- -
- 100%
- +
Глава 1. Симфония распада по соль-диез минор
Катафалк остановился у ворот, и водитель, не оборачиваясь, бросил через плечо:
— Приехали. Дальше пешком, по регламенту.
Лютиций поправил воротник рубашки, проверил, не помялся ли пиджак, и вышел наружу. Воздух оказался на удивление свежим — не кладбищенским, не затхлым, а каким-то стерильным, словно его пропустили через сотню фильтров и обеззаразили от всех намёков на тлен. Он вдохнул полной грудью и тут же пожалел: в лёгкие проник холод, который не имел отношения к температуре. Это был холод организации, холод системы, холод, который говорит человеку: «Ты здесь — единица учёта, и не более того».
Ворота «Элизиум-парка» возвышались метров на пятнадцать — кованые, с позолотой, изображающей переплетённые ветви кипарисов и лавров. Где-то наверху, над аркой, висела надпись на латыни, но Лютиций не стал её читать. Он знал, что там написано что-то пафосное, вроде «Покойся с миром, путник», или «Оставь надежду всяк сюда входящий», или ещё какую-нибудь банальность, которую вешают на ворота кладбищ всех стран и народов. Гения не интересовали банальности. Гения интересовала теорема.
Теорема бессмертия.
Звучит, конечно, претенциозно, но Лютиций никогда не страдал от ложной скромности. Он действительно вывел её — математически, логически, философски. Три года работы, двенадцать исписанных блокнотов, четыре нервных срыва и одна защита диссертации в Тринити-колледже, которая закончилась скандалом: оппоненты не нашли ошибок, но признать его правоту означало признать, что смерть — это не биологическая неизбежность, а логическая ошибка, программный сбой в коде мироздания. Его выгнали из зала под аплодисменты, которые были громче, чем если бы он получил Нобеля. Только аплодировали не ему, а тому, что он уходит.
Теперь он стоял перед воротами гигантского транснационального кладбища, которое раскинулось на территории небольшого европейского государства, не обременённого строгими законами о погребении, и держал в руках билет в один конец. Точнее, договор на проведение «превентивных фиктивных похорон с последующей реабилитацией по протоколу "Мюнхаузен"».
Название протокола он выбрал сам. Это была его идея — назвать процедуру воскрешения именем барона, который вытащил себя из болота за волосы. Метафора казалась ему блестящей: если Мюнхаузен смог преодолеть гравитацию усилием воли и абсурда, то почему бы современному человеку не преодолеть смерть усилием интеллекта и правильно построенной речи? В конце концов, что есть реальность, как не договорённость между людьми о том, что считать существующим? А если договорённость можно изменить — можно изменить и реальность.
За воротами его встретили двое сотрудников в чёрных костюмах с иголочки. Никаких балахонов, никаких кос, никакой готической атрибутики — только безупречные шерстяные костюмы, белые рубашки и галстуки-бабочки. Они напоминали распорядителей на свадьбе, и это сходство было, пожалуй, самой жуткой деталью во всей картине. Один из них сверился с планшетом и произнёс:
— Господин Лютиций? Добро пожаловать в «Элизиум-парк». Следуйте за мной. Администратор Корнелиус ожидает вас в главном офисе.
— А где мой багаж? — спросил Лютиций. — Я сдавал чемодан при посадке.
— Ваш багаж уже доставлен в апартаменты, — ответил второй сотрудник. — Вам не о чем беспокоиться. В «Элизиуме» всё организовано так, чтобы клиент не испытывал дискомфорта ни до, ни после.
— «После», — повторил Лютиций с усмешкой. — Забавная формулировка. После чего именно?
Сотрудник не ответил. Он уже шёл впереди по дорожке, вымощенной белым мрамором, и Лютицию ничего не оставалось, как двинуться за ним.
Кладбище поражало масштабом. Оно не было похоже на те погосты, которые Лютиций видел в детстве в России, когда ещё жил с родителями в Подмосковье и иногда ездил с бабушкой на могилу деда. Там были покосившиеся кресты, ржавые оградки и вечно мокрая трава, в которой путались пластиковые венки. Здесь же раскинулся настоящий город мёртвых: широкие проспекты, уходящие за горизонт, аллеи, обсаженные туями идеальной геометрической формы, фонтаны с питьевой водой, указатели на нескольких языках и даже остановки для электрокаров, которые бесшумно курсировали между кварталами захоронений. Каждый квартал имел своё архитектурное решение: готика, неоклассицизм, модерн, хай-тек. Мавзолеи соседствовали с вертикальными колумбариями, стеклянные склепы — с зелёными холмами, под которыми, вероятно, находились подземные залы.
