Тайна Лукичёвского Беловодья

Предисловие

По бескрайней Монгольской степи, покрывающейся в это время года изумительно нежной зеленой травой, под уже жарким, но еще не обжигающим апрельским солнцем, на юго-восток не спеша двигался караван из двух десятков навьюченных лошадей и пяти десятков пеших. Поверх вьюков сидели, крепко держась своими ручонками, ребятишки постарше. Младшие, еще не умеющие как следует ходить, были на материнских руках, крепко посапывали после вкусного мамкиного молока. Подростки шли уже своим ходом, под присмотром матерей. Отцам же было не до них: кто-то из них вел караван, кто-то гнал за караваном небольшое смешанное стадо из нескольких коров, коз и десятка овец.

Навстречу, из глубин тех же центральноазиатских степей двигалась полуторатысячная конница вооруженных шашками, карабинами и пулеметами, навьюченными на лошадей, воинов. И не сразу можно было определить по их одежде, по их обветренным и обожжённым солнцем и злой непогодой лицам, чьи они, кто по национальности? Но то, что это были воины, готовые умереть в любую минуту за свою, только им известную правду, не вызывало никакого сомнения. Вел этих воинов поджарый, закаленный в многочисленных боях, походах и войнах человек средних лет, одетый в красно-вишневый монгольский халат и белую папаху. В руке у него был ташуур – монгольская плеть: оберег и символ власти, за спиной – короткий кавалерийский карабин, а по бокам – шашка в ножнах и «маузер» в деревянной кобуре.

В том месте, где почти незаметный уклон степи прекратился, а из-под земли совсем неожиданно для несведущего человека, но органично для природы обнаружился буйный, словно маленький фонтан, родник с ледяной и кристально чистой водой, пожилой, но еще очень крепкий мужчина с длинной и широкой никогда не стриженной бородой, сделал останавливающий жест ладонью, подошел к роднику и, перекрестившись двумя пальцами, припал к нему, оперевшись руками о траву. Сделав пару небольших глотков – вода ломила зубы, вдруг насторожился, поднялся на ноги, приставив ладонь к бровям, посмотрел на юг. Ничего не рассмотрев, он припал ухом к земле.

– Что, Савватий? – спросил его мужик с такой же дикой, но черной бородой и возрастом помоложе.

– Вскочи на коня да глянь, Корнил, – сказал ему Савватий.

Корнил быстро это исполнил.

– Скачут.

– Кто?

– Не разобрать. Но тьма.

Савватий оглянулся: до пологих гор, которые были покрыты с северной, восточной и западной сторон лиственничной тайгой, было полдня пути. Других укрытий не было. Из оружия были только две старые гладкоствольные берданки от волков, охотничьи ножи да пара топоров. Савватий разделся до нижнего белья, подошел к роднику, обмыл от пота руки, лицо, шею, ступни ног и пошел навстречу приближающимся всадникам.

Корнил и еще три младших, таких же бородатых, брата разделись до исподнего, обмылись в роднике и так же босиком двинулись вслед за Савватием. Метрах в пятнадцати от каравана они остановились, встали в неровную шеренгу, опустились на колени и начали молиться:

Полуторатысячная конница остановилась, и уже вблизи был отчетливо виден воинский порядок в их рядах – деление на сотни. Всадник в белой папахе и красно-вишневом монгольском халате с ташууром в руке громко спросил:

– Откуда вы здесь, люди истинной веры, и далеко ли путь держите?

Савватий ответил:

С верховья мы Большой реки, а путь держим к Желтому морю.

– Что же вас погнало в такую даль с мест ваших намоленных и насиженных?

Савватий внимательно окинул взглядом всадника, его адъютанта в золотых царских погонах.

– Бежим от бесовской власти, – выдохнул он.

– Так, а почему к Желтому морю, а не в Ургу – мы освободили её от китайцев, или не в Маньчжурию?

– Так, по морю дальше двинемся, в Америку Южную – там есть наши братья по вере, истинно верующие, – ответил Савватий.

– Так, значит, свою Большую реку бесовской власти оставляете? – Конь под седоком нетерпеливо заходил, всадник инстинктивно потянул руку к шашке, ощутив её, успокоился.

