ПЕРИОД РАСПАДА

Глава 1. Атомарный холод

За окнами институтского корпуса № 4 стояла такая тишина, что было слышно, как снежинки ломаются о стекло. Не та метафорическая тишина, которой поэты украшают стихи о зиме, а настоящая, физическая, вакуумная тишина периферийной научной станции, где за сорок лет работы ни разу не случилось ничего, что стоило бы занести в протокол. Снег валил уже третьи сутки, он залепил буквы на вывеске «Лаборатория спектрального анализа редкоземельных металлов», превратив гордое учреждение в безымянный сугроб с торчащей антенной. Внутри, на третьем этаже, горел один-единственный свет — в кабинете, который местные лаборанты между собой называли «склепом», потому что его хозяин, профессор Прокофий Вассирионович Сапожников, не выключал люминесцентные лампы с 1987 года.

На часах было без пяти двенадцать — сочельник. Город внизу, раскинувшийся у подножия Уральских гор, искрился гирляндами и праздничным шумом, который сюда, на высоту четыреста метров над уровнем моря, не долетал даже ветром. Здесь, в бетонном кубе с трёхслойными стенами, защищающими от внешней радиации и внешней жизни, обитал другой мир. Мир, где время измерялось не ударами маятника, а периодами полураспада, где основными цветами были не красный и зелёный, а фиолетовый линии водорода и жёлтый натрия. Прокофий Вассирионович стоял у своего главного детища — спектрометра СЭМ-12, монстра ростом с холодильник, собранного из допотопных деталей, советской электроники и собственных модификаций, которые он впаивал в платы по ночам в течение двадцати лет.

Руки его, крупные, с узловатыми пальцами, напоминавшими корни старого дуба, лежали на пульте. Кожа была испещрена мелкими шрамами — следы неудачных опытов с едкими реактивами, когда молодость требовала скорости, а осторожность приносилась в жертву любопытству. Сейчас ему было шестьдесят семь. Волосы, некогда чёрные как антрацит, превратились в седую, редкую поросль, которую он уже лет пять как не стриг и не причёсывал — она торчала во все стороны, создавая вокруг его головы подобие нимба, только не святого, а безумного. На плечи был наброшен старенький свитер грубой вязки, протертый на локтях, поверх которого болтался застиранный халат с въевшимися пятнами марганцовки. В этом облике не было ни капли профессорской важности — был только упрямый, почти одержимый трудяга, который забыл, как выглядит собственная спальня.

Перед ним на столе лежал новенький, ещё пахнущий типографской краской оттиск его статьи. Прокофий перечитал её в сорок седьмой раз, и каждый раз его взгляд спотыкался об одну и ту же фразу: «В спектре отработанного топлива реактора РБМК-1000 образца № 7-Б была зафиксирована линия с длиной волны, не соответствующей ни одному известному элементу Периодической системы». Сорок семь раз он читал это предложение, и сорок семь раз внутри него поднималась одна и та же волна — смесь торжества и ужаса. Торжество оттого, что он, Прокофий Вассирионович Сапожников, никому не известный профессор из захолустного НИИ, увидел то, что не заметили ни в Окридже, ни в Дубне, ни в ЦЕРНе. И ужас — потому что линия эта была невозможна. Она нарушала всё, что он знал о квантовых переходах, о строении ядра, о законах сохранения. Она была как подпись Бога в месте, где Бога быть не должно.

Прокофий потер переносицу — старый жест, означавший глубокую усталость. За последние две недели он спал не больше двадцати часов. Кофе он уже не пил — организм перестал на него реагировать, и теперь он просто жевал сухие листья чая, чтобы хоть как-то обмануть желудок. В углу кабинета стояла электроплитка, на которой грелась банка тушёнки — единственная еда, которую он мог себе позволить, не отрываясь от приборов. Но и до тушёнки сегодня руки не дошли. Потому что в шестом часу вечера, когда за окнами начало стремительно темнеть, спектрометр выдал нечто. Нечто, что заставило его забыть о голоде, о холоде, о том, что на дворе — канун Рождества, а дома, в пустой двухкомнатной квартире, его ждёт остывший ужин и жена, которая уже перестала звонить на мобильный, потому что он отключил его два дня назад.