— Сколько здесь всего... клиентов? — спросил Лютиций, поравнявшись с провожатым.
— На текущий момент — три миллиона двести сорок семь тысяч восемьсот двенадцать захоронений, — ответил тот, не замедляя шага. — Плюс резерв в одиннадцать миллионов ячеек. Мы работаем на опережение. Демографические прогнозы, знаете ли.
— И все эти люди... умерли?
— Разумеется. Мы не принимаем живых.
— За исключением меня.
— За исключением вас, господин Лютиций. Но это временно.
«Временно», — мысленно повторил Лютиций, и это слово отозвалось в нём странным, тревожным эхом. Что именно временно? Его жизнь? Его пребывание здесь? Или его статус живого человека?
Главный офис располагался в центре кладбища и представлял собой здание в форме перевёрнутой пирамиды, опущенной вершиной в землю. Архитектор явно хотел сказать что-то о соотношении жизни и смерти, верха и низа, но получилось у него довольно пошло — такие метафоры были в моде ещё в восьмидесятых. Лютиций поморщился, но ничего не сказал. Он вообще в последние годы приучил себя не критиковать чужие концептуальные решения, если это не касалось его теоремы. Теорема — единственное, ради чего стоило открывать рот. Остальное — информационный шум.
Внутри здания пахло дорогим деревом и кожей. Пол был выложен чёрным мрамором с белыми прожилками, которые складывались в карту звёздного неба. Лютиций машинально отметил, что созвездия выложены с ошибками: Орион перевёрнут, Кассиопея сдвинута к востоку, а Большой Медведицы не было вовсе. Он хотел было указать на это провожатому, но передумал. Не стоит обижать хозяев раньше времени. Сначала нужно понять правила игры, а потом уже менять их под себя — так гласил один из его собственных принципов.
Кабинет Корнелиуса находился на минус третьем этаже — под землёй, что было уже откровенной пошлостью. Лютиций снова смолчал. Дверь открылась бесшумно, и он вошёл в просторное помещение без окон, освещённое мягким золотистым светом. Источников света видно не было — казалось, светится сам воздух.
За столом из чёрного стекла сидел человек лет пятидесяти пяти, с абсолютно лысой головой и лицом, которое можно было бы назвать приятным, если бы не одна деталь: уголки его губ были слегка приподняты, как у человека, который знает что-то такое, чего не знаете вы, и это знание доставляет ему тихое, почти интимное удовольствие.
— Господин Лютиций, — произнёс он, не вставая. — Рад приветствовать вас в «Элизиум-парке». Я — Корнелиус, старший администратор. Присаживайтесь.
Лютиций сел в кресло, которое оказалось на удивление удобным, и положил договор на стол.
— Я ознакомился с условиями, — сказал он. — Меня интересуют три пункта.
— Я весь внимание.
— Пункт первый: вы гарантируете, что во время процедуры моё тело будет находиться в состоянии глубокой гипотермии, совместимой с жизнью, но неотличимой от смерти по всем внешним признакам. Пункт второй: вы предоставляете мне доступ к протоколу «Мюнхаузен» в полном объёме, включая экспериментальные модули. Пункт третий: если я докажу свою теорему, вы аннулируете договор, возвращаете мне деньги и выплачиваете компенсацию за моральный риск. Верно?
— Абсолютно верно, — кивнул Корнелиус, и его губы растянулись чуть шире, обнажив ровный ряд белых зубов. — Вы очень точно пересказали суть договора. Почти дословно.
— Почему «почти»?
— Потому что в договоре есть ещё пункт четвёртый. Пункт, который вы, возможно, пропустили. Он напечатан мелким шрифтом на странице семнадцать, в сноске. Я не виню вас — никто не читает сноски.
Лютиций почувствовал, как где-то в районе солнечного сплетения зарождается холодный комок. Он действительно не читал сноски. Он был гением, но даже гении иногда совершают ошибки, и самая распространённая ошибка гениев — уверенность в том, что они всё предусмотрели.
— И что же там сказано? — спросил он, стараясь сохранять спокойный тон.
