Людские стоны

Глава 1. Аккредитация ада

Ворко никогда не носил перчатки в офисе. Это была его маленькая привилегия — чувствовать холод клавиш под подушечками пальцев, слышать сухой стук механической клавиатуры, который успокаивал его лучше любых таблеток. Сейчас, в субботу в девять утра, в здании корпорации «Эпицентр-Техно» было пусто, и он сидел в своем угловом кабинете на сорок третьем этаже, глядя на город, который просыпался где-то далеко внизу. За его спиной светились мониторы с бесконечными строчками кода — он только что закончил патч для системы безопасности банковского сектора, работа, которая отняла у него тридцать шесть часов чистого времени. Никто в компании не знал, что именно этот патч содержал маленький черный ход, через который Ворко мог получить доступ к базам данных любого медицинского учреждения и генетических лабораторий страны.

На столе стояла кружка с остывшим кофе. Он поднес её к губам, поморщился от горечи, но выпил до дна. Его пальцы — длинные, с идеально ухоженными ногтями — на мгновение замерли над мышкой. Двадцать лет хирургической практики научили его одному железному правилу: руки должны быть готовы в любой момент. Он помнил себя в операционной, когда под его скальпелем лежали люди, которых он спасал. Тогда он верил в клятву Гиппократа. Верил до того дня, когда увидел, как судья, которого он сам выходил после тяжелейшей аварии, вынес оправдательный приговор человеку, убившему его собственную дочь. Дочь Ворко умерла в тот же день, когда преступник вышел на свободу. И именно тогда он понял, что медицина — это не инструмент справедливости. Справедливость — это скальпель, который нужно брать в свои руки.

Он закрыл ноутбук, надел пиджак из тонкой шерсти антрацитового цвета и вышел из кабинета. Его шаги отдавались эхом в пустом холле, и Ворко поймал себя на том, что считает их — раз, два, три. Счет успокаивал. Он всегда считал, когда планировал операцию. В лифте он достал телефон и открыл папку, которую назвал «Материалы». Там были досье. Тысячи досье на людей, которых общество называло «успешными», а Ворко называл просто — «гнойниками». Сегодня его интересовал один конкретный гнойник — Марк Литвинов, старший кассир филиала «Национального Кредитного Банка». Марк был красив, молод, носил итальянские ботинки и имел жену-красавицу. А еще Марк уже два года переводил деньги со счетов пенсионеров на свои офшорные счета, оставляя стариков без средств к существованию. Ворко знал это доподлинно, потому что взломал личный ноутбук Марка, когда тот забыл его в фитнес-клубе. Там были файлы, переписки, паспортные данные умерших клиентов, чьими смертями он умело прикрывал свои махинации.

Ворко вышел из офиса через черный ход. Его «Ауди» с тонированными стеклами стояла в подземном паркинге. Он сел за руль, завел двигатель и позволил себе закрыть глаза на три секунды. Три секунды — это время, за которое анестезиолог вводит препарат в вену пациента. За эти три секунды он мысленно прокрутил план. Шаг первый: забрать образец. Шаг второй: найти исполнителя. Шаг третий: операция. Шаг четвертый: очистка. Просто, как синусоида.

Через час он стоял у дверей клиники «Геном-Профи», которая работала как банк спермы для элитной клиентуры. Ворко показал поддельное удостоверение сотрудника санэпидемстанции и прошел в хранилище. Девушка-лаборант, зевающая от скуки, даже не посмотрела на его лицо — она смотрела на его костюм и часы за сто тысяч долларов. «Эти богачи всегда такие странные», — подумала она, когда Ворко попросил доступ к ячейкам «особого хранения». Он знал, что Литвинов сдавал свой материал раз в полгода из-за редкого генетического заболевания, которое было в его семье, — Ворко добыл эту информацию из больничной базы в ту же ночь, когда пилил патч для банка.

Он открыл криогенный контейнер с образцом номер 4783, проверил маркировку и аккуратно перелил дозу в свой миниатюрный термос со специальным буферным раствором. Пальцы его не дрожали. Они никогда не дрожали. Он закрыл контейнер, улыбнулся лаборантке своей самой обаятельной улыбкой — той, которую он оттачивал перед зеркалом два месяца — и покинул клинику. В машине он достал планшет и открыл список, который назывался «Расходники». В этом списке было триста семьдесят четыре имени — бомжей, алкоголиков, отбросов общества, которых никто никогда не хватится. Но сегодня Ворко выбрал не случайного. Он выбрал того, кто сам подписал себе приговор.

