подняла голову и посмотрела в зеркало. А оттуда на неё смотрела молодая красивая морда с накрашенными губами и глазами, полными ужаса, и капелькой понимания.

— Маринка! Марина, дура, где там есть ну, спасибо тебе за твои книжки. — Тоня подняла руку и чуть потёрла чужие бледные щёки. — Я влипла. Реально влипла!

Посмотрела вниз на грудь и, наконец, решилась потрогать её. Результат удивил. Упругая, тяжёлая, но никаких намёков на силикон. Натуральная, ёлки-палки.

— Ну и гены, что ли, такие хорошие? — пробормотала она, машинально одёргивая декольте. — Или это всё магия?

Магия. Слово прозвучало дико, но другого объяснения не находилось. Всё вокруг — платье, корсет, турнюр, бронзовый унитаз, даже этот князь с его ледяной вежливостью — выпадало из её мира, как деталь из чужого пазла.

Тут же вспомнилась сестра с племянником. Их рожи за столом, пельмени с майонезом, которые она ела позавчера. Своя двушка в центре, тёплый подоконник, на котором любила спать Муська. И морда тепловоза в последний миг. Каренина, блин!

Тоня сглотнула, отгоняя накатившую тошноту. Нужно думать. Князь сказал, что Кира перепила. С перепоя люди теряют память, но душами не меняются. А если всё-таки меняются? Если она — Тоня, угодившая под поезд, оказалась здесь, в чужом теле, то что случилось с той, чьё тело теперь на ней? Может, Кира умерла в тот миг, когда её бесчувственную вносили в вагон? И тогда их души просто поменялись местами? Или Кира сейчас там, в её старом теле, лежит под колёсами?

Мысль была дикая, даже для книжек Маринки. Тоня помотала головой, вглядываясь в чужие глаза напротив.

— А может, и нет, — прошептала она и ыпрямилась, стараясь не обращать внимания на тяжесть чужой груди и тугие кольца корсета. — Может, просто уснула. А я тут временно. Разберёмся по порядку. По ходу, я в другом мире. В теле временно(или не временно) отсутствующей Киры. У неё три жениха, какой-то там совет, гад дядя. А я из этого ничего не помню.

Она помолчала, переводя дух, и вдруг усмехнулась собственному отражению.

— Но я историк. Я тридцать лет в архивах просидела. Я людей насквозь вижу. И я баба с яйцами, хоть и без яиц. Так что разберусь!

Она решительно встала, одёрнула юбку — ё моё, турнюр, этот ж в какой она век сбрякала?! — поправила декольте. Грудь всё равно вываливалась, но хоть не так откровенно. Небрежно стёрла единственную слезинку, которую раньше не заметила и, выдохнув как перед прыжком, вышла.

Князь стоял у окна, смотрел на проплывающие леса. Руки за спиной, плечи расправлены, спина прямая. Со стороны — воплощение аристократического спокойствия. Но пальцы, сцепленные в замок, чуть заметно двигались, перебирая невидимые чётки. Услышав скрип двери, обернулся.

— Нарешались-с?

— Нарешалась, — преувеличенно бодро отозвалась Тоня и аккуратно, как матрос в шторм, добралась до дивана. Чтобы сесть, пришлось постараться: сначала опуститься на край, потом, ухватившись за подлокотник, завалиться назад, подоткнув то, что сзади выпирало. Получилось не грациозно, но хотя бы не грохнулась. — Слушай, князь, — начала она, закончив мороку с посадкой. — Я реально ничего не помню. Вообще. Ни про женихов, ни про совет, ни про дядю. Если ты мне поможешь — я буду должна. Если нет — я там такого наворочу, что мало не покажется никому. Включая тебя. Так что давай, рассказывай.