— Там сказано, — Корнелиус откинулся в кресле и сложил пальцы домиком, — что в случае успешного прохождения протокола «Мюнхаузен» клиент получает право на возвращение в мир живых. Но, — он сделал паузу, явно наслаждаясь эффектом, — клиент возвращается ровно в том состоянии, в котором он находился на момент начала процедуры. А на момент начала процедуры, согласно нашему регламенту, клиент должен быть мёртв.
В комнате повисла тишина. Лютиций смотрел на Корнелиуса, Корнелиус смотрел на Лютиция. Где-то в стене тихо гудел кондиционер, нагоняя в помещение тот самый стерильный воздух, который Лютиций вдохнул у ворот.
— Логическая ловушка, — произнёс наконец Лютиций.
— Именно. И должен сказать, вы первый клиент за последние десять лет, кто понял это так быстро.
— Вы хотите сказать, что я должен умереть по-настоящему, чтобы воскреснуть?
— Я ничего не хочу сказать. Я лишь констатирую факт: так написано в договоре. И так работает протокол. Это не наша прихоть, господин Лютиций. Это технологическое ограничение. Протокол «Мюнхаузен» запускается только при нулевой мозговой активности. При нулевой — понимаете? Не при пониженной, не при минимальной, а при нулевой. Если в мозге теплится хоть одна мысль, хоть один электрический импульс, система не активируется. Так было задумано создателями. Мы не можем это изменить.
Лютиций откинулся в кресле и закрыл глаза. В голове у него уже работал тот самый механизм, который когда-то позволил ему вывести теорему бессмертия. Он анализировал. Он искал лазейки.
— Если моя мозговая активность будет нулевой, — заговорил он, не открывая глаз, — то кто будет проходить протокол? Кто будет рассказывать истории? Кто будет вытаскивать себя из болота за волосы?
— Вот! — Корнелиус поднял указательный палец. — Именно это я и называю парадоксом Мюнхаузена. Тот, кто запускает протокол, не может пройти его. Тот, кто проходит его, не может запустить. Субъект и объект процедуры не совпадают во времени. Это фундаментальное противоречие, и оно не имеет решения в рамках классической логики.
— Но вы предлагаете эту процедуру клиентам.
— Мы ничего не предлагаем. Клиенты сами приходят к нам. Сами подписывают договор. Сами ищут решение. Наша задача — создать условия. Ваша задача — найти выход. Если найдёте — честь вам и хвала. Если нет — что ж, места у нас много.
Лютиций открыл глаза и посмотрел прямо на Корнелиуса. Взгляд у него был такой, что любой другой человек на месте администратора, вероятно, отвёл бы глаза. Но Корнелиус выдержал взгляд, и его улыбка даже стала чуть шире.
— Вы ведь знали, что я приду, — сказал Лютиций. — Вы изучили мою теорему. Вы поняли, что я — единственный, кто может решить этот парадокс. И вы ждали меня.
— Мы ждём всех, — уклончиво ответил Корнелиус. — Но вас — особенно. Вы правы.
— Почему?
— Потому что скучно, господин Лютиций. Три миллиона мертвецов — это очень, очень скучно. Они не говорят. Они не спорят. Они не пытаются доказать, что они живы. Они просто лежат. А нам, сотрудникам «Элизиума», нужна интеллектуальная стимуляция. Иначе мы сами рискуем превратиться в тех, кого обслуживаем. А вы — вы живой. Вы говорите. Вы будете говорить много, я надеюсь?
— Вы даже не представляете, сколько я буду говорить, — ответил Лютиций.
Они подписали дополнительные соглашения, и Лютиций поднялся с кресла. Его провожатый возник словно из воздуха — тот самый, в костюме и бабочке — и повёл его к выходу из офиса.
— Куда мы идём? — спросил Лютиций.
— В ваши апартаменты, господин. Склеп класса «люкс», сектор семь, аллея Кипарисовая. С кондиционером, высокоскоростным интернетом и видом на фонтан.
Лютиций кивнул и последовал за провожатым. По дороге он обдумывал парадокс. Нулевая мозговая активность. Если мозговая активность нулевая, то сознание отключается. Если сознание отключается, то протокол некому проходить. Значит, протокол должен запускаться в момент, когда сознание ещё есть, но мозговая активность уже нулевая. Но как это возможно? Сознание без мозговой активности — это оксюморон, это всё равно что свет без источника, звук без колебаний воздуха, тень без предмета, который её отбрасывает.
Если только...