Его звали Геннадий Степанович Кузьмин, шестьдесят один год, бывший учитель биологии, который после смерти жены ушел в запой, потерял квартиру и жил теперь в картонной коробке возле станции метро «Войковская». Ворко заприметил его три недели назад, когда тот читал вслух учебник по анатомии, который нашел в мусорном баке. Геннадий Степанович читал его пьяным голосом, запинался, но в каждом слове чувствовалась тоска по утраченному знанию. Именно это и решило всё. Ворко нужен был не просто безвольный труп. Ему нужен был тот, кто понимал, что с ним делают, потому что самая страшная пытка — это узнавание.

Ворко припарковался в трех кварталах от метро и пошел пешком. На нем была старая, поношенная куртка, которую он специально хранил в багажнике, — она пахла сыростью и дешевым табаком. Он купил в ларьке поллитра водки и буханку хлеба. Лицо его стало другим — он слегка опустил плечи, прищурил глаза, сделал походку неуверенной и шаткой. Он был актером. Лучшим актером из всех, кого он знал.

— Эй, профессор, — окликнул он Геннадия Степановича. Тот поднял голову. У него были мутные, заплывшие глаза, щеки в седой щетине, а на пальцах — грязь, въевшаяся в каждую морщину. Но в этих гладах вдруг мелькнула искра узнавания — мужчина смотрел на бутылку, как смотрят на спасение.

— Я тебя знаю? — прохрипел Геннадий Степанович.

— Ты меня не знаешь, а я тебя знаю, — мягко сказал Ворко, присаживаясь на корточки. Он говорил тихо, почти нежно, как говорят с больными детьми. — Ты учитель, я слышал. Я тоже учусь. Мне нужно, чтоб ты мне кое-что рассказал. За это я дам тебе выпить.

Геннадий Степанович засмеялся — надрывно, кашляя, с мокротой. — Рассказал? Чай, не на исповеди.

— Ты знаешь, как выглядит внутреннее строение человека? — спросил Ворко, и в его голосе зазвенела та самая сталь, от которой мороз пробегал по коже даже у него самого. — Помнишь, как на уроках рисовали схемы?

Старик сглотнул. Он вдруг стал трезвее, словно почувствовал запах опасности — тонкий, химический запах, который исходил от Ворко. Но водка перевесила. Она всегда перевешивает.

— Помню, — выдохнул он и протянул руку к бутылке.

Ворко улыбнулся и отдал ему поллитра. Геннадий Степанович жадно припал к горлышку, и Ворко на мгновение увидел биение его кадыка. «Каротидная артерия, — подумал он. — Пульсирует как метроном». Он уже знал, как перережет её через четыре часа. Он уже видел этот момент, прокручивал его в голове, когда зашивал разорванную печень у восьмилетнего мальчика в две тысячи седьмом году. Тогда он спас жизнь. Теперь он будет спасать справедливость.

— Пойдем со мной, — сказал Ворко, вставая и помогая старику подняться. — У меня тут подвал, там тепло. Там я тебя накормлю.

Геннадий Степанович засмеялся снова, но смех его уже был похож на скулеж. Он не понимал, почему идет. Он шел, потому что в его теле не осталось ничего, кроме инстинкта — движения вперед, за теплом, за выпивкой. Они шли по дворам, мимо брошенных гаражей, и Ворко чувствовал, как адреналин начинает потихоньку разгонять кровь. Он любил это ощущение — предвкушение. Как перед самым сложным разрезом, когда анестезия уже подействовала, когда все инструменты разложены, и ты знаешь, что от твоих пальцев зависит всё. Только сейчас зависит не жизнь, а смерть, и это было прекрасно в своей абсолютной гармонии.

Подвал, который он снял, был его мастерской. Это была бывшая ремонтная мастерская, звукоизолированная, с бетонными стенами и единственной лампочкой под потолком. В углу стоял деревянный стол — хирургический стол Ворко соорудил сам, с креплениями для рук и ног, с подголовником и желобками для стока крови. Он провел туда отопление, провел свет, а главное — привез свой арсенал. В металлическом чемодане лежали скальпели, зажимы, пинцеты, иглодержатели — всё, что он использовал двадцать лет в лучших клиниках Москвы. Он даже привез свой старый хирургический халат, который пах формалином и старым потом. Надевая его, он становился самим собой.

Геннадий Степанович замер на пороге. Он увидел стол. Увидел ремни. Увидел капельницы, которые Ворко установил на случай, если жертва потеряет слишком много крови слишком рано. Он хотел, чтобы операция длилась долго. Он хотел разговора.

— Зачем? — спросил старик. Его голос дрожал, но в нем не было истерики. Только холодное осознание того, что он в мышеловке. — Ты думаешь, если я бывший учитель, я не пойму, что тут происходит? Ты хирург. Я вижу твой халат. Это халат из «Склифа».

Ворко замер на мгновение. Он не ожидал, что его опознают. Это было неприятно, но одновременно и возбуждающе. Он подошел к старику и, взяв его за плечи, усадил на стул. Потом связал руки за спиной пластиковыми стяжками, туго, почти до синяков. Геннадий Степанович зашипел от боли, но не закричал. Он смотрел прямо в глаза Ворко, и в этом взгляде была такая глубина человеческого страдания, что Ворко на секунду отвел глаза. Он никогда не отводил глаз. Сегодня он отвел. И это разозлило его.

— Сейчас я объясню тебе, что происходит, — сказал Ворко, открывая чемодан. Блеск никелированных инструментов на мгновение ослепил обоих. — Ты, учитель, сегодня станешь не просто жертвой. Ты станешь инструментом. Видишь вот этот шприц? В нем — сперма человека, который украл у стариков их последние деньги. Он — подонок. Он — гной. И когда полиция найдет твое тело, они найдут его ДНК. Ты понимаешь?

Геннадий Степанович кивнул. Он вдруг перестал дрожать. Он смотрел на шприц, а потом на скальпель, и его лицо окаменело — той страшной окаменелостью человека, который решил умереть достойно.

— Ты думаешь, ты судья? — спросил он тихо. — Ты думаешь, что убив меня, ты покараешь его? Да он же в тюрьме будет сидеть, а не ты!

— Именно, — спокойно ответил Ворко, подходя к нему сзади. — Он будет сидеть. А я буду делать своё дело. И никто, — он сделал паузу, наклонился к самому уху старика, так что его горячее дыхание обожгло кожу, — никто никогда не узнает, что Ворко был здесь.

Он начал с пальцев левой руки. Для практики. Он всегда начинал с пальцев, когда учился на кафедре оперативной хирургии. Ему нужно было размять руки, привыкнуть к сопротивлению плоти, к хрусту сухожилий, к тому, как кровь выступает идеальными каплями, если разрез сделан правильно. Геннадий Степанович закричал на третьем пальце. Крик был низким, надрывным, как гул старого паровоза. Он бился головой о спинку стула, и Ворко пришлось зафиксировать его голову специальным ремешком.

— Тише, профессор, — прошептал Ворко. — Ты же сам учил биологию. Вспомни, как нервные окончания реагируют на боль. Это просто реакция, — он говорил это, одновременно перерезая сухожилие мизинца. — Ты знаешь, что это не смертельно. Терпи.

Слезы лились из глаз старика ручьями. Они заливали его седую щетину, смешивались с потом, капали на пол. Но он не просил пощады. Он только повторял: «За что? За что?» И Ворко отвечал ему вполголоса, почти ласково: «За то, что ты перестал быть человеком, когда позволил жизни сломать себя. За то, что ты сдался. Моя жертва — ты, а моя цель — он. Ты просто — мост. Понимаешь? Просто мост между его преступлением и его наказанием».

Прошло два часа. Ворко работал с филигранной точностью. Он отсек обе руки по локоть, зашил артерии специальными кетгутовыми нитями, чтобы старик не умер от кровопотери раньше времени. Ноги он резал медленно, наслаждаясь каждым касанием скальпеля. В какой-то момент он заметил, что Геннадий Степанович перестал кричать. Он просто лежал, глядя в потолок, и губы его шевелились — он читал молитву, которую Ворко не знал. Это было неожиданно. Ворко ожидал ругательств, проклятий, просьб. А старик молился. И в этой молитве было столько тихой силы, что Ворко на мгновение почувствовал — он здесь лишний. Что он, Ворко, — всего лишь мелкая букашка, которая пытается играть в Бога, а на самом деле просто мясник.

Но он отогнал это чувство. Он был хирургом. Хирург не чувствует, когда режет. Хирург чувствует только инструмент.

— Теперь, — сказал он, беря шприц с мутноватой жидкостью, — последняя часть, Геннадий Степанович. Ты знаешь, что это. Я не стану тебе врать. Это сперма. Она попадет тебе в рот, а затем я перережу тебе горло. Так что, — он улыбнулся, но улыбка вышла кривой и жалкой, — ты умрешь, зная вкус правосудия.