– Там у нас брат остался – присмотрит, – сглотнув слюну, сказал Савватий.

– А как звать-величать брата?

– Онисим.

– Привет передать? – озорно засмеялся всадник.

Старовер понурил голову.

– Тебя звать-то как?

– Савватий.

Улыбавшийся золотопогонный адъютант спросил:

– Что с ними делать будем, Роман Федорович?

– Пусть идут с Богом, и выдать каждому из них из моей императорской казны по золотому червонцу и сопроводить полусотней казаков в два дня пути!

– Спасибо, да хранит вас Господь наш Батюшка. – Савватий перекрестился и низко поклонился. Вслед за ним начали креститься и кланяться его братья. – Только денег мы не возьмем и от казаков откажемся.

– Ну, сами решайте, – усмехнулся всадник. – Сейчас у нас в Монголии неспокойно – китайских лазутчиков много. – И легонько стегнув ташууром коня, поскакал, уводя за собой полуторатысячную императорскую армию, которая перед этим выбила китайские войска из Урги – столицы Монголии, и со всей территории Внешней Монголии, а вслед за освобождением Верхнеудинска, Урянхайского Белоцарска, Иркутска, Красного Яра, Новониколаевска и Омска от бесовской власти, планировала реставрировать империю Чингисхана, которая должна была раскинуться от Тихого океана до Каспия.

1

Еще задолго до прибытия на место, когда лодка, преодолевая сильное встречное течение, надсадно ревя двумя старенькими «Вихрями», медленно продвигалась к цели, Тайга непонятно каким чутьем поняла, что он где-то здесь. Кобели Самур и Грай, может, от того, что плыли в другой лодке, а может, потому, что им это было знать не дано, спокойно посматривали на проплывающие берега, обыкновенно реагируя, на ту или иную дичь: вскакивали на лапы и, напряженно глядя в ту сторону, нетерпеливо повизгивали, особенно, если добыча была совсем близка от них. А, проплыв её, спокойно усаживались опять на дно лодки. Тайга же стояла, вытянувшись в напряжении, готовая встретить того, кого никогда раньше не встречала. И лишь длинная лодка своим высоким носовилой въехала плавно на берег, Тайга спрыгнула на сушу и, пока хозяин, ухватившись за цепь, затаскивал нос лодки подальше на берег, чтобы её не сорвало течением, бросилась в сгустившуюся темноту.

На суше, после отражающей водной гладью света луны, было совсем темно, а черные высокие ели, куда бежала Тайга, придавали этой темноте ощущение кромешной тьмы. Но у семимесячной Тайги уже прорезались острые коренные резцовые клыки, которые еще не достигли своего максимального размера, но уже были остры, как бритвы, способные порвать в клочья любого врага. Но, несмотря на появившееся такое грозное оружие, дух у Тайги еще оставался щенячьим. А оружие без сильного духа является ничем другим, как лишь грозной маскировкой, которая, конечно, может отпугнуть раз, другой, но когда враг почувствует, что грозное оружие – лишь бутафория, то будет делать с его обладателем все, что захочет.

Еще совсем недавно щенячий дух не давал Тайге справиться даже с драчливым петухом, защищавшим своих кур, а кошка – та вообще могла ударить когтистой лапой по любопытному носу Тайги, не прерывая мурлыканья своим котятам. Было, конечно, больно, но обиднее было еще сильнее. А Самур, которого она почитала за вожака их собачьей стаи, никак не реагировал на выходки злой Муси, продолжая радостно часто дышать, высунув длинный язык, от того что котята ползали по нему в его же собачьей будке.

Сейчас же, мчась по ночному и совершенно незнакомому полю, Тайга думала лишь об одном – не сбиться бы с пути, не опоздать. Потому что то, к чему её неудержимо тянуло, могло неожиданно исчезнуть, раствориться в бескрайней ночи. И тогда бы стало неизвестно, как сложится её жизнь на новой земле, на новом месте. Как сложится жизнь её стаи: вожака – Самура и её родителя – Вовки, который был с самого её несчастного рождения и матерью, и отцом. И кормильцем, и воспитателем…

Но детство заканчивалось, и Тайга своим неопытным нутром еще не понимала, что с каждым прыжком по этому ночному полю она становилась все взрослее и взрослее.

Добежав до песчаного увала, на котором росли сосны, она свернула вправо, в лог, поросший черными елями. И вязкая чернота, казалось бы, тормозила её, схватив за толстый хвост и приводя её душу в смятение. Но та неведомая сила, которая тянула её сюда, потянула вперед с невероятной, неземной мощью, и она оказалась у огромного камня, взглянув на вершину которого, она обомлела.

Огромный волк с золотой шерстью стоял на вершине камня и грозно, и спокойно взирал на то, что происходит на его земле. Он видел и длинные лодки с незнакомыми людьми и собаками, причалившими на берег, видел и серого щенка, бежавшего к нему, видел и многое другое, что не дано было видеть простому смертному.

Желтая луна освещала его, как днем, придавая его серой, такой же, как у Тайги, шерсти золотистый цвет. Тайга брюхом покорно легла на мягкий мох. Казалось, что золотой волк её не замечает. Тогда она на полусогнутых лапах обогнула сбоку камень и стала ползти по пологому подъему к вершине камня. Когда до золотого волка оставалось не больше метра, она опять легла брюхом на мох, которым был покрыт огромный камень, и стала терпеливо ждать. Золотой волк, окончив осмотр своих владений, развернулся и, прежде чем сделать гигантский прыжок, протянул свою крупную голову к щенячьей морде, терпеливо ожидающей своей участи, и лизнул её в мокрый нос. И Тайга ощутила, что совсем малая часть его невероятной силы перелилась к ней. Но ей этого хватило, чтобы мгновенно стать взрослой и ощутить в себе такую мощь духа, что никто уже её и никогда не смог бы ни напугать, ни сломить, ни одолеть. И она совсем по-волчьи взвыла, извещая об этом всему окружающему миру.

Тайга и не заметила, как Золотой волк, будто растворившись в воздухе, исчез. Но ей уже и не нужен был покровитель. Теперь она брала под свое покровительство и защиту всех, кто находился в этой местности, включая и собак, и скот, и людей. Теперь она была ответственна за них, и Тайга серой ночной стрелой метнулась назад на берег, где люди выгружали из лодок свой скарб, птицу и скотину…

Столь разительные перемены в Тайге невозможно было не заметить, и первым, конечно, это почувствовал сам Вовка. Раньше Тайга все время лезла ему под ноги, будто напоминала о себе, что ей нужна защита, а сейчас, вместо приветствия лизнув руку хозяина, она уходила за Вовкину спину – теперь она его защищала, чуя самое уязвимое его место.

Сергей Лукич тоже заметил, что Тайга уже не носилась по полю, по огороду, вдоль изб, хаотично выплескивая энергию, а в её движениях появилась цель: она словно очерчивала границы, куда чужим доступ был запрещен, совершая большие круги вокруг тех же изб, стаек, огородов, людей, а когда молодой скот и овец начали пасти, – нарезать круги и вокруг них. И это поведение уже было поведением не охотничьей собаки, но сторожевой. И хотя Самур часто выполнял и сторожевую функцию, присматривая за телкой и бычком, но делал это без особого рвения, так, между охотничьим делом.

«Посмотрим, какой из тебя охотник будет», – размышлял, глядя на Тайгу, Сергей Лукич, но на душе у него от такого поведения Тайги становилось все же спокойней.

– Вовка, кажись, у твоей волчицы клыки вылезли? – сказал он сыну.

– Наверное, – улыбнулся Вовка.

– Так, наверное, или вылезли? – спросил Лукич.

– Ну, так посмотри! – улыбнулся Вовка.

– Так не дастся она мне, – сказал Лукич.

– Так и мне может не показать! Поди, не на собачьей выставке экстерьера. Нам ведь что – медали не нужны, – намекая на то, что когда-то по молодости возили в город Самура, где он занял второе место.

– А почему не первое? – удивился тогда Сергей Лукич. – По всем стандартам подходит, и красив, и умен.

– А ноздри у него слишком широкие, – нашелся что сказать один из членов экспертного совета, который голосовал за городскую лайку.

После этого пустого разговора с собачьим экспертом по всяким выставкам они с Самуром перестали ездить. Вовка тогда был еще подростком и очень гордился, что у его собаки есть медаль, пусть даже и за второе место, и ему хотелось, чтобы медалей было много, потому что он любил Самура и гордился им. Но было не до этого – в город мотаться было все-таки слишком далеко, да и не для медалей нужен был Самур, а для охоты.

Сергей Лукич тоже вспомнил про медаль и улыбнулся:

– От одного вида Тайги все эксперты, да и городские их шавки, разбежались бы кто куда!

– Это точно, – с легкой гордостью произнес Вовка.

И на внешность Тайга как-то уж почти мгновенно преобразилась. Обычно собаки растут до года и потом еще до полутора лет набирают крепость и мощь, а Тайга после прибытия на новое место вдруг в одночасье вымахала в рост и стала в холке вровень с Самуром, но тело у нее было длинным, как торпеда. У лаек тело короткое, удобное для того, чтобы можно было легко увернуться от удара медвежьей лапы, и по насту с коротким, а значит, с более легким телом легче передвигаться – лапы не проваливаются сквозь жесткую корку снега и потому не ранятся в кровь. У Тайги тело было, как у овчарки или как у волка. Она была, может быть, не такой юркой, как лайка, но если она нападала, то делала это наверняка из засады, все рассчитав, и редкая добыча могла от нее ускользнуть. И охотилась она, особенно на небольшую добычу, своим особым способом. Выследив из засады суслика на поле, затаившись для этого надолго в траве, она внезапным прыжком оказывалась рядом, но не вцеплялась в добычу пастью, как многие собаки это делают, а, клацкнув клыками, подбрасывала суслика вверх, чтобы он в агонии своими острыми резцами на располосовал ей морду, а когда он падал, не давая упасть ему на землю, наносила контрольный удар своими клыками, дробя у добычи череп.

Вместе со взрослой внешностью к Тайге пришли невероятные напор и сила, а главное, безоглядность на то, что она делает. Она устанавливала свою жесткую, но справедливую власть над окружающим её миром. И первым на пути к достижению этой цели попал Грай. Грай был старше нее. И занимал второе место после Самура в собачьей иерархии. Но надо было видеть, как Тайга мгновенно сместила его с этого пьедестала, налетев из засады стремительно и молча, опрокинув его ударом своего тяжелого и мощного тела, на спину и сжав своими челюстями шею кобеля. Если бы он попытался вырваться из этого смертельного капкана, то длинные острые клыки мгновенно порвали бы его гортань и кровеносные сосуды. Шансов у Грая не было – он покорился новой силе, уступив Тайге второе место в собачьей иерархии.

Среди остальных домашних животных все, кроме Муси, безропотно подчинились Тайге, за что она охраняла их от непрошеных вторжений дикого мира, безжалостно истребляя всех, кто переходил границу, ею же и очерченную. Труднее всего Тайге далась борьба с самым страшным таежным хищником – лаской. Этот небольшой зверек с длинными, как иглы, клыками абсолютно не ведал страха, мог напасть на дичь, во многом превосходящую его по размеру и силе, вцепляясь обычно в основание черепа, там, где мозжечок, высасывая у убитой жертвы кровь вместе с мозгом. Кроме бесстрашия ласка обладала еще незаурядным умом и изобретательностью, находя пути к добыче и стараясь нападать на спящую жертву, когда та не могла оказать никакого сопротивления.

Тайга несколько раз натыкалась на следы ласки, пыталась её выследить, но та на день либо укрывалась в подкорневые норы, либо уходила далеко в тайгу, где её след терялся среди горных ручьев. Но, когда ласка проникла в стайку и задавила двух подросших уже цыплят, Тайга легла в засаду. Место для засады она выбрала на опушке соснового бора, чтобы, когда ласка выйдет на поле, отсечь пути отступления её в лог.

Сергей Лукич с Вовкой тогда даже запереживали: куда же исчезла Тайга?