Долгий взгляд князя практически ничего не выражал. Серые глаза смотрели холодно, оценивающе, будто она — экспонат на аукционе. Но потом он кивнул каким-то своим мыслям и сел напротив. Фрак распахнулся, обнажив белоснежную рубашку и тонкий галстук. Откинулся на спинку, закинул ногу на ногу, сцепил руки на колене.

— Мать у меня медик, — проговорил он неожиданно. Голос стал чуть мягче, почти задумчивый. — Рассказывала: после употребления некачественного спиртного бывает, память отшибает напрочь. Люди просыпаются и не знают, кто они. — Он помолчал, снова оглядывая Тоню, и она заметила, как взгляд задержался на её руках, на кольцах, на бледной коже. — А судя по запаху, вы приняли что-то знатное. Так что, может, и правда не помните.

— Может, — спокойно отозвалась женщина. Ну, не рассказывать же ему снова про поезд, всё равно эта версия его не устроила.

— Но характер обычно остаётся. А вы — он чуть прищурился, и в этом прищуре промелькнуло что-то новое, не просто раздражение, а любопытство? — впрочем, неважно. Слушайте.

Говорил он коротко, по делу. Кира, дочь промышленника, умер отец, завещание: либо замуж за одного из трёх (князь, Демид, профессор Яр), либо год доказывать совету, что способна управлять. Дядя Влас и кузина Изольда — главные враги, хотят наследство. Звениград — город, где всё решается.

Лаконично, информативно. Хоть и не фига не понятно. Но оставался главный вопрос.

— А я кто такая? Ну, Кира эта?

Князь усмехнулся. Усмешка вышла кривой, безрадостной.

— Дура. Красивая, капризная. В Сферуме сидит постоянно, снимки выкладывает. Три тысячи подписчиков. Без умных мыслей. Кокетничает напропалую со всеми, но выбирает, кто побогаче.

Тоня наморщила лоб.

— Сферум? — переспросила она. — Это типа ну, где подписчики? Соцсеть?

Одна бровь князя чуть дрогнула, выдавая удивление.

— И этого не помните?

— А, ладно, проехали, — Тоня отмахнулась. — Главное понятно: местная звезда экрана, круглая дура. Не страшно, изображу.

И снова бровь князя дрогнула. На этот раз выше, почти к линии волос.

— Вы стали удивительно самокритичны.

— Сами же сказали: чего только не бывает с перепоя, — пожала плечами Тоня и тут же поморщилась — корсет снова впился в рёбра.

Князь помолчал. Потом кивнул.

— Хорошо. Опустим это. Вы всё запомнили?

Тоня задумалась, шевеля губами, перебирая в уме: женихи, совет, дядя, город. Потом выругалась сквозь зубы:

— Да ёб твою мать, отчество и фамилию не помню!

Князь скрипнул зубами. Пальцы, сцепленные на колене, сжались так, что побелели костяшки. Но почти сразу он успокоился, собрался, и голос зазвучал ровно, будто он учитель, объясняющий урок нерадивой ученице.

— Петровна. Кира Петровна. А фамилия — как у отца, по девичеству матери — Вересова. Но для всех вы просто Кира.

— Кира Петровна Вересова, — послушно повторила Тоня. Потом, глядя в зеркальную дверцу шкафа, добавила с интонацией, от которой у любого блогера свело бы скулы: — Ки-ра! Ки-рочка! Подписывайтесь, дорогие!

Князь замер. Снова дрогнула бровь, но уже иначе, чем раньше. Не оценил. Или оценил, но не в ту сторону.

— Понятия не имею, где вы этого набрались, — сказал он после паузы. — Но даже такие, как вы, должны иногда сдерживаться. Хотя бы ради подписчиков.

Поезд дёрнулся. За окном поплыли первые дома. Старинные, цветные, одно- и двухэтажные, с тёмными черепичными крышами, резными наличниками и палисадниками, в которых буйно цвели какие-то яркие кусты. И никаких высоток. Совсем. По вагону прокатился голос проводника, усиленный медным рупором: