Бразильский карнавал
- -
- 100%
- +
Вместо пролога
Сонное море накатывало с шумным шуршанием, следуя вечному внутреннему ритму. Вдо-ох… Выдох… Вдо-ох…
Сделав несколько шагов и мгновенно увязнув каблуками в песке, Элен скинула злополучные чужие туфли, и, блаженно ощутив прикосновение теплых песчинок, пошла навстречу морю-великану, подобрав подол длинного платья. Волна ласково лизнула пятки. Элен остановилась, вглядываясь в бездонную слюдяную даль, будто надеясь разглядеть далекий берег…
Ночной клуб за спиной глухо гремел канонадами. Звуки доносились, словно из преисподней, а здесь на пляже безмятежно горели длинноногие факелы. Один, заброшенный ввысь рукой неизвестного уличного жонглера, повис над морем, зацепившись за гвоздик звезды. Зыбкая факельная дорожка сквозь вязкую, почти осязаемую прозрачность манила в иной, запредельный мир. Хотелось побежать по ней, выбиться из сил, оказаться на том берегу в белом доме с оранжевой крышей и изумрудной лужайкой…
Элен побрела вдоль берега. На душе было пусто и горько.
Огромная волна – очевидно, девятая по счету – накатила неожиданно. Вырвав из рук легкие туфельки, потащила в глубину. Элен кинулась их спасать, поймала правую и уже не увидела левой. Долго барахталась, выглядывая в темноте туфлю-лодочку, безвозвратно присвоенную алчным морем. Платье мгновенно промокло насквозь. Представив себя со стороны, Элен невесело усмехнулась: тоже мне – вышла из пены морской Афродита!
Однако пора было возвращаться. Путаясь в мокром подоле, она обогнула здание клуба и вдруг оказалась у незнакомого входа. Надеясь проскользнуть незамеченной, толкнула стеклянную дверь.
Дорогу преградил внушительных размеров охранник с аккуратно стриженым ершиком английского газона на голове.
– Mademoiselle, vos papiers d'identité, s'il vous plaît[1].
Элен растерялась – какие документы у Афродиты? Намереваясь исчезнуть без объяснений, попятилась, внезапно ощутила спиной некую преграду. Испуганно отпрянула, обернулась.
Перед ней внимательно разглядывая её мокрую и босую с одинокой туфлей в руке и уныло сползающими по плечам змейками волос, стоял папаша известного российского кутюрье Вани Брийан. Близко посаженные острые глаза, упрямый лоб, широкие монгольские скулы, тонкий, почти просвечивающий нос-клюв… Птица-ворон, да и только! Его непроницаемое, словно из воска вылепленное лицо можно было назвать некрасивым, если бы оно не было столь волевым и властным. Во всем облике этого человека чувствовалась скрытая завораживающая сила.
– This is my guest, – сообщил он охраннику, и вдруг, крепко ухватив Элен за локоть, потащил вверх по лестнице.
От неожиданности она даже не подумала сопротивляться. В конце концов, разве не хотела она попасть в здание еще минуту назад?
– Do you speak English? – ступая по мягкой ковровой дорожке, спросил он.
– Just a little, – едва поспевая, ответила Элен. – I speak better French.
– Too bad. I don't, – нахмурился он, и, наконец, выпустил её локоть из цепких пальцев.
– Тогда, может, по-русски? – потирая локоть, не очень неуверенно предложила она.
Он кинул быстрый взгляд через плечо:
– Откуда Вы, Наяда?
– Афродита, – машинально поправила Элен. – Из моря, вестимо.
– Где же Ваш Посейдон? – он откровенно насмешничал.
– На том берегу, – не соврала она.
– Вы здесь одна?
Элен насторожилась: к чему этот вопрос?
– Нет, разумеется.
Он, видимо, почувствовал её напряжение, больше ни о чем не спрашивал.
Влажная духота улицы сменилась внутренней прохладой. Повсюду бесшумно работали мощные кондиционеры.
Шли по бесконечному бордовому ковру просторного коридора, преодолевая анфиладу услужливо разъезжающихся дверей. Светлые стены, неяркое освещение, картины в глубоких рамах, широкобедрые напольные вазы… Неброская роскошь. Элен успела замерзнуть. Папаша-ворон то и дело оборачивался, но смотрел сквозь неё, вглубь коридора. Он был явно встревожен.
Перед тяжелой дверью красного дерева, наконец, остановились. Убедившись, что в коридоре кроме них никого нет, он повернул в замке ключ.
– Думаю, Вам стоит переодеться, – скорее распорядился, чем предложил он. – Подберите себе что-нибудь, не то простудитесь среди жаркого лета.
Окинув её откровенным взглядом, добавил:
– Полагаю, с размером проблем не возникнет.
Дверь бесшумно затворилась. Элен осталась одна в просторной, ярко освещенной комнате, похожей на театральный гардероб. Рассеянно огляделась и вдруг почувствовала, как кровь ударила в виски: вокруг на специальных мобильных стойках аккуратными рядами висели многочисленные модели коллекции Вани Бриан.
Не медля ни секунды, она кинулась судорожно перебирать наряды. Платья, юбки, жакеты, блузы… Тщетно. Того, что она искала, не было.
Элен на секунду зажмурилась, переводя дыхание, стараясь взять себя в руки. Нужно было успокоиться и внимательно без суеты еще раз просмотреть каждую модель.
Следующие двадцать минут она скрупулезно изучала шовчики и строчки, выворачивая вещи наизнанку, пристально разглядывая мелкие детали. Но разве же по шовчикам и строчкам можно определить автора швейного шедевра?! Платье – не картина и не памятник архитектуры.
Техническая сторона работы была выполнена безукоризненно, над коллекцией явно трудились великолепные портные.
Неброский жилет с яркой вышивкой неожиданно привлек внимание. Что-то в этой вышивке настораживало, цепляло глаз. Элен сняла жилет с плечиков, зачем-то понюхала, погладила нежную шелковую подкладку. Жилет выскользнул из рук, упал на пол. На цветной вышивке в абстрактном этническом рисунке переплелись непривычно вытянутые, но абсолютно узнаваемые буквы «O» и «G» – «Orlando Grisman» – официальный бренд, запатентованный Орландо ещё в самом начале карьеры, и с тех пор бережно пестовавшийся PR-службой его модельного дома. Именно эту «визитную карточку» стилиста так настойчиво искала Элен. Обычно этот торговый знак пришивался на подкладку под воротничком. Здесь же он был спрятан, искусно закамуфлирован.
Снова перебрав модели и проявив внезапно открывшиеся дедуктивные способности, она быстро нашла знакомые буквы, мастерски скрытые складками, поясами, воланами и воротничками, вышитые на манжетах с внутренней стороны, выбитые на пуговицах. Орландо ухитрился оставить «черные метки» – неоспоримые улики – на всех без исключения экземплярах коллекции господина Бриан.
Стоя посреди этого блестящего великолепия, Элен с силой терла виски, ничего не понимая, пытаясь найти хоть какое-то объяснение своему неожиданному открытию, дать логическое объяснение происходящему.
В дверь постучали. Она вздрогнула.
– Une minute, s'il vous plaît.
Молниеносно стянув непослушное мокрое платье, схватила с вешалки первые попавшиеся брюки и воздушную блузку из яркой тафты. Одним движением собрала на затылке влажные волосы, огляделась в поисках заколки, подобрала с полу остро отточенный карандаш, воткнула в шиньон и, наконец, распахнула дверь.
В коридоре было пусто. На пороге одиноко стояли изящные босоножки на невысоком тонком каблуке. Примерив, удивилась: обувь пришлась не просто впору, она словно была сшита на заказ. «Афродита Золушковна», – невесело усмехнулась Элен и, прикрыв за собой дверь, отправилась на поиски своего внезапного благодетеля, впервые за весь вечер не думая о стертых пятках.
Во что бы то ни стало, нужно было прояснить ситуацию с коллекцией, подписанной рукой известного европейского стилиста и модельера Орландо Гризмана и представленной сегодня на европейском подиуме под именем молодого российского кутюрье Вани Бриан.
Глава первая
Начало
1
…Она не верила своим глазам. Глаза в свою очередь не верили тому, что видели, а мозг и вовсе отказывался воспринимать зрительную информацию.