Но на вторую ночь ласка вышла на охоту. Она шла бесшумно и неспеша, обнюхивая уже старые, двухсуточной давности, следы Тайги. Ветерка, который мог бы принести свежий запах, не было. И когда она отошла от спасительного для себя ельника на несколько сот метров, Тайга стремительно ринулась к ней. Ласка, конечно, увидела её, метнулась из стороны в сторону, но укрытия подходящего не было. Бежать назад в лог было поздно, и ласка приготовилась к последнему своему бою.

Сначала она встала на задние лапы, чтобы точно определить направление и скорость, с какой движется смертельный враг. Потом опустилась всеми лапами на землю и сжалась, словно пружина, и, когда до врага оставалось метра полтора, взвилась вверх, пытаясь оседлать загривок Тайги. Но не тут-то было. Тайга своим отработанным приемом, неуловимо вскинув голову, клацкнула клыками, переломав ей ребра, и подбросила её вверх. Ласка отчаянно растопорщила лапы с когтями, чтобы вцепиться в морду врага, и обнажила для удара свои острые, как иглы, клыки, но челюсти Тайги сомкнулись второй раз уже на голове ласки. Для ласки все было кончено, а для Тайги все только начиналось:

Пришло время выстраивать свою иерархию и среди людей. И она, уже по-серьезному, зарычала на Татьяну, которая погнала её от деревянного стола на улице, на котором летом женщины разделывали еду, жаря, паря и варя её на выложенном речным камнем очаге.

– Ух ты, падина! – заругалась на нее Татьяна. – Готовить не буду – подохнешь с голоду!

Вовка был рядом, схватил Тайгу двумя руками за морду и, глядя в глаза, произнес:

– Убью!

Тайга не испугалась – она любила Вовку больше всех и готова была от его руки принять и смерть, но она поняла, что и её господству есть предел, как есть предел всему живому на этой земле. Поняла и больше на своих не рычала: ни на Сергея Лукича, ни на Семена, ни на Татьяну, ни на Любашу. И даже Мусю, которая последнее время от нее пряталась, снисходительно приняла, облизала – пусть Муся ловит мышей в стайке. Не ей же самой заниматься еще и мышами.

2

Господин Журавин Михаил Иванович еще в комсомольскую юность понял и на практике отработал простую, казалось бы, истину. Чтобы был результат, положительный результат, и чтобы не было неприятных неожиданностей, которые могут выкинуть тебя на обочину этой прекрасной жизни, нужен труд и время, потраченное на этот труд. Но под трудом – и он это быстро усвоил – нужно понимать не то, что ты делаешь сам, своими руками, своими знаниями и своим интеллектом медленно, добросовестно, но мало результативно, точнее, малопродуктивно, а труд, его труд, – это правильно организованный трудовой процесс окружающих и зависимых от него людей, специалистов, интеллектуалов. И этим Михаил Иванович успешно пользовался, сначала заинтересовывая комсомольцев и комсомолок с высоты своей районно-секретарской должности грамотами, мандатами на пленумы, путевками на черноморское побережье, а став миллиардером – денежным эквивалентом. Миллиардером делать было это легче и намного продуктивнее.

Вернувшись на главный свой горно-обогатительный комбинат, господин Журавин дал команду сутки отдыхать начальнику геологоразведки, его подчиненным и проектировщикам.

– Спите, отмокайте в ваннах, отъедайтесь домашними борщами, а завтра, в десять утра, жду вас. Работать будем долго, поэтому предупредите жен, что домой ночевать не придете. Можете прихватить термосы, домашние бутерброды, если моим не доверяете. Форма одежды – комфортная. Все, – сказал Михаил Иванович.

Когда все вышли из кабинета, господин Журавин нажал кнопку дистанционной связи и сказал референту:

– Пусть зайдет генеральный директор.

После доклада генерального директора о мерах, принятых по ликвидации последствий разлива нефтепродуктов, Михаил Иванович сказал:

– Занимайтесь текущими делами, если потребуетесь – я вас приглашу.

Генеральный директор вышел из кабинета, а господин Журавин вновь задал себе засевший, как заноза, глубоко в мозгу вопрос: «Так кто же все-таки слил информацию об аварии?» Ответа у него не было. Во всяком случае – пока.

