Тахана мерказит [Главный автовокзал]

– Ароныч! Извини, конечно, что я так называю…

– Да не волнуйтесь вы, Петр Иванович, называйте, как нравится. Меня тридцать лет никто не называл по отчеству… Соскучился.

– Вот ты говоришь – новый! – усмехнулся Петр Иванович. – Это нереальное явление. Я ж его десять лет строил сам. Своими руками, понимаешь. А купить?.. На какие шиши?

– Я думаю, вы здесь можете неплохо заработать.

– Ароныч, – Петр Иванович посмотрел на старика, как на слабоумного.

– Ну у кого я тут заработаю? Ирина Васильевна говорит: может, дом надо поправить… Починить чего. А дом у тебя с иголочки. И яхта, небось, тоже в ремонте не нуждается. Точно знаю: новая.

– Новая, – виновато кивнул Наум Аронович.

Пашка выбрался, наконец, бассейна, погонялся за павлином, любопытства опять припилившего с соседнего участка. Павлин с кудахтаньем бегал от него, но два пера Пашка павлиньего хвоста ъял.

– Павлик, – сказал Наум Аронович, – ты наверное меня так и не послушался: не учишь арабский язык?

– Наум, ну… – Пашка переминался с ноги на ногу, теребя павлиньи перья.

– Перья не мни, – проворчал Петр Иванович, – поставь в стакан на рояле. И русский не учит, Ароныч.

– Я английский знаю, и французский, – вяло отбрехивался Пашка.

– А надо еще обязательно знать арабский. Ты же раильтянин. Иначе мира у нас с ними никогда не будет. Ладно, Петр Иванович, не будем его мучить, он мальчик способный, только… вот ленив немножко. А впрочем, все будет у него хорошо. Он добрый мальчик.

Пашка прошлепал в дом.

– Павлик! – слабым голосом крикнул вдогонку Наум Аронович; – Принеси, пожалуйста, телефон. И коньяк в шкафу. Пива-то мне нельзя – пояснил он Петру Ивановичу. И, помолчав, добавил; – Так вот. Работу я вам найду. Кругом виллы. Соседи то и дело спрашивают, нет ли хороших строителей.

– Во! Это то самое!.. – воскликнул Петр Иванович. – В точку, Ароныч.

– Я вас порекомендую таким людям, которые говорят по-русски. Чтобы без сложностей. Но об одном прошу жить только тут, в этом доме. Мне тогда будет казаться, что вроде Ирочка здесь… – Старик как-то замялся, сиял очки протер их… – Я прошу вас, Петр Иванович…

– Как скажешь, Ароныч, так и будет, – присевшим голосом пробормотал Петр Иванович. Впервые в жни видел он человека, который всю жнь любил одну женщину. – Чего ж ты ее сюда не вывез, повторно с ней сочетался, Ароныч? Может, я не в строчку, тогда не говори… Не обидюсь.

– Ну куда ее сюда, Петр Иванович? Во-первых, она евреев не очень любит, это раз. Я, кстати, тоже. Во-вторых она… Она же роскошная богемная женщина. Ей нуж шум, блеск, цветы, шампанское!.. Это не причуда ее! Это огромный компонент работы художника…

– Она же вроде не рисует?

– Я в широком смысле слова… – Наум Аронов виновато кашлянул. – Здесь ей, к сожалению, делать бы бы нечего…

Пашка принес бутылку коньяка и радиотелефон.

Наум Аронович налил себе на донышко и основательно Петру Ивановичу.

– Ая? – спросил Пашка.

– Виноват, – сказал старик и плеснул Пашке. – Будьте здоровы, друзья мои!

Вопрос о трудоустройстве Петра Ивановича решился в момент. Наум Аронович позвонил соседям. Двое окрестных хозяев ждали его хоть с завтрашнего дня. Наум Аронович говорил с соседями на иврите, потом с Пашкой перебросился парой фраз, тоже на иврите.

Издалека доносились тихие ясные удары колокола.

– Это в Капернауме, – сухим пальцем медленно указал себе за спину Наум Аронович. – По преданию, Христос переселился сюда Назарета и совершил множество чудес… И апостол Петр там жил, – добавил он, улыбаясь. Говорят. – Ароныч! Извини, я вот что хочу спросить. Что вы здесь так религии привержены? Даже жениться еврей на нееврейке не может…

– Может… – пробурчал Пашка. – Только на Кипр надо ехать регистрироваться.

– Во! На Кипр! регистрироваться!.. А если я здесь хочу – с друганами, с семьей, с соседями?..