Он остановился посреди аллеи так резко, что провожатый, не ожидавший этого, сделал три шага по инерции и лишь потом обернулся.
— Господин?
— Ничего, — сказал Лютиций. — Ведите дальше.
Ему пришла в голову идея. Она была настолько проста, настолько очевидна, что он удивился, почему не подумал об этом раньше. Нулевая мозговая активность. Но чья? В договоре сказано «клиента». Но кто такой клиент? Клиент — это лицо, подписавшее договор. А лицо, подписавшее договор, — это Лютиций. Но Лютиций — это не только его мозг. Лютиций — это совокупность его воспоминаний, его мыслей, его слов. А слова можно записать. Воспоминания можно оцифровать. Мысли можно делегировать.
Если он запишет свои истории заранее, если он создаст цифрового двойника, который будет рассказывать их вместо него, то технически клиентом, проходящим протокол, будет он сам — но через посредника. Его мозг будет мёртв, но его слова будут жить. А слово — это ведь тоже форма существования, и кто сказал, что она менее реальна, чем биологическая?
Это был первый парадокс, который пришёл ему в голову на кладбище. Далеко не последний, как показало будущее, но первый — и от этого самый важный.
Склеп оказался просторным помещением с высоким сводчатым потолком, выложенным из серого камня. Вдоль стен стояли стеллажи с книгами — настоящими, бумажными, в кожаных переплётах. Посередине — письменный стол, кресло, торшер. В углу — кровать с балдахином, за которым пряталась саркофагообразная ванна с гидромассажем. Кондиционер тихо жужжал, нагоняя в помещение воздух с температурой ровно двадцать один градус. Интернет действительно был высокоскоростным — Лютиций проверил, загрузив за секунду полное собрание сочинений Гегеля.
— Если что-то понадобится, нажмите кнопку на столе, — сказал провожатый и исчез за дверью.
Лютиций остался один. Он сел в кресло, включил торшер и достал из кармана диктофон. Старая привычка: он записывал все свои размышления, потому что мысль, не зафиксированная на носителе, подобна рыбе, сорвавшейся с крючка — она уходит в тёмную воду и уже не возвращается.
— Итак, — произнёс он в микрофон. — Парадокс первый: субъект и объект процедуры не совпадают во времени. Решение: создать внешнего носителя сознания, который будет выполнять функцию субъекта в период нулевой активности мозга. Носителем может служить аудиозапись, текст, цифровой аватар. Вопрос: будет ли это считаться «мной» с юридической точки зрения? Ответ: да, если предварительно заверить цифровую подпись нотариально. Нотариус в «Элизиуме» должен быть. Если нет — это нарушение прав клиента, и договор можно оспорить.
Он остановил запись и задумался. В голову лезли посторонние мысли. Почему склеп такой уютный? Почему книги на полках — настоящие? Почему кондиционер настроен именно на двадцать один градус? Это ведь температура комфорта для живого человека. Но он здесь для того, чтобы умереть. Или сделать вид, что умирает. Или умереть по-настоящему и воскреснуть. В любом случае, комфорт тут не самое главное. И тем не менее — кровать с балдахином, гидромассаж, Гегель за секунду.
Кладбище заботилось о своих клиентах. Заботилось так, словно они должны были оставаться здесь надолго.
Очень надолго.
Он подошёл к книжной полке и провёл пальцем по корешкам. Кант, Гегель, Хайдеггер, Витгенштейн. Собрание сочинений Фрейда. Полный курс патанатомии. «Смерть и умирание» Кюблер-Росс. «Некрополис: город как кладбище» какого-то современного автора. Все книги были потрёпанные, с загнутыми уголками, с пометками на полях. Их читали. Предыдущие клиенты склепа оставляли свои следы.
На одной из страниц Витгенштейна Лютиций нашёл запись, сделанную мелким, бисерным почерком: «Смерть не является событием жизни. Смерть не переживается. Следовательно, говоря о смерти, мы говорим о том, чего нет. Но протокол "Мюнхаузен" требует говорить. Парадокс: нужно говорить о том, чего нет, так, чтобы оно появилось. Нужно вытащить себя за волосы из болота, которого не существует. Мюнхаузен врёт, но его ложь становится правдой, потому что он в неё верит. Вера — ключ. Но как поверить в то, чего нет? Ответ: создать это. Сначала слово, потом вера, потом реальность. Именно в таком порядке».
