Людские стоны

Ворко убрал инструменты, протер капот, упаковал всё в кейс и сел в «Ауди». Он уехал, оставив «Порше» на заправке, с телом на капоте, с отрезанными конечностями, сложенными в форме креста. Он знал, что завтра это станет сенсацией. Он знал, что Соболева арестуют. Он знал, что правосудие свершится.

Но когда он вернулся домой, он не пошел спать. Он прошел в свою гардеробную и достал старый костюм — тот, в котором он когда-то ходил на выпускной в медицинском институте. Он надел его, посмотрел на себя в зеркало и вдруг запел. Запел колыбельную Аркадия. Его голос был фальшивым, дрожащим, но в нем была страсть. Такая же, как в голосе Михаила, когда он разгонялся до трехсот двадцати километров в час.

— Ты слышишь, Голос? — спросил он пустоту. — Я пою. Я сдержал обещание. Только никто не слышит. Никто.

Он сел на пол, прислонившись спиной к стене, и заплакал. Впервые за тридцать лет он плакал. Слезы текли по его лицу, капали на дорогой костюм, который он надел для спектакля, где не было зрителей. Он плакал о Михаиле, который потерял всё. Он плакал об Аркадии, который отдал ему голос. Он плакал о себе — о том, кем он стал, и о том, кем он мог бы быть.

— Почему я делаю это? — прошептал он в темноту. — Почему я не могу остановиться?

Но ответа не было. Только тишина. И в этой тишине звучала колыбельная — его собственная, теперь уже навсегда.

На следующее утро новости взорвались. «Элитный гонщик арестован за зверское убийство. ДНК Соболева найдена во рту жертвы». Ворко смотрел телевизор, попивая кофе, и улыбался. Но улыбка его была печальной. Он понял, что с каждой операцией он теряет часть себя. Он забирает души жертв, но отдает им кусочки своей собственной. И когда-нибудь его душа станет такой же пустой, как ангар Михаила Кузнецова. Только тогда он остановится. Но не сейчас. Не сейчас.

Ворко выключил телевизор, надел свой идеально отутюженный костюм от Армани и поехал в офис. За его спиной остался «Порше», покрытый кровью, и два человека, которые уже никогда не сядут за руль. Но он знал: скоро будет следующий. И он будет ждать. Он всегда ждал.

Глава 4. Последний танец сомелье

Ворко проснулся от того, что его собственный голос пел колыбельную. Он лежал в постели, глядя в белый потолок, и из его горла вырывались звуки — чистые, тягучие, чужие. Он не понимал, как это происходит. Он не контролировал свои голосовые связки, они вибрировали сами, как будто внутри него поселился кто-то другой и теперь пел по ночам, когда хозяин спал. Ворко сел на кровати, провел рукой по лицу и почувствовал, что щеки влажные. Слезы. Он снова плакал во сне. Это начинало его пугать. Не сама смерть, не запах крови, не визг скальпеля — это было привычно, как утренний кофе. А вот это... это новое чувство, которое пробиралось в его душу через голоса убитых, было опаснее любой пули. Оно разъедало его изнутри, как кислота разъедает металл.

— Прекрати, — сказал он вслух, и голос его сорвался на хрип. — Прекрати это, Аркадий. Ты мертв. Ты не можешь петь во мне. Я не твой хор.

Но голос замолк только тогда, когда Ворко встал с кровати и включил воду в душе. Холодная вода ударила по лицу, и он зажмурился, вдыхая пар, который поднимался от раковины. Он посмотрел на себя в зеркало. Под глазами залегли темные круги, в уголках губ застыла странная улыбка — не его, а кого-то чужого, кто жил внутри и теперь потихоньку вылезал наружу. Ворко взял бритву и провел по щеке, счищая трехдневную щетину. Движения были точными, как всегда, но пальцы чуть дрожали. Всего на долю миллиметра. Никто бы не заметил, кроме него самого. Он заметил.