Старик повернул голову. Он смотрел на шприц с таким выражением, будто видел в нём свою давно потерянную жену. Он открыл рот. И Ворко влил ему содержимое прямо на язык. Жидкость была горькой, и Геннадий Степанович сглотнул. Он сглотнул так, будто пил самую дорогую воду в мире. А потом Ворко поднес скальпель к его горлу, и в этот миг старик сказал последние слова:

— Ты будешь искать меня в каждом своём сне. Я приду. Я буду стоять у твоей кровати и читать молитву. Только ты не услышишь её, потому что уши твои будут залиты кровью тех, кого ты еще не убил. Слышишь? Я приду.

Ворко перерезал артерию, одним уверенным движением. Кровь хлынула фонтаном, горячая и густая, заливая его перчатки, его халат, его лицо. Он стоял, не двигаясь, и смотрел, как из старика вытекает жизнь. Он смотрел, как тело дергается в агонии, как глаза закатываются, как последний вздох вырывается из разорванного горла. И в этот момент он услышал эхо тех слов: «Я приду».

Ворко вытер лицо перчаткой, аккуратно снял халат, скальпели, загрузил их в специальный контейнер с дезинфицирующим раствором. Он протер стол, пол, стены — тщательно, как делал всегда, в четыре приема. Он проверил, не осталось ли волоса, частицы кожи, следа обуви. Его пальцы дрожали, только когда он вспоминал молитву. Но он взял себя в руки. Он никогда не позволял себе дрожать.

Покидая подвал, он посмотрел на тело. Руки и ноги были аккуратно уложены рядом, в идеальном порядке — большие пальцы сверху, мизинцы снизу. Для него это была эстетика. Для полиции это будет чудовищной загадкой. Он знал, что в понедельник, когда тело найдут, эксперты обнаружат в ротовой полости ДНК Марка Литвинова. И Марк будет арестован. Его жена будет плакать. Его дети будут спрашивать: «Папа, почему ты это сделал?» И никто никогда не услышит имя Ворко.

Он сел в «Ауди» и поехал домой. Дорога заняла сорок минут. Он включил радио — играл Шопен. Ноктюрн, кажется. И когда он въехал в свой район, в свой уютный пентхаус с видом на огни ночного города, он почувствовал, что в груди — пустота. Но эта пустота была ему знакома. Она была его наградой. Он принял душ, смыл с себя чужую кровь, надел халат и лег спать. Он не плакал. Он не сомневался. Он просто закрыл глаза, и перед ним стоял Геннадий Степанович — учитель, который читал молитву.

И Ворко улыбнулся в темноте.

— Ты не придешь, — прошептал он. — Ты — всего лишь статистика. А я — гений.

Он повернулся на другой бок и провалился в сон без сновидений, спокойный и глубокий, как колодец без дна.

За окном просыпался город, который даже не подозревал, что сегодня впервые за долгие годы была исполнена идеальная казнь. Никто не услышал стоны. И никто не услышит. Потому что людские стоны — это тот звук, который город научился заглушать. А Ворко знал, как сделать так, чтобы они звучали только в его голове. И только когда он хотел.

Глава 2. Голос из канализации

Город дышал смогом и медленно переваривал свое воскресное утро, когда Ворко открыл глаза. Было ровно девять часов. Он проснулся без будильника — его внутренний хронометр работал как швейцарский механизм, и сегодня он чувствовал себя отдохнувшим, почти счастливым. Вчерашняя операция оставила в груди странное чувство — не удовлетворение, но что-то похожее на легкую истому, как после хорошего обеда. Геннадий Степанович уже не стоял у его кровати. Молитва учителя растворилась в утреннем свете, и Ворко знал — он не вернется. Мертвые никогда не возвращаются. Это правило он выучил в морге, когда впервые увидел труп семилетнего мальчика, которого не смог спасти. Мальчик не вернулся. Никто не возвращается.

Он приготовил завтрак — омлет с трюфелями, свежевыжатый апельсиновый сок, эспрессо, который варил сам по особому рецепту. Ворко ел медленно, перелистывая новостную ленту на планшете. Ожидаемо, новостей о вчерашнем убийстве еще не было. Тело обнаружат только завтра, когда дворник откроет подвал, чтобы убрать мусор. Ворко рассчитал всё идеально — аутопсия покажет время смерти, совпадающее с алиби Литвинова. Тот был в ресторане с женой, там было полно свидетелей. Идеальная ловушка. Идеальная месть.