Лютиций перечитал запись трижды. Почерк был женский, с характерными завитками на «д» и «у». Кто-то до него уже пытался решить парадокс. Женщина, судя по почерку. И, судя по тому, что книга осталась на полке, а склеп ждал нового жильца, у неё не получилось.
Он захлопнул книгу и поставил её на место. Спать не хотелось. Есть, впрочем, тоже. Он включил компьютер, стоявший на столе, и обнаружил, что тот подключён к внутренней сети кладбища. Сеть называлась «ElysiumNet» и содержала массу полезной информации: расписание электрокаров, меню доставки еды, карту секторов и что-то вроде форума, где обитатели склепов класса «люкс» могли общаться друг с другом. Форум назывался «Промежуток» и имел всего три темы: «Знакомства», «Технические вопросы» и «Философия смерти».
В теме «Знакомства» было пусто. В «Технических вопросах» кто-то спрашивал, как настроить кондиционер на двадцать два градуса, потому что двадцать один — слишком холодно. В «Философии смерти» шло вялое обсуждение Хайдеггера с пятью участниками, и последнее сообщение было оставлено три месяца назад.
Лютиций зарегистрировался под ником «Мюнхаузен_ноль» и написал в «Философию смерти»:
«Допустим, вы умерли. Допустим, вы воскресли. Вопрос: кто именно воскрес? Тот же самый человек или его копия? Если копия — то имеет ли она право на ваши воспоминания? Если тот же самый — то что с вами было в промежутке? И главное: был ли вообще промежуток? Время не существует для мёртвого. Следовательно, смерть — это не отрезок на временной шкале, а дырка в ней. Мы не умираем на какое-то время. Мы просто перестаём быть. А потом начинаем быть снова. Но кто начинает?».
Он нажал «отправить» и откинулся в кресле. Ответ пришёл через три минуты. Пользователь с ником «Платон_в_ссылке» написал:
«Ваши рассуждения ошибочны. Вы путаете личность и идентичность. Личность — это процесс, идентичность — это состояние. Когда вы умираете, процесс прерывается, но состояние сохраняется в памяти других людей. Воскресает не тот, кто умер, а тот, кого помнят. Следовательно, бессмертие возможно только при условии, что вас помнит хотя бы один человек. Но этот человек тоже смертен. Значит, бессмертие невозможно. Извините за прямоту».
Лютиций улыбнулся. Этот «Платон» явно был неглупым человеком. Но ошибался. И Лютиций знал, где именно.
«А если я сам себя помню? — написал он. — Что, если я создал запись, которая помнит меня? Запись нельзя убить. Запись можно копировать. Значит, моя идентичность сохранена в записи, и моя личность продолжается через неё. Это и есть решение парадокса Мюнхаузена».
Ответ пришёл почти мгновенно:
«Запись — это не вы. Запись — это текст. Текст не осознаёт себя. Текст не страдает, не радуется, не мыслит. Текст — это труп языка. Вы предлагаете воскреснуть в виде трупа?».
Лютиций хотел ответить, но в этот момент в дверь склепа постучали.
Он вздрогнул. Стук был негромкий, но отчётливый — три удара костяшками пальцев по дереву. Кто мог прийти к нему ночью, в первый час его пребывания на кладбище? Корнелиус? Обслуга? Или кто-то из «соседей»?
Он встал и подошёл к двери. Глазка в двери не было — видимо, архитекторы склепа не предусмотрели, что его обитателям может понадобиться смотреть на посетителей.
— Кто там? — спросил он.
— Сосед, — ответил голос за дверью. Голос был старческий, с лёгким акцентом, который Лютиций узнал мгновенно — так говорят русские эмигранты, прожившие за границей лет сорок-пятьдесят. — Меня зовут Платон. Мы только что переписывались на форуме. Откройте. Я принёс чай.
Лютиций открыл дверь. На пороге стоял старик лет семидесяти пяти, в клетчатом халате и тапочках с помпонами. В одной руке он держал термос, в другой — две фарфоровые чашки. Глаза у старика были живые, цепкие, с той особой искоркой, которая бывает только у людей, привыкших решать сложные интеллектуальные задачи.
— Платон_в_ссылке, — представился старик, протягивая чашку. — В миру — Платон Сергеевич Гумилёв, доктор физико-математических наук, бывший сотрудник Объединённого института ядерных исследований, ныне — бессрочный резидент «Элизиум-парка». Чай чёрный, с бергамотом. Пьёте?