«Если мои собственные глаза и мозг не могут договориться между собой, я уж тут точно бессильна!» – решила Лёля и благополучно отключилась…
Снова придя в чувство, она обнаружила себя в незнакомой комнате, больше похожей на каморку. Одетая, она лежала в узенькой кровати под коротеньким одеялом, из-под которого беспомощно торчали босые ноги. В крошечное отверстие под потолком протискивался яркий солнечный луч, норовя пощекотать пятки. Лёля пошевелила пальцами, прогоняя назойливый луч. Зевнув, попыталась сфокусировать блуждающий взгляд на конкретном предмете. Получалось неважно. Перед глазами расплывалась темная громада деревянного шкафа, косым боком подпирающего облезлую стену. Через некоторое время удалось различить низенькую раковину, сиротливо притулившуюся в углу. «Детская, – подумала Лёля, протирая глаза, – слишком уж маленькая, как, впрочем, и все остальное». На раковине инородным телом синела знакомая веселенькая косметичка в белый горошек, пристроенная чьей-то заботливой рукой. «Надо умыться», – решила Лёля, сползая с кровати, и вдруг сообразила, что раковина – вовсе не раковина, а допотопный биде, непонятно по каким причинам оказавшийся в жилой спальной комнате. «Ну, и нравы! – поморщилась Лёля, брезгливо подцепляя любимую косметичку двумя пальчиками. Увесистая косметичка предательски выскользнула, тяжело брякнув об пол. Старенькая застежка не выдержала и отвалилась. Тушь, блеск для губ, карандаш для бровей наперегонки покатились под кровать. Лёля плюхнулась на колени, неуклюже поползла собирать свое богатство, больно стукнулась головой о железный каркас кровати. Мысли, ползающие в голове ленивыми сороконожками, резко подпрыгнули, мгновенно увеличив скорость движения. «Мебель из пионерского лагеря», – сердито думала Лёля, потирая ушибленное место. Отбросив косметичку, в два шага преодолела расстояние до двери, повернула ржавый ключ, торчащий в замочной скважине, выглянула в коридор.
Тишина… Только где-то внизу негромко жужжит пылесос.
Крошечная площадка, три одинаковых двери, деревянная лестница вниз.
Сунув ноги в сценические босоножки на высоченных каблуках, стараясь не шуметь, Лёля спустилась на первый этаж, и, к счастью никого не встретив, выскочила на улицу. Прочь отсюда! Прочь!
Обычный шум большого города мгновенно вернул ощущение реальности. Будничная жизнь текла мимо потоком разноцветных машин и пешеходов. Тюремное окошко и биде на миг показались всего лишь ночным недоразумением.
«Ни за что туда не вернусь! – думала Лёля, инстинктивно сжимая кулаки. – Сейчас немножко пройдусь, а потом что-нибудь придумаю! Только без паники!» – и она поковыляла в ту сторону, где в просвете между домами угадывалась многолюдная городская площадь.
На площади, удобно устроившись в плетеных креслах под веселыми пестрыми зонтиками, пили кофе беззаботные горожане, улыбаясь солнцу, летнему дню и еще чему-то своему. Трудно было поверить, что здесь, в двух шагах от каморки на чердаке люди просто живут, читают газеты, разговаривают на своем, всем понятном языке и даже не подозревают о том, что вот эта симпатичная, чем-то расстроенная девушка только что сбежала из иного, большинству обывателей незнакомого мира – царства соблазна и искушений, похоти и вседозволенности…
На готической башне, похожей на остро отточенный карандаш, устремленный острием в облака, стрелки часов сошлись в верхней точке. Башня вдруг вздохнула и запела, старательно, словно ученица по нотам, выводя диковинную, непривычную уху мелодию.
Лёля брела по улице, то и дело спотыкаясь, с трудом удерживая на ногах постоянно соскальзывающие босоножки. Взглянув на свою злополучную обувь, обнаружила, что длинные тесемки, обычно обвивающие икру до колена по принципу римских сандалий, безвольными хвостами тащатся по асфальту. Всего-то? Завязав тесемки, почувствовала себя почти счастливой. Много ли человеку для счастья нужно? Предполагалось, что у Лёли для счастья все уже есть…
Если бы только можно было выкинуть вчерашний день на свалку небытия и больше никогда о нем не вспоминать…
* * *
Лёля шла по незнакомой широкой улице, разглядывая все, что попадалось на глаза.