Но сегодня был не день отдыха. Ворко открыл свой планшет с досье и провел пальцем по списку. Там было триста семьдесят четыре имени — потенциальных «расходников». Но сейчас его интересовал не расходник. Его интересовал донор. Он выбрал номер 112 в своем списке «гнойников». Это был Владислав Громов, сорок семь лет, депутат городской думы, председатель комитета по экологии и природопользованию. Официально — борец за чистый воздух. Неофициально — владелец пяти заводов, которые сливали отходы прямо в реку, отравляя воду на сотни километров вокруг. Дети в окрестных поселках рождались с уродствами. Рыба всплывала брюхом кверху тысячами. А Громов каждый год отчитывался о «позитивной динамике» и получал премии. Ворко видел его лицо на обложке местного журнала — самодовольное, сытое, с глазами, которые улыбались так, будто вся эта грязь была ему нипочем. Это лицо он хотел запомнить. Потому что сегодня он будет убивать не просто человека. Он будет убивать символ.

Ворко закрыл планшет и прошел в гардеробную. Сегодня ему нужен был особый костюм — не для офиса, не для улицы. Ему нужен был костюм человека, который спускается в ад. Он надел черные водонепроницаемые брюки, высокие резиновые сапоги, плотную куртку на молнии с капюшоном и взял с собой фонарик, который светил на сто метров вперед. В отдельном рюкзаке лежал металлический кейс с инструментами и шприцами. Ворко проверил заряд батарей, убедился, что в кейсе достаточно чистых скальпелей и зажимов, и вышел из квартиры.

Его «Ауди» бесшумно выехала из подземного паркинга и направилась в промышленную зону, туда, где воздух пах химией, а земля была пропитана соляркой. Он ехал около часа, проезжая мимо заброшенных фабрик и ржавых ангаров, пока не остановился у старого колодца, который вел в систему ливневой канализации. Это был его сегодняшний операционный зал. Идеальное место — сырость, мрак, звук капающей воды, который заглушает любые крики, и полное отсутствие свидетелей. Только крысы и тишина.

Ворко вышел из машины, огляделся. Никого. Промзона в воскресенье мертва. Он откинул тяжелую чугунную крышку, которая поддалась с противным скрежетом, и включил фонарь. Внизу зияла чернота, пахло гнилью и сыростью. Он начал спускаться по ржавой лестнице, стараясь не касаться руками стен — там могло быть всё, что угодно, от промышленных отходов до крысиного помета. Ступеньки звенели под ногами, и этот звон отдавался эхом в бесконечных тоннелях. На дне он остановился и на мгновение прислушался. Где-то в глубине капала вода. Кап. Кап. Кап. Как метроном. Как сердцебиение.

Он пошел вперед. Тоннель вел вниз, становясь всё уже и грязнее. Вода здесь была по щиколотку — холодная, маслянистая, с плавающими окурками и пустыми бутылками. Ворко не обращал внимания на грязь. Он привык к чистым операционным, но чистота была для него лишь инструментом. Он мог работать и в грязи. Это даже добавляло остроты.

Через двадцать минут он дошел до развилки и остановился. Справа вел тоннель поменьше, почти непроходимый. Именно там, по его данным, обитал его «расходник» — бомж по кличке «Голос». Ворко изучил его биографию две недели назад. Настоящее имя — Аркадий Манукян, пятьдесят четыре года, бывший оперный певец. Он пел в Мариинке, был лучшим баритоном своего поколения. Пока однажды не вышел на сцену пьяным, сорвал спектакль, и его уволили с позором. Жена ушла, дочь перестала разговаривать, и Аркадий скатился по социальной лестнице быстрее, чем спускаются в этот тоннель. Теперь он жил здесь, в канализации, и по ночам пел арии, которые никто не слушал. Ворко слышал его однажды, когда искал место для операции. Голос Голоса был сильным, красивым, наполненным болью, и именно эта боль заставила Ворко добавить его имя в список «расходников».

Он свернул в узкий проход, согнувшись почти вдвое. Фонарь выхватывал из темноты мокрые кирпичи, ржавые трубы, в которых копошились тараканы. И наконец, он увидел его — Аркадий Манукян сидел на ящике из-под строительных материалов, укрытый тряпьем, и держал в руках обломок зеркала. Он брился. Он брился осколком стекла, тщательно, как когда-то перед выступлением, проводил им по щеке, счищая седую щетину. Рядом с ним стояла свеча, оплывшая, и отбрасывала дрожащие тени на его лицо.