Сегодня ему предстояло нечто особенное. Он листал свой список «гнойников» вчера вечером, и его взгляд упал на имя, которое он откладывал уже четыре месяца. Константин Бельский, пятьдесят один год, владелец сети премиальных ресторанов «Ле Гурмэ», где ужин стоил как средняя зарплата врача скорой помощи. Константин был легендой гастрономической Москвы — его лицо украшало обложки кулинарных журналов, его рецепты перепечатывали мировые издания, его рестораны получали звезды Мишлен одну за другой. Но Ворко знал правду. Он знал, что Бельский не просто продавал дорогую еду. Он торговал смертью. За кулисами его кухонь кипела другая жизнь — фуа-гра из больных гусей, трюфели, собранные на свалках, морепродукты, пролежавшие в порту по две недели, и самое страшное — мясо, которое он выдавал за элитное, а на самом деле это были животные, забитые в антисанитарных условиях. За семь лет его рестораны отравили больше тысячи человек. Двести из них умерли. Двести семей потеряли своих родных, а Бельский продолжал улыбаться с обложек, держа в руках бокал дорогого вина.

Но Ворко ненавидел его не за это. Ворко ненавидел его за то, что Бельский когда-то был шеф-поваром в больнице, где лежала его дочь. Это было задолго до того, как Ворко стал тем, кем стал. Его дочери было восемь лет, и она умирала от лейкемии. Ей нужна была особая диета, и Ворко, тогда еще просто гениальный хирург, умолял Бельского приготовить для нее специальное питание. Бельский обещал, взял деньги, а потом исчез. Он бросил больницу, открыл свой первый ресторан и забыл о маленькой девочке, которая ждала его суп. Девочка умерла через месяц. Ворко никогда никому не рассказывал об этом. Но он запомнил. Он запомнил имя, лицо, тот самодовольный взгляд, когда Бельский говорил: «Я слишком талантлив для этой богадельни, извини, приятель».

И сегодня, через пятнадцать лет, Ворко наконец-то решил, что пришло время для десерта. Он открыл свой планшет и просмотрел досье на «расходника». Его звали Николай Смирнов, шестьдесят три года, бывший сомелье. Тот самый, который когда-то работал в первом ресторане Бельского и был уволен за то, что указал на некачественное вино, которое тот подавал гостям. Николай лишился работы, репутации, семьи. Он спился и теперь жил в подвале заброшенного здания на окраине, собирая пустые бутылки и перепродавая их за копейки. Он был тихим, скромным человеком с тонкими пальцами, которые до сих пор помнили, как держать бокал. Ворко нашел его три дня назад и уже тогда понял — этот человек станет идеальным инструментом. Потому что его смерть будет не просто убийством. Это будет последний танец сомелье, финальный аккорд в опере, которую он, Ворко, написал пятнадцать лет назад.

Утро тянулось бесконечно долго. Ворко не поехал в офис — он взял отгул, сказав секретарше, что у него температура. На самом деле он готовился. Он купил в магазине дорогие продукты — трюфели, оленину, красную икру и бутылку «Шато Марго» 2003 года. Он упаковал всё в холодильную сумку, положил туда же свой металлический кейс с инструментами, и поехал на окраину города, туда, где среди бетонных коробок и строительного мусора прятался подвал Николая.

Он вошел внутрь без стука. Николай сидел на перевернутом ящике, перебирая бутылки. Их было около тридцати — пустых, грязных, с остатками дешевого портвейна. Он поднял голову, и Ворко увидел глаза — мутные, с желтизной, но в них всё еще теплился огонь, как в старой лампе, которую вот-вот выключат.

— Ты принес вино? — спросил Николай, и его голос был похож на скрип старой двери. — Я чую запах. Это «Шато Марго». Я помню его. Я подавал его на банкете в честь президента в две тысячи пятом году. Ты небогатый человек, чтобы пить такое. Зачем ты пришел?

— Я пришел не пить, — сказал Ворко, ставя сумку на пол. — Я пришел попросить тебя об одной услуге. Ты помнишь Константина Бельского?

Николай вздрогнул, как от удара. Его пальцы сжались на горлышке бутылки так сильно, что побелели.

— Помню, — прошептал он. — Помню каждый день, когда он вышвырнул меня на улицу. Он сказал, что я бездарный пьяница. Но я был прав! То вино было кислым, с добавками, он обманывал людей! А меня он обманул, и все поверили ему, потому что у него были деньги. А у меня ничего.