Вот она – заграница. Центр Европы! Никаких многоэтажных новостроек, похожих друг на друга как безликие кирпичи. Повсюду старые дома в пять-шесть этажей, у каждого свое лицо, свой характер. Этот дом – сразу видно – капризный брюзга. Насупился и подозрительно косится бликующим окном на огромный щит у подъезда с непривычно откровенной рекламой женского белья. А это длинное здание с симпатичными башенками по бокам – наверное, административное: на окнах одинаковые светлые жалюзи, за которыми просматриваются одинаковые ряды книжных полок, заставленных одинаковыми толстыми папками. Длинная стена витрин высотой в два, а то и три этажа. Манекены за стеклом – вовсе не настоящие куклы. Это подросшие дети, которые замерли по команде, играя в старую игру «Море волнуется раз…» Того и гляди «отомрут» и отправятся по своим делам – на почту, в кино, на рынок.
Возле кондитерской лавки Лёля остановилась и долго терлась носом о волшебную витрину с пирожными – точную копию картинки из старой маминой поваренной книги. Вспомнила, что забыла, когда ела в последний раз. Сунув руку в карман, обнаружила скомканную десятидолларовую купюру – все, что осталось после оформления заграничного паспорта, визы и покупки билетов. Зажав в кулаке свое состояние, на секунду зажмурилась (для храбрости), и решительно шагнула в прохладу банковского холла. Уже через пять минут ощутила себя вполне кредитоспособным туристом, беззаботно позвякивающим местной валютой.
Только подумать, всего неделю назад она сдавала последний экзамен в институте, танцевала в дипломном спектакле на одной из прославленных российских сцен и замирала от мысли, что Европа вот-вот приветливо распахнет перед ней ярко освещенное окно! Сказочно мерцающая на горизонте мечты Европа…
Ещё вчера вместе с новеньким дипломом в кармане лежал «серпастый» и «молоткастый», самый надежный в мире паспорт, вселяющий уверенность в завтрашнем дне. Ты – гражданин великой державы, а, значит, защищен и неприкосновенен. А сегодня…
Лёля старалась не думать категориями «сегодня», а, тем более, «завтра», просто шла, вдыхая незнакомый город.
Голова, обдуваемая теплым ветерком, потихоньку начинала соображать. Неожиданная мысль позвонить в советское посольство показалась спасительной.
В первой же телефонной будке к своему великому удивлению Лёля обнаружила толстый справочник, который почему-то никто не украл. Хорошо, что ума хватило перед отъездом выучить словосочетание «Ambassade de Russie». На всякий случай. Вот и пригодилось…
…Закончив короткий разговор с представителем власти, Лёля в полном изнеможении выползла из будки, плюхнулась на каменный поребрик у дороги и принялась думать…
Думала долго – минут пятнадцать (вечность для блондинки). В ушах набатом звучал бесстрастный голос: «Вам следует немедленно явиться в посольство. В двадцать четыре часа вы будете отправлены в Союз…». По возвращении надлежало возместить родному государству стоимость авиабилета в размере пятисот шестидесяти семи американских долларов. Паспорт, разумеется, будет конфискован. Нетрудно догадаться, что о дальнейших зарубежных поездках останется только мечтать. (О том, что её паспорт находится у работодателя, Лёля чиновнику не сказала).
Пятисот шестьдесят семь долларов? Какая прелесть! Да ей за всю жизнь столько не заработать! Привыкнув жить на повышенную стипендию в сорок пять рублей – два с половиной доллара, Лёле трудно было даже представить, как выглядит такая пачка денег. Предложение посольского работника показалось абсурдным. Однако другого ответа в те годы ожидать и не приходилось. Только вот Лёля надеялась получить иную помощь. Наивная!
Лобастые автобусы один за другим подплывали к остановке, и, устало вздохнув, присаживались на правое колено, услужливо опуская широкую подножку к самому тротуару. Понаблюдав, как дисциплинированные пассажиры одновременно входят в передние и выходят в задние двери, отчего казалось, что они проходят сквозь автобус, не задерживаясь, Лёля снова двинулась в путь – куда глаза глядят. Нащупав в кармане мелочь, завернула в небольшой супермаркет. С деланным равнодушием долго рассматривала яркие коробочки и пакетики, пытаясь определить их содержимое. Словно пчелиным хоботком шевелила носом, втягивая запахи копченостей и специй, аромат ванили и корицы, плывущие с разных сторон из мясного и хлебобулочного отделов. Получасовая прогулка по райскому уголку изобилия закончилась полным крахом марксистско-ленинской теории построения коммунизма в голове молодой советской гражданки. Прелести пионерского детства и комсомольской юности с романтикой костров, вкусом печеной картошки и азартом бесконечных соревнований вдруг показались странным недоразумением. Проклятый капитализм поворачивался другим, вкусно пахнущим румяным боком.