— Здравствуй, Голос, — тихо сказал Ворко, останавливаясь в трех шагах. Он не хотел пугать его резким движением. Это было важно. Каждая операция начиналась с разговора.

Аркадий поднял глаза. У него были большие, темные глаза, глубокие, как колодцы, в которых утонула целая жизнь. Он не испугался. Он посмотрел на Ворко с тем странным спокойствием, которое бывает у людей, потерявших всё.

— Ты не из наших, — сказал Аркадий, и его голос оказался именно таким, каким Ворко и запомнил — глубоким, бархатным, с вибрацией, которая чувствовалась в груди даже на расстоянии. — Ты пахнешь деньгами и антисептиком. Я знаю этот запах. Я пел в операционной, когда в больницах выступали артисты.

— Ты был великим певцом, — кивнул Ворко, садясь на корточки перед ним. Уровень воды был ему по лодыжки, но он не обращал внимания. — Я слышал тебя. Ты пел «Тоску». Тот отрывок, где Каварадосси поет о любви перед казнью.

Аркадий вздрогнул. В его глазах мелькнула искра — не удивления, а боли. Он опустил осколок зеркала и уставился в пустоту.

— Ты пришел слушать? — спросил он с горькой усмешкой. — Или ты пришел убить? Потому что по твоим глазам я вижу — ты убийца. Ты смотрел на меня как на мишень. Я много видел взглядов, в опере, в жизни... Этот взгляд — он как скальпель. Меня уже резали им. Только тогда я выжил.

Ворко улыбнулся. Улыбка была мягкой, почти отеческой. Он достал из рюкзака бутылку дешевого коньяка, которую купил по дороге, и протянул Аркадию.

— Пей. Ты мерзнешь. Я не враг тебе, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты спел. Всего одну арию. Ту, которую ты пел в последний раз на большой сцене.

Аркадий посмотрел на коньяк, как смотрел Геннадий Степанович на водку вчера — с голодом, который невозможно утолить ничем, кроме горячего и горького. Он взял бутылку, откупорил, сделал большой глоток. Коньяк потек по его горлу, и он зажмурился, словно вспоминая вкус другой жизни.

— Последняя ария, — прохрипел он. — Это был «Князь Игорь». Я пел песню о свободе. А ты знаешь, что это такое — свобода? Это когда тебе нечего терять. Вот я сейчас свободен, как никогда. Даже если ты меня убьешь — я свободен. Ты понимаешь?

Ворко кивнул. Он действительно понимал. Понимал, как может быть свободен человек, который уже умер внутри. Но ему нужно было не понимание. Ему нужно было тело.

— Спой, Аркадий, — сказал он мягко, но в голосе его уже появился стальной ободок. — Спой, и я отпущу тебя. Я дам тебе денег. Ты купишь билет в Минск, там у тебя родственники, я знаю. Только спой.

Аркадий посмотрел на него долгим взглядом. И потом закрыл глаза. И начал петь.

Голос вырвался из его груди, как живое существо — мощный, сочный, наполненный такой тоской, что Ворко на мгновение замер, забыв, зачем он здесь. Это был не просто звук. Это был крик души, которая все эти годы копилась в мокрых стенах канализации, в темноте, в холоде, в одиночестве. Аркадий пел о любви, о потерянной дочери, о сцене, которая никогда его не простит, о том, как он выходил на поклон и видел тысячи глаз, а теперь видит только одну мокрую крысу, которая проскочила мимо свечи. Его голос вибрировал, разбивался о бетонные своды, отражался, множился, и казалось, что весь тоннель поет вместе с ним.

А потом он остановился. Он открыл глаза, и в них стояли слезы.

— Это всё, — сказал он хрипло. — Я больше не могу. Голос уходит. Каждый день я чувствую, как он уходит в эту грязную воду. Я больше не пою. Я говорю. Я шепчу. Ты слышишь? Я шепчу, — он понизил голос до тихого шороха. — Ты пришел убить меня. Но я сам хочу умереть. Я давно этого хочу. Только не хватало смелости. Или повода. Сделай это, — он протянул руку и схватил Ворко за куртку. Его пальцы были холодными, мокрыми, с черной каймой под ногтями. — Сделай это, и я буду петь тебе каждую ночь. Я обещаю. Я буду петь тебе так, что ты забудешь, кто ты есть.