Он подошёл к принтеру, который выплюнул последний лист распечатки. Бумага была ещё тёплой, и на ней, среди привычного частокола пиков и провалов, сиял один — абсолютно чужой, абсолютно нездешний. Прокофий провёл пальцем по графику. Его рука дрожала — не от холода, не от голода, а от того, что он чувствовал себя человеком, который случайно нажал не ту кнопку и запустил ядерный реактор в собственном подвале. Этот пик не имел права существовать. По всем расчётам, по всей теории, по всем справочникам мира, там должна была быть ровная линия шумов. Но пик был. Он возвышался над остальными, как небоскрёб над одноэтажными хибарами, и он смеялся над Прокофием своим молчаливым присутствием.

— Ну и кто ты? — прошептал Прокофий в тишину лаборатории. Голос его, давно не слышавший человеческого ответа, прозвучал хрипло и неестественно громко. — Кто ты, чёрт возьми?

Он зажмурился, откинулся на спинку старого, скрипучего стула и попытался вспомнить все известные элементы, у которых могли быть подобные спектральные линии. Калифорний? Нет, тот даёт другой сдвиг. Эйнштейний? Тоже мимо. Борий? Хассий? Дармштадтий? Прокофий перебирал в уме все трансурановые элементы, все экзотические изотопы, открытые за последние полвека, но ни один не подходил. Мало того — этот пик находился в диапазоне, где, по идее, не могло быть вообще никаких линий. Там должна была царить пустота, вакуум, тишина. А вместо тишины — крик.

И тогда Прокофий сделал то, что делал всегда, когда сталкивался с необъяснимым. Он взял ручку — простую шариковую, купленную ещё в прошлом веке в канцелярском магазине за три копейки, — и начал писать. Он писал формулы на листе ватмана, который висел на стене. Писал уравнения ядерных превращений, высчитывал массы, заряды, спины, моменты инерции. Он выводил цепочки превращений, пытаясь понять, какой из известных изотопов мог дать такую линию при распаде. И через час, когда его пальцы уже свело судорогой, а на лбу выступила испарина, он понял страшное. Этот пик не мог дать ни один известный изотоп. Вообще ни один. Потому что для того, чтобы получить такую линию, нужно было, чтобы ядро имело массовое число, которого не существовало в природе. И заряд, которого не существовало в таблице.

Он открыл новый элемент.

Мысль эта ударила его с такой силой, что он даже не обрадовался. Он просто встал, подошёл к окну и уставился в снежную муть. Где-то там, внизу, зажигались ёлки, дети лепили снежных баб, а в церквях зажигали свечи. Там праздновали рождение Христа. А здесь, в этой бетонной коробке, только что родилось нечто другое. Нечто, что могло переписать учебники физики на следующие сто лет. Нечто, что могло дать ему — Прокофию Вассирионовичу Сапожникову — бессмертие в истории науки. Но он не чувствовал радости. Он чувствовал только холод. Тот самый атомарный холод, который исходил от его открытия, от этого чужеродного, нечеловеческого элемента, который теперь висел в его спектрограмме как приговор.

— Господи, — прошептал он, прижимая ладонь к стеклу. Лёд на подоконнике обжигал пальцы. — Что я наделал?

Он вернулся к столу и перечитал статью ещё раз. В ней было всё: методика, расчёты, данные, ссылки на работы предшественников. Но главного не было. Он не дал элементу имени. Не решился. Потому что дать имя — значит принять ответственность. А Прокофий чувствовал себя ребёнком, который разобрал часы на части и не знает, как собрать их обратно. Он открыл дверцу шкафа, где хранились запасные реактивы, и достал маленькую свинцовую коробочку. Внутри неё — на вате — лежал микроскопический кусочек вещества. Того самого, которое он выделил из топливных отходов методом, о котором молчал даже в статье. Это был первый и единственный образец. Его вес едва достигал нескольких миллиграммов, но Прокофий знал: в этом кусочке заключена энергия, способная сжечь город. Или — исцелить его. Он не знал, что именно. Он знал только одно: он держит в руках чудо, которое может оказаться проклятием.

Часы пробили полночь. Где-то в городе ударили колокола. Прокофий закрыл свинцовую коробочку, запер её в сейф, которого не было в описи лабораторного оборудования, и сел на пол, прислонившись спиной к холодной стене. Он смотрел на светящийся экран спектрометра, на этот ненавистный и любимый пик, и пытался понять, что делать дальше. Написать статью? Отправить в «Nature»? Или позвонить в Москву, в академию, и сказать: «Я сделал это. Я открыл сто девятнадцатый». Но внутри него жил страх. Страх, который он не мог объяснить даже самому себе. Ему казалось, что этот элемент — не просто атом. Он — предвестник чего-то большего. Чего-то, что находится за гранью науки. Чего-то, что древние люди называли магией, а современные физики избегают называть вообще.

Он вспомнил отца. Вассирион Сапожников, геолог, погибший в пятидесятых в одной из экспедиций на Кольском полуострове. Он искал редкоземельные металлы и не нашёл — нашёл только смерть в обвале штольни. Прокофий был тогда мальчишкой, но на всю жизнь запомнил отцовский портфель, который принесли из экспедиции. В нём лежали образцы пород, дневники, письма и — странный, никем не опознанный минерал тёмно-зелёного цвета. Прокофий долго хранил этот минерал, а когда стал химиком, отдал его на анализ. Никто так и не понял, что это за порода. Она не поддавалась классификации, не давала чётких спектров, просто «шумела» на всех приборах. И сейчас, глядя на свой пик, Прокофий вдруг осознал: тот минерал и этот элемент — они из одного мира. Мира, который лежит по ту сторону таблицы Менделеева, по ту сторону привычной физики, по ту сторону здравого смысла.

Он поднялся с пола. Ноги затекли, спина ныла, но в душе вдруг поселилась странная, почти иррациональная уверенность. Он назовёт этот элемент «Вассирионий». В честь отца. В честь человека, который тоже искал то, чего не должно быть, и нашёл смерть. Прокофий подошёл к столу, взял ручку и жирным, крупным почерком написал на полях распечатки: «Вассирионий. V» — символ, которого ещё не было на карте мира.

Затем он посмотрел на телефон. Старый, чёрный, дисковый, стоящий в углу на тумбочке. Он мог бы позвонить домой. Сказать жене: «Катя, я сделал это. Я открыл элемент». Но он знал, что она не поймёт. Она уже давно перестала понимать его — с тех пор, как он продал их машину, чтобы купить новый генератор для спектрометра. Она жила своей жизнью, а он — своей. И эта ночь в сочельник была их последней ниточкой, но Прокофий перерезал её, когда не приехал на ужин. Он знал, что, когда вернётся домой — если вернётся, — её уже не будет. Или будет, но холодная, как тот лёд на подоконнике.

Но он не мог уйти сейчас. Не мог оставить лабораторию, пока этот пик светится на экране. Потому что стоило ему уйти, и кто-то другой мог его опередить. Где-то в мире, в эту самую секунду, сотни физиков корпели над теми же данными, которые ему удалось раздобыть окольными путями. Гонка шла не на жизнь, а на смерть, и Прокофий чувствовал себя аутсайдером, вырвавшимся вперёд на последнем круге. Он не имел права остановиться.

Он снова сел за стол, достал чистый лист бумаги и начал писать письмо. Не в журнал — нет, он напишет туда позже. Это письмо было для него самого. Он писал о том, как впервые увидел этот пик, как сердце забилось быстрее, как он перепроверял данные сто раз, как плакал от бессилия, когда не мог поверить в собственную удачу. Он писал о боли в суставах, о том, что пальцы больше не слушаются, о том, что глаза слезятся от напряжения. Он писал о том, что чувствует себя Прометеем, укравшим огонь у богов, только огонь этот оказался холоднее любого льда.

Он закончил письмо в четыре утра. За окнами по-прежнему кружил снег, но где-то на горизонте уже брезжила бледная, зимняя заря. Прокофий свернул лист, положил в конверт и написал сверху: «Вскрыть после моей смерти». Потом убрал конверт в тот же сейф, где лежал образец. И только тогда позволил себе закрыть глаза.

Ему снилась таблица Менделеева, бесконечная, уходящая вдаль, как железнодорожное полотно. В ней были ячейки для всех известных элементов, и одна ячейка в самом конце, внизу, была пустой. Прокофий подошёл к ней и увидел, что там написано его имя. Он хотел дотронуться до неё, но ячейка обожгла его — она была горячей, как поверхность Солнца. И в тот миг, когда он отдернул руку, ячейка исчезла. А вместе с ней исчез и он сам.

Он проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Прокофий открыл глаза и увидел перед собой встревоженное лицо молодого лаборанта, который пришёл на утреннюю смену и, конечно, не ожидал застать профессора спящим на полу.

— Прокофий Вассирионович! — испуганно сказал лаборант. — Что случилось? Вы живы?

— Жив, жив, — пробормотал Прокофий, садясь и потирая затёкшую шею. — Я просто… Я просто работал.

— Всю ночь? — Лаборант оглянулся на стол, где лежала распечатка. — А это что?

— Это, — сказал Прокофий, поднимаясь на ноги и чувствуя, как дрожат колени, — это моя смерть. Или моё бессмертие. Я ещё не решил.

Лаборант ничего не понял, но переспрашивать не стал. Он знал своего профессора: если тот говорит загадками, значит, случилось что-то важное. Или что-то ужасное. А чаще всего — и то и другое одновременно.

Прокофий подошёл к спектрометру, проверил, не выключился ли он за ночь, и удовлетворённо кивнул. Пик был на месте. Он никуда не исчез. Вассирионий существовал. Он ждал своего часа.

— Иди, — сказал Прокофий лаборанту, даже не обернувшись. — У тебя сегодня праздник. Иди к семье.

— А вы? — спросил тот робко.

— А я, — Прокофий усмехнулся в седую бороду, — я уже давно никуда не хожу. Мой дом здесь.

Лаборант постоял ещё мгновение, пожал плечами и вышел, тихо прикрыв дверь. Прокофий остался один в тишине, нарушаемой лишь гулом трансформатора. Он стоял перед спектрометром, перед этим пиком, перед будущим, которое только что родилось в этой бетонной коробке, и чувствовал, как внутри него разгорается странный, холодный огонь. Огонь одержимости. Огонь открытия. Огонь, который сожжёт его дотла, но сначала подарит ему Нобелевскую премию.

И где-то в глубине души, там, где ещё теплилась искра нормального человека, Прокофий знал: он переступил черту. Назад дороги нет.

Глава 2. Таблица Менделеева

Утро второго января выдалось морозным и колючим, как проволочная щётка. Прокофий Вассирионович проспал на продавленном диване в лаборантской ровно четыре часа — больше позволить себе не мог. Когда он открыл глаза, в груди саднило, в висках стучало, а во рту было такое ощущение, будто он всю ночь жевал вату. Но он не позволил себе ни минуты слабости. Он встал, ополоснул лицо ледяной водой из крана, наскоро проглотил вчерашнюю, уже застывшую тушёнку прямо из банки, и вернулся к спектрометру. Пик был на месте. Вассирионий никуда не делся. И это придало ему сил.

Он провёл ещё два часа, пересчитывая данные. Трижды — от начала до конца. Он проверял калибровку прибора, сверялся с эталонными образцами, перезапускал программное обеспечение, которое писал сам ещё в девяностые на допотопном «Си-плюс-плюс». Ни одной ошибки. Ни одной случайности. Вассирионий был реален, как этот стол, как эта стена, как его собственные седые волосы, выпадающие на клавиатуру. Прокофий откинулся на стуле и закрыл глаза. Теперь оставалось самое трудное — сообщить миру.

Он открыл старый ноутбук, который гудел как трактор, и начал набирать письмо в редакцию журнала «Nature». Пальцы его дрожали, когда он печатал заглавие: «Об открытии нового химического элемента с атомным номером 119». Он знал, что это заявление прозвучит как вызов. Сто девятнадцатый элемент искали уже три десятилетия. На него охотились лучшие лаборатории мира — от Беркли до Дубны. И вдруг какой-то выживший из ума профессор из захолустного уральского НИИ заявляет, что он его нашёл. Это было похоже на объявление о том, что ты поймал Несси в собственном пруду. Его осмеют. Его назовут шарлатаном. Его растопчут в научной прессе, а потом забудут. Но он не мог молчать.

Он сформулировал письмо намеренно сухо, без эмоций. Только цифры, только спектрограммы, только ссылки на методику. Он приложил сканы распечаток, фотографии прибора, расчёты атомной массы. В конце он добавил приписку, от которой у него самого перехватило дыхание: «Предлагаю назвать открытый элемент вассирионием, символ V, в честь моего отца, геолога Вассириона Сапожникова, погибшего при исполнении научного долга». Он перечитал письмо пять раз, исправил три опечатки, потом ещё раз и нажал «Отправить».

Мгновение. Одно короткое, почти незаметное движение указателя по сенсорной панели. И всё. Его жизнь разделилась на «до» и «после». В ту секунду, когда письмо ушло в бездну интернета, Прокофий почувствовал, как из него что-то вышло. Какая-то жизненная сила, какой-то внутренний стержень, который держал его всё это время, вдруг исчез. Он сидел, глядя на пустой экран, и не знал, что делать дальше. Ждать ответа? Ответ мог прийти через неделю, через месяц, через полгода. А мог и не прийти вовсе.

Тогда он решил сделать то, чего не делал уже три дня. Он позвонил домой.

Телефон в лаборатории был допотопный, с диском, который надо было крутить пальцем до упора. Прокофий набрал номер, слушая, как щёлкает механизм, и с каждой цифрой чувствовал, как в груди разрастается тяжёлый, холодный ком. Гудки. Один. Два. Три. Четыре. Никто не брал трубку. Он знал, что Екатерина дома — она никуда не выходила в такие морозы, потому что у неё болели суставы. Но трубку она не брала. И тогда Прокофий понял — она не хочет с ним говорить. Она звонила ему в сочельник семь раз. Он не ответил ни разу. И теперь, когда он наконец вспомнил о семье, её телефон молчал в ответ, как вежливый, но холодный отказ.

Он положил трубку. Сел на край стула и уставился в одну точку. Внутри него вдруг образовалась пустота, которую не мог заполнить даже Вассирионий. Он ощутил себя не первооткрывателем, а старым, одиноким дураком, который променял жизнь на несколько строчек в спектрограмме. Он вспомнил, как они с Катей познакомились — на конференции по ядерной физике в Свердловске, почти сорок лет назад. Она была лаборанткой, он — молодым, подающим надежды аспирантом. Она смеялась над его серьёзностью, а он дарил ей букеты из полевых цветов, которые сам же и собирал на пустыре за общежитием. Потом была свадьба, потом родился сын — Сашка, — потом Сашка уехал в Москву и почти перестал звонить, потом Катя начала болеть, и жизнь постепенно превратилась в череду больничных справок, прогнозов и бесконечных ночей, когда он сидел в лаборатории, потому что дома было страшно смотреть на то, как она угасает.

Он встал, накинул пальто, которое висело на вешалке с тех пор, как здесь потеплело в прошлом году, и вышел на улицу. Мороз обжёг лицо, хрустнул под ногами, залез за воротник. Прокофий побрёл по пустынной дороге, ведущей от института к городским кварталам. Снег скрипел, как стекловата, и в этом звуке было что-то детское, почти радостное. Но Прокофий не чувствовал радости. Он шёл домой, чтобы встретиться со своей совестью.

Дверь квартиры открылась с лёгким скрипом. Внутри пахло лекарствами, валерьянкой и старой мебелью. В прихожей горел тусклый свет, из кухни доносилось шипение воды — Катя мыла посуду. Прокофий осторожно снял пальто, повесил его на крючок и прошёл на кухню. Она стояла спиной к нему, худая, сгорбленная, в застиранном халате. Её плечи, когда-то круглые и тёплые, теперь были острыми, как у подростка. Она не обернулась, когда он вошёл. Только произнесла, не повышая голоса:

— Я звонила тебе. В сочельник. Семь раз.

— Я знаю, — тихо сказал Прокофий. — Я не мог подойти.

— Ты никогда не можешь подойти, — она повернулась к нему. Её лицо, красивое когда-то, теперь было измождённым, с глубокими морщинами, но глаза — карие, живые, — они всё ещё смотрели с тем же вызовом, что и сорок лет назад. — Ты знаешь, какой сегодня день?

— Второе января.

— Ты забыл, что мы договаривались? Ты обещал, что в сочельник мы будем вместе. Ты обещал, что в этом году — в этом году! — ты придёшь к ужину. Я готовила. Я позвала Сашку, он приехал из Москвы. Он ждал тебя до десяти вечера. А потом уехал.

Прокофий почувствовал, как земля уходит из-под ног. Сашка приехал. Сын, которого он не видел два года, приехал на Рождество, а он, Прокофий, просидел в лаборатории, глядя на чёртов пик, который никуда не денется и завтра, и послезавтра, и через год. Он открыл рот, чтобы сказать: «Я открыл элемент, Катя. Я открыл новый элемент», — но слова застряли в горле. Потому что он знал, что она скажет в ответ. Она скажет: «Мне плевать на твой элемент, Прокофий. Мне плевать на твою науку. Мне нужен ты. Живой. Здесь. Рядом».

И он не мог дать ей этого. Не мог, потому что часть его уже жила там, в лаборатории, среди спектрометров и пробирок. Часть его уже стала призраком, который возвращается в семью только для того, чтобы напомнить о своём существовании.