– В общем-то, если говорить начистоту, – тихо сказал Наум Аронович,

– религия иудейская не с И ханжеская в чем-то, подчас и жестокая без особой необходимости… Самое главное, не дает надежды на загробную жнь. Грехи не прощает. Не дает возможности их отмолить… А раз так, то каждый шаг человека от рождения до смерти строго регламентирован. Все должно быть по правилам. А правил этих около тысячи. Вот правоверный еврей и тратит жнь на то, чтобы неукоснительно следовать этим правилам. Ну, а когда человек живет по жестким правилам, то свободомыслие, творчество его духовного рациона исключаются по определению. Конечно, я утрирую, но в принципе это так. Христианство, конечно, посимпатичнее, помягче, что ли почеловечнее. Там и грехи отмолить разрешается, и в рай попасть, – он усмехнулся. – При хорошем поведении…

Петр Иванович понял, что Наум, говоря это, думает о себе.

– Да-да. А с другой стороны, Петр Иванович, именно эта тяжелая религия, иудам, заключенная в Библии, и объединяла всех евреев три тысячи лет – пока их гоняли с места на место. Да и государства Израиль не было бы… Только благодаря религии, Библии и древнему еврейскому языку ивриту и держится Израиль… Вы же видите: кого здесь только нет – марокканцы, европейцы… Негры тоже – евреи. И ничего общего: ни традиций, ни истории, ни уклада жни – ничего… Религия, Тора и этот древний язык. Как обручи на бочке…

– Клепки, – подсказал Петр Иванович. – Вот и у нас сейчас так. Социалм-коммунм отменили – пустота. Начали везде религию совать!..

– Вот в том-то и дело… – Наум Аронович устало прикрыл глаза. – Хотя Израиль, который мы имеем сейчас, – это, конечно, не совсем то, что хотелось бы, – Наум Аронович опять открыл глаза, печально посмотрел на Петра Ивановича. – Если иронировать по этому поводу, можно так сформулировать: Израиль создали умные евреи для глупых евреев… Сейчас, конечно, религия наша в определенной степени тормозит прогресс. Надеюсь, в следующем тысячелетии иудам подредактируют. Павлик до этого доживет. Если только так много есть не будет… теперь, друзья, давайте-ка выпьем немножко, и я тронусь. Поеду малой скоростью домой, в больницу к себе. Паша, дружочек, вызови-ка мне такси…

– Плохо тебе, Ароныч?

– Наоборот, хорошо. Просто старый я. И больной…

Пришло такси. Петр Иванович с Пашкой проводили старика до машины. Наум Аронович шел медленно, приволакивая ногу. А когда стал садиться в машину, совсем беда – никак не мог затащить ногу внутрь.

– Ты не болей, Ароныч, – Петр Иванович несильно пожал ему руку. – Глядишь, дети захотят приехать. Машка… Пацан народится. Я ведь говорил тебе, у Наташи мальчик будет – рентген определил. Соберутся да приедут.

– Был бы счастлив…

Водитель завел м

– Ароныч! У тебя там напротив Ирины Васильевы картинка висит, детская. Интересуюсь, не машкина?

Наум Аронович улыбнулся.

– Нет. Это Шагал. Художник.

Такси уехало. Стало грустновато. Ясно почему: дед болен крепко. Недолго ему…

– Я их откомандирую! – решительно заявил Пет Иванович. – Как миленькие приедут!

Снова послышался колокольный звон, но уже с другой стороны.

– Где Магдалина, звонят, – сказал Пашка, – Васин, ты спагетти хочешь? С тертым сыром?

– Как ее зовут? – невпопад спросил Петр Иванович.

– Кого? Магдалину? Мария. – Да нет, эту… На автовокзале?

– Проститутку? Шуламит.

– А сколько ей лет?

Пашка пожал плечами.

– Двадцать…

Петр Иванович поскреб затылок.

– Маловато… Слушай, Пашк, а… постарше нельзя, лет под сорок?

Пашка задумался, сморщил лоб.

– Мне кажется, такие уже не работают.

По дороге в дом Петр Иванович прихватил со столика бутылку коньяка. Пашка взялся варить макароны. Перевесившись через подоконник, Петр Иванович глядел вдаль. На Тивериадское озеро. Никто уже не катался на досках. Пусто, Самое время Иисусу с учениками рыбу удить…

Справа от окна висел оранжевый живой апельсин. Петр Иванович, не отрывая взгляда от божественного озера, хлебнул коньяка, сорвал апельсин и, не очищая его, выкусил горбушку вместе с кожурой. Апельсин оказался полулимоном и с коньяком сочетался еще лучше.

– Слышь, Павел! Покупались бы с барышнями… Шашлычки, то-се… На яхте можно покататься… А, Пашк?! Взять барышень и на шабат сюда. В шабат, я так понимаю, мне работать не дадут, где халтура?

Пашка усердно кивал башкой: ни в коем случае нельзя в шабат работать. Хитрован!

– Вот и я говорю: взять на выходные барышень. Харч, выпивка у вас дешево. Пивко, кстати, у Наума в заначке есть. Значит, харч да дорога?

– Еще платить надо, – потупив глаза, сказал Пашка.

– Хм, – Петр Иванович почесал затылок. – А может, они нам скостят? Тем более, я постарше хочу, а ты солдат. Тебе сбавка официальная положена…. Ладно, поглядим, это я так, предположительно. Уж больно здесь благодать стоит…