— Пью, — сказал Лютиций, принимая чашку. — Но, признаться, не ожидал, что виртуальный спор так быстро перерастёт в очный.
— А я не ожидал, что кто-то в этом склепе снова заговорит, — ответил Платон, проходя внутрь и оглядываясь. — Предыдущая жиличка, знаете ли, молчала. Три месяца молчала. А потом её увезли.
— Куда увезли?
— В центральный корпус. Сказали — перевод в другую категорию. Но я-то знаю, что это значит. Из «люкса» переводят только в один филиал. Он находится метрах в трёх под землёй. — Платон усмехнулся и отхлебнул чай. — Так что ваш пост на форуме — это первое новое сообщение за три месяца. Я сразу понял: пришёл кто-то живой. По-настоящему живой. А не эти... — он поморщился, — симулянты.
Лютиций сел в кресло и пригласил Платона сесть напротив. Старик опустился в кресло с осторожностью, выдававшей больную спину, и поставил термос на стол.
— Что значит «симулянты»? — спросил Лютиций.
— Это местный термин, — ответил Платон. — Так Корнелиус называет клиентов, которые подписывают договор, проходят предварительные процедуры, но в последний момент отказываются от протокола. Они живут здесь какое-то время, ходят по аллеям, читают книги, общаются на форуме, а потом... исчезают. Одни просто уезжают, разорвав договор. Других увозят, как мою соседку. Третьих я не знаю куда. Но факт остаётся фактом: ни один человек ещё не прошёл протокол «Мюнхаузен» до конца.
— Кроме барона, — сказал Лютиций.
— Кроме барона, — кивнул Платон. — Но барон, как известно, был литературным персонажем. А персонажу легче. У него нет тела. У него нет мозговой активности. Он — чистый текст. Вы же, простите, вполне материальны.
Лютиций отпил чай и задумался. Чай был действительно хорош. Бергамот чувствовался в меру, не перебивая вкус заварки.
— Вы физик, — сказал он наконец. — Что вы знаете о нулевой мозговой активности?
— Я знаю, что это смерть, — просто ответил Платон. — Не клиническая, не обратимая на ранних стадиях, а самая настоящая, биологическая смерть. Когда нейроны перестают генерировать электрические импульсы, в мозге начинаются необратимые процессы. Через пять минут без кислорода кора головного мозга погибает. Через десять — подкорковые структуры. Через двадцать — ствол. Всё. Finita la commedia. Можно охлаждать, можно вводить препараты, можно молиться — ничего не поможет. Смерть — это точка. Не запятая, не многоточие, а точка.
— Но протокол «Мюнхаузен» запускается именно в этой точке.
— Протокол запускается, — согласился Платон. — Но кто его проходит? Вот в чём вопрос. Корнелиус говорит — никто не знает. Я пытался разобраться. Я здесь уже тридцать лет.
— Тридцать? — Лютиций поперхнулся чаем. — Вы здесь тридцать лет?
— Да. Я приехал сюда в девяносто четвёртом. Сразу после того, как меня уволили из института. Денег не было, перспектив не было, родина развалилась, а я остался в чужой стране с просроченной визой и дипломом, который никто не признавал. И тут подвернулся «Элизиум». Они предлагали контракт: я живу в склепе класса «люкс», работаю консультантом по физическим вопросам, а они продлевают мне вид на жительство. Я согласился. Думал — на пару лет. А получилось...
Он развёл руками и обвёл взглядом склеп.
— Но вы живы, — сказал Лютиций. — Вы не проходили протокол.
— Не проходил. Я — исключение. Я — обслуживающий персонал. Но за тридцать лет я видел многих, кто пробовал. И все они, — Платон тяжело вздохнул, — все они либо отказались в последний момент, либо... либо не вернулись. А те, кто вернулся, уже не были собой.
— Что значит «не были собой»?
— Я видел одного. Лет пятнадцать назад. Он прошёл протокол и вышел из лаборатории. Физически это был тот же человек. Но говорил он по-другому. Мыслил по-другому. Он не помнил, что любил кофе, хотя до процедуры пил его литрами. Он забыл, как звали его жену. Он разучился играть на скрипке, хотя до этого играл двадцать лет. Корнелиус сказал — побочный эффект. Но я знаю, что это было на самом деле. — Платон понизил голос. — Это был не он. Это была копия. Плохая копия.