— Катя, — начал он, но она перебила его.

— Я продаю квартиру, Прокофий, — сказала она спокойно, будто объявляла погоду. — Я уезжаю к Сашке в Москву. Я не хочу больше жить одна. Ты можешь оставаться здесь, в своём институте. Я не буду тебя удерживать. Но я не могу больше ждать.

Тишина в кухне стала вязкой, как сироп. Прокофий слышал, как тикают часы на стене, как шумит вода в трубах, как где-то за окном лает собака. Он смотрел на жену и понимал, что это не ультиматум — это констатация факта. Она уже всё решила. Она уже всё пережила. Она уже похоронила его заживо, ещё когда он не пришёл на сочельник.

— Я открыл элемент, — вдруг сказал он тихо. — Новый, Катя. Я назвал его в честь отца. Вассирионий.

Она посмотрела на него без удивления. Без радости. Без гордости. Она смотрела так, как смотрят на человека, который говорит на непонятном языке.

— Я рада за тебя, — сказала она. И в голосе её не было ни капли правды. — Мне пора собираться.

Она прошла мимо него в комнату, и Прокофий остался стоять в прихожей, слушая, как она двигает вещи, как шуршит пакетами, как открывает шкафы. Он хотел войти к ней, обнять, сказать, что передумает, что он будет другим, что он бросит лабораторию, что он продаст спектрометр, пойдёт работать в школу, в магазин, куда угодно, лишь бы она осталась. Но он не мог. Потому что он понимал: она уже не верит ему. И он сам не верит себе.

Так и простоял он в прихожей полчаса, пока она не вышла с двумя чемоданами. Она надела пальто, замотала шарф, даже не взглянула на него. Только у двери остановилась, замерла на мгновение, будто внутри неё шла последняя борьба. И тихо сказала:

— Твой отец был геологом, Прокофий. Он ушёл в экспедицию и не вернулся. Ты — химик. Ты ушёл в свою таблицу и тоже не вернулся. Разницы нет.

Она вышла, хлопнула дверью, и в квартире воцарилась мёртвая тишина. Прокофий стоял, прижавшись лбом к холодному косяку, и слушал, как затихают её шаги в подъезде. Потом хлопнула входная дверь снизу. Потом на улице завёлся двигатель такси. И через минуту всё стихло. Он остался один в пустой квартире, где пахло её духами и где в углу всё ещё стояла ёлка, которую она нарядила к его приходу.

Он подошёл к ёлке. Игрушки — старые, стеклянные, ещё советские — поблёскивали в тусклом свете. На верхушке висела звезда, которую они с Катей купили в год свадьбы. Прокофий снял её, повертел в руках и вдруг почувствовал, как глаза защипало. Он не плакал сорок лет. Не плакал, когда умер отец, когда хоронил мать, когда узнал, что у Сашки в московской школе проблемы, а он даже не приехал на родительское собрание. Он привык держать всё внутри. Но сейчас, в этой пустой квартире, с этой ёлкой и этой звездой в руках, он почувствовал, что стена дала трещину.

Он не заплакал. Он просто сел на пол, обнял ноги и долго сидел так, глядя на догорающую гирлянду.

На следующий день он вернулся в лабораторию раньше обычного. Лаборанты ещё не пришли, и он сидел один, просматривая почту. Ответа из «Nature» не было — и быть не могло так быстро. Но было другое письмо. От коллеги из Москвы, профессора Кравчука, с которым он когда-то пересекался на конференциях. Текст был кратким и жёстким:

«Прокофий, до меня дошли слухи, что ты отправил статью в “Nature” о новом элементе. Ты, конечно, шутишь? Мы здесь в Дубне уже пять лет бьёмся над синтезом 119-го, и ни у кого нет никаких результатов. Твои данные выглядят, мягко говоря, сомнительно. Проверь приборы. И, пожалуйста, не позорь нашу науку. У нас и так репутация ни к чёрту».

Прокофий перечитал письмо три раза. Каждое слово в нём было как удар. «Позорь нашу науку». «Сомнительно». «Шутишь». Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он хотел ответить, хотел объяснить, что его данные абсолютны, что он проверял их не один раз, а пятьдесят, что он не шарлатан, что он потратил на это двадцать лет своей жизни. Но он знал: объяснения бесполезны. В научном мире решают не факты, а имена. И его имя ничего не значило.