На тридцать первой минуте праздного шатания по магазину Лёля обнаружила за собой слежку.
«Начинается! – подумала она, машинально втягивая голову и серией коротких рокировок перемещаясь в сторону полки с детскими игрушками. Шеренги плюшевых медведей обещали стать надежным укрытием. – Вот вам и заграничная действительность!»
Но кто? Работодатель? Посольский шпик? Служащий супермаркета? Она ведь ничего не покупает, а, значит, непременно что-нибудь украдет.
Не успела Лёля додумать, кому вдруг оказалась небезразлична её скромная персона, как преследователь, ловко маневрируя между плотно заставленными рядами, неожиданно возник прямо перед носом.
– Cherchez-vous quelque chose de particulier, mademoiselle?
Его очаровательная улыбка не могла обмануть осторожную Лёлю. С быстротой заведенного болванчика она закивала головой, затем, подумав секунду, с той же решимостью головою замотала (на всякий случай), и, поразмыслив ещё чуть-чуть, принялась бешено вращать глазами во всех доступных человеку направлениях, не прекращая, однако, кивать и мотать головой.
Пусть понимает, как хочет! Она вот, не зная языка, должна как-то понимать, чего он к ней привязался и что ему от неё, собственно, нужно?!
Внешность молодого человека полностью соответствовала её представлениям о шпионах и агентах любых разведок всех подряд стран мира: долговязый, пучеглазый, бесцветный.
Парень удивленно смотрел на неистово трясущую головой незнакомку, её хорошенькое личико, искаженое гримасой ужаса. Опасаясь непредсказуемой реакции, осторожно спросил:
– Do you speak English?
Лёля в ответ только увеличила амплитуду движений.
– Deutsch? – не терял надежды шпик. Но девушка, по-видимому, не совсем адекватно воспринимала окружающую действительность.
Он слегка растерялся.
Воспользовавшись коротким замешательством, Лёля ринулась к кассе, схватив на ходу с полки первую попавшуюся упаковку неизвестно чего. Высыпав перед кассиршей горсть непривычных монет, метнулась к выходу. В руках оказалась запечатанная в пластик тонко нарезанная копченая колбаса. Лёля остановилась, переводя дыхание, понюхала колбасу. Герметичная упаковка ничем не пахла.
В этот момент из магазина выскочил преследователь. В правой руке он сжимал… пачку сигарет.
– Une minute, mademoiselle! Etes-vous pressé? – он смотрел с интересом, видимо, пытаясь понять, что это за чудо бегает, как ошпаренное, по магазину с колбасой в руках?
Поджав губы и вытаращив глаза, Лёля упорно молчала. Сердце прыгало в грудной клетке, как испуганная белка.
Молодой человек кажется, что-то заподозрил:
– Avez-vous des problèmes, mademoiselle?
По вопросительным интонациям и слову «проблем», звучащему на всех языках одинаково, Лёля вдруг поняла, что этот долговязый парень спрашивает о её, Лёлиных проблемах, и что впервые в этой злобной чужой стране кто-то вообще интересуется ею!
То ли неожиданно проявленное человеческое участие, то ли сдавшие, в конце концов, нервы были тому виной, но она вдруг разрыдалась, выплескивая со слезами всю горечь, обиду, страх и напряжение последних часов…
* * *
Она взбежала по узким ступенькам темного коридора, толкнула первую дверь. Пусто. Толкнула другую – заперто. Плечом налегла на третью… и с грохотом ввалилась в каморку. На пути падения весьма некстати оказалась подруга по несчастью по имени Татьяна, которую со вчерашнего вечера здесь называли исключительно «Танья» с ударением на «я». Наудачу в двух шагах от двери стояла кровать, и девушки с размаху рухнули поперек узкого ложа. Больно ударившись об угол прикроватной тумбочки (что же ей сегодня так не везет!) Лёля скатилась на пол и теперь пыталась подняться, неуклюже собирая длинные руки-ноги. Танья так и осталась лежать на кровати безвольным ватным чучелом. Третья в «связке» подруга Катерина, отныне – Катья, сидела в углу на корточках и молчала.