Михаил Иванович посмотрел на часы – в Москве начинался рабочий день, поднял трубку стационарного телефона. Поразмыслив, аккуратно положил её обратно, взял мобильный телефон.

«Он, конечно, менее защищен от прослушки, чем стационарный, но от местных возможных информаторов, наверное, вариант получше», – подумал Михаил Иванович и нажал вызов.

На другом конце не сразу, но ответили.

– Это Журавин. Разрешите прибыть к вам, доложить, как идет ликвидация последствий аварии, и предложить план по новым инвестициям.

– Конечно, Михаил Иванович. Вы у нас ВИП-персона. Когда будете? – ответил московский абонент.

– Через два дня.

– Ждем, – ответил московский абонент и прервал связь.

Господин Журавин отключил мобильный, положил его на край огромного итальянского письменного стола.

«Вроде все идет по плану, но какой-то нехороший осадок в душе, – подумал он. – Надо разобраться, от чего?»

Михаил Иванович встал с удобного кожаного кресла, прошелся по огромному, но уютному кабинету со звукоизолирующими стенами и потолком, огромным ковром на полу с надежной охраной, референтами и ресепшеном и в приемной, и при входе в административное здание. Это его немного успокоило, но вскоре раздался сигнал второго мобильного телефона. Михаил Иванович подошел к столу, взглянул на экран – звонили из лондонского офиса.

– Слушаю.

– Добрый день, Михаил Иванович. Извините за беспокойство, но ваши адвокаты не могут никак с вами связаться.

– Да, я улетал в глухую тайгу, а там почта только голубиная, – через силу улыбнулся господин Журавин. – Я с ними сейчас созвонюсь. Как там у вас дела? Все нормально?.. Ну хорошо, скоро буду, работайте.

Михаил Иванович опять прошелся по кабинету, оттягивая неприятное действо – звонок адвокату. «Вот от этого и нехороший осадок на душе, от этого и стресс, который незаметно, словно грибок, подтачивает могучий деревянный столб, на котором и держится вся конструкция. И однажды, если не принять мер, рухнет и этот прочный некогда столб, а вместе с ним и вся конструкция полетит в тартарары», – думал он и непроизвольно начал расчесывать локоть левой руки, короста с которой сошла после водных процедур на Диком аржаане.

– Надо решать, – самому себе твердо сказал Журавин и пальцем коснулся контакта на экране мобильного, обозначенного как «Адвокат». – Монинг, мистер Цитрин! Я был в медвежьих местах, где нет совсем цивилизации: ни газет, ни радио, ни телевидения, ни телефонов, ни Интернета. Там и людей даже нет – одни медведи, поэтому и не отвечал на звонки, – сказал господин Журавин. – Как наши дела? Согласилась леди взять сто миллионов фунтов и подписать мировое соглашение? Нет? А что её не устраивает?.. Хочет половину моего бизнеса?.. Так! Аппетит приходит во время еды!.. У нас так говорят: «Аппетит приходит во время еды!» – повторил господин Журавин, еле сдерживая гнев на свою бывшую жену, с которой уже год не мог оформить развод. И это при наличии лучших адвокатов Великобритании. Но, наверное, и она неплохо подготовилась – сидит там в Лондоне, в его поместье, и только этим занимается! – Мистер Цитрин, у вас есть чем ответить этой безумной леди?.. Надо подумать?.. Ну, так думайте – за что я вам плачу такие огромные деньги?!

Господин Журавин отключил телефон, не сдержавшись, выругался по-русски от всей души – иногда это помогает от инфаркта, крепко сжал кисти рук в кулаки.

– Получишь ты у меня половину бизнеса! Жди! – И он через силу улыбнулся. И если бы кто-нибудь видел его в это время со стороны, то понял бы, насколько опасен этот человек в гневе.

Минут десять господин Журавин ходил по кабинету от письменного стола до двойной двери, обдумывая план действия, потом взял третий мобильный телефон и позвонил своему брокеру, торгующему ценными бумагами на Лондонской фондовой бирже.