Ворко подошел ближе и сел на корточки перед ним. Он смотрел в глаза Николаю, в эти мутные, заплывшие глаза, и видел в них ту же боль, которую носил в себе пятнадцать лет.

— Я дам тебе шанс, — сказал он мягко. — Я хочу, чтобы ты приготовил ему последний ужин. Ты будешь сомелье, как и раньше. Ты выберешь вино, нальешь его в бокал, и ты будешь пить его вместе с ним. А потом ты умрешь. Но ты умрешь с достоинством. Ты умрешь так, как умирают настоящие мастера.

Николай смотрел на него долго. В подвале было тихо, только капли воды стучали по бетонному полу. Потом он засмеялся — тихо, надрывно, как смеются люди, которые уже ничего не боятся.

— Ты хочешь, чтобы я стал твоей жертвой? — спросил он. — Ты хочешь убить меня, потому что я когда-то служил этому подонку? Это странно. Ты не похож на маньяка. Ты похож на хирурга. У тебя руки хирурга.

— Ты прав, — кивнул Ворко. — Я хирург. И я знаю, как сделать так, чтобы твоя смерть была быстрой и чистой. Ты не будешь страдать, Николай. Ты будешь чувствовать только вкус лучшего вина в своей жизни.

Николай закрыл глаза. Он представил себе этот бокал. Он представил, как подносит его к губам, как аромат «Шато Марго» заполняет его ноздри, как тепло разливается по телу. И он улыбнулся.

— Согласен, — сказал он. — Но у меня есть условие. Я хочу, чтобы последний глоток я сделал сам. Не ты. Я. Ты дашь мне умереть с бокалом в руке.

Ворко помедлил. Он никогда не позволял жертвам диктовать условия. Но он смотрел в эти глаза, и он понимал — если он откажет, он потеряет эту душу навсегда. А он хотел её. Он хотел не просто убить, он хотел получить от Николая то же, что получил от Аркадия и Михаила — кусочек его мастерства, его таланта, его любви к своему делу.

— Хорошо, — сказал он. — Ты умрешь с бокалом в руке.

Они собрались быстро. Ворко помог Николаю надеть его старый пиджак, который чудом сохранился в его мешке, и они поехали на квартиру Ворко — не в подвал, не в канализацию, а в его собственную квартиру, в пентхаус с видом на город. Это был риск. Но Ворко хотел, чтобы ужин был идеальным. Он хотел, чтобы последний танец сомелье прошел на настоящей сцене.

Квартира Ворко была обставлена с минималистичной роскошью — белые стены, стеклянный стол, дорогая посуда. Он поставил тарелки, разложил продукты, и Николай, войдя внутрь, остановился как вкопанный. Он не мог поверить, что стоит в таком месте, с такими людьми, с такой едой.

— Это как сон, — прошептал он, проводя пальцами по краю стеклянного стола. — Я думал, я никогда больше не увижу такой сервировки.

— Сегодня ты увидишь, — сказал Ворко, открывая бутылку «Шато Марго». — И запомни — это не просто ужин. Это прощание. Ты прощаешься с жизнью, но ты делаешь это красиво.

Николай кивнул и сел за стол. Ворко начал готовить — он не был шеф-поваром, но умел делать простые вещи идеально. Он подал трюфельный ризотто, затем оленину с ягодным соусом, а в конце — тарелку с сырами и виноградом. Николай пробовал каждое блюдо и закрывал глаза, как будто вкушал небесную пищу.

— Боже, — шептал он. — Как я скучал по этому вкусу. По этим ароматам. По ощущению, что ты — бог, когда создаешь что-то прекрасное на тарелке.

— Ты был хорошим сомелье, — сказал Ворко, садясь напротив. — Я знаю. Я читал о тебе. Ты умел чувствовать вино, как чувствуют музыку.

— Это правда, — улыбнулся Николай. — Я чувствовал каждый нюанс. Мой нос был моим главным инструментом. А теперь... теперь я чувствую только запах дешевого портвейна и собственной мочи.