На единственном в «апартаментах» стуле грациозно восседала шикарная длинноволосая блондинка. С нескрываемым любопытством она взирала на всю честную компанию с общим универсальным именем «русская Наташа». Грудь гостьи как переспевшее сдобное тесто выпирала из оков блестящего, будто стального корсета. Загорелая нога невообразимой длины равномерно раскачивалась огненно-красным маятником-каблуком. Блондинка курила, зажав тонкую коричневую сигару двумя неожиданно толстыми и грубыми пальцами с алыми, в тон босоножкам, ногтями, похожими на листья алоэ, зачем-то раскрашенные масляной краской. На вторжение Лёли блондинка никак не отреагировала, продолжая мастерски пускать к потолку сизые колечки дыма.
– Здравствуйте, – кивнула ей вежливая Лёля. – Девочки, поговорить надо.
– Говори, раз надо, – неприветливо откликнулась Катья, почему-то невзлюбившая Лёлю с первого дня знакомства, однако вынужденная терпеть её присутствие в силу обстоятельств. – Говори, не стесняйся. Наша «коллега» из Бразилии, где много диких обезьян, – она гримасничала, подражая Александру Калягину, – ни слова не понимает по-русски.
Бразильская «коллега» очевидно сообразив, что речь идет о ней, улыбнулась очаровательной улыбкой в тридцать два желтоватых зуба. Протянув руку для приветствия, она сильно притянула к себе Лёлю, проволочив бедняжку по полу от кровати до стула, и смачно расцеловала. «Мягкая и нежная», как наждачная бумага кожа на её щеках неприятно царапнула. От неожиданности выразительные глаза Лёли полезли на лоб, ладони непроизвольно принялись растирать ужаленные щеки.
– Hello, baby! – чарующим басом произнесла блондинка, отвесив Лёле дружеский шлепок. – How are you?
Лёля потеряла дар речи. Однако красноречия от неё и не требовалось. Слово было предоставлено бразильянке.
Сольное выступление мирного белокурого парламентария, присланного руководством кампании – работодательницы, посвящалось правам и (в основном) обязанностям новоявленных сотрудниц.
Месяц назад в Москве девушки подписали контракт с крупной европейской артистической фирмой, где четко и ясно было прописано, что с такого-то по такое-то число госпожи такая-то и такая-то ангажируются для участия в международной шоу-программе в должности артисток балета. Оплата в сумме… Далее следовала цифра, которая и стала решающим фактором в пользу работодателей. Концертировать предполагалось на площадке отеля «Royale» – самого фешенебельного столичного отеля крошечного государства Цвергбург, едва различимого на карте Европы.
Оказалось, с адресом что-то напутали. Еще забыли предупредить, что треть указанной в контракте суммы ежемесячно будет удерживаться за проживание в каморках-конурах. Еще часть – вычитаться в форме налогов государству, любезно предоставляющему иностранным гражданам право на работу. И уж совсем небольшая сумма должна быть добровольно отдана в общую кассу заведения под названием «Chez Alex», для оплаты работы охранников и clinging ladies. Безопасность и гигиена превыше всего! Тех денег, что оставались после вычетов, как раз бы хватило на любимую с детства печеную картошку. Вот только как развести костер в центре Европы, непонятно. Разве что пригреться у очага местных бомжей…
О специфике работы артисток балета в контракте тоже ничего не говорилось, однако белокурая бразильянка вот уже битый час талдычила именно об этом. На примитивном английском с использованием французских терминов и идиоматических выражений она пыталась объяснить совершенно неподготовленным бестолковым новеньким значение слова «consommation» – консуммация, предполагающая обязательное потребление спиртных напитков с клиентами до и после выступления. Иными словами, проводилась инструкция по раскрутке клиентов-лопухов на потребление алкоголя не рюмками и фужерами, а бутылками и литрами, лучше – бочками.
Опытная коллега безвозмездно делилась профессиональными хитростями, для большей убедительности сопровождая рассказ красноречивыми жестами. Шампанское тайком от клиента предлагалось сливать прямо под стол (желательно все же не на его штаны и туфли). Иначе с непривычки девушки рисковали сами оказаться под столом после третьей-четвертой рюмки. Для отвода глаз коллега советовала демонстрировать клиенту свои женские прелести. При необходимости – «на ощупь». Главное – результат! Чем больше выпьешь (или выльешь, тут уж кто как сумеет), тем больше заработаешь. Оплата – процент от количества выпитого. Прямой «физический контакт», ярко и доходчиво изображенный раскрепощенной бразильянкой, категорически запрещается. Ни в коем случае! Ни-ни! Исключено!