Три жизни доктора Сигала. Недлинная повесть

© Фреда Калин, 2024

ISBN 978-5-0062-7910-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Три жизни доктора Сигала

(недлинная повесть)

Copyright 2024 Все права принадлежат Ф. Я. Ямпольской (Фреде Калин)

Ни единая часть этой книги не может быть опубликована или репродуцирована без письменного разрешения автора.

Эта книга – художественное литературное произведение. Имена, характеры, происшествия и места действия – продукт воображения автора и не должны приниматься за реальные. Ни один из характеров героев книги не основан на характере реального индивидуума. Любое совпадение является полностью случайным и ненамеренным.

Фреда Калин

Три жизни доктора Сигала

(недлинная повесть)

От автора.

Я хочу выразить свою признательность Наташе Гринберг за потраченное ею время на критический разбор моей рукописи; редактору Александру Карпенко за так необходимую мне профессиональную поддержку и энтузиазм; Людочке Штерн, которая навеки останется моей литературной Крёстной; и, конечно же, моей любимой, разносторонне талантливой невестке Оленьке, которая, как в сказке, превратила лягушку-рукопись в царевну-книгу.

Пролог

Картина прожитой жизни представлялась Леону в виде двух треугольников: профессионального и женского. Противоположно наложенные друг на друга они формировали шестиконечную звезду. Её углы пустели постепенно. Сегодня опустел последний.

И во что ж ты превратилась, звезда моего «еврейского счастья»? В не что иное, как символ бессмысленного существования.

Он швырнул ключи на столик в прихожей. Их стук о мрамор напомнил лязг пустых бидонов в грузовике, трясущемся по диабазу. Четыре года как в доме замолк голос жены. Другие женские голоса не задержались. Раньше его раздражало, что на его «Я дома!» она отвечала «Лёсик, это ты?».

Нe-ло-гич-но, ха! Да причём тут логика… просто такое приветствие.

Переступая через ступеньку – иначе не позволяла длина ног – Леон поднялся в свой кабинет. Достал из бара недопитую бутылку коньяка, раскурил трубку и упал в кресло.

Всё яснее ясного – король попал в пат: сам живёхонек, а ходить некуда и незачем. «Есть только миг между прошлым и будущим, именно он называется жизнь». Но какое там будущее, если всего, на что был способен, уже достиг. А обладатель всей этой параферналии, – он усмехнулся, глядя на стену, увешанную сертификатами, дипломами, грамотами, – доктор медицинских наук, почётный член чёрт знает скольких медицинских обществ Леон Сигал чувствует себя заброшенной в угол старой куклой?!

Леон тряхнул бутылку и опрокинул остаток в рот. Почувствовал на языке соль.

Родного человечка, осколочек себя в землю положил. Эх, Сонька, резанула по живому. Я что, плачу?

Слёзы лились сами по себе. Он и не знал, что их столько накопилось.

Часть 1. Выбор профессии

Лёнечка любил сидеть в «подстолье». Там он играл во врача с двоюродной сестрой Сонькой: прикладывал папину деревянную трубку к её рёбрам и делал невзаправдашние уколы в её тощую попку. Там же он вёл в бой доблестную Советскую Армию маршала Жукова. Отважные полки в обход папиного тапка заходили в тыл тупым, трусливым немцам. Одновременно его уши ловили шёпот мамы.

– Яша, не рассказывай мне сказки, если бы Ося стал врачом, или хотя бы как ты, ветеринаром, я бы надеялась, что он-таки выживет. Подумаешь, академик, кому он нужен. Что, его физика поможет топором тундру рубить? А лечить, хоть и в их паршивом лазарете, так и живым останешься. У всех где-нибудь болит: у нас и у бандитов одинаково.

На что папа обычно отвечал, – Рахиль, генук, у Оси а гройсер коп не чтоб кошек лечить и помогать коровам телиться.

Идиш Лёнечка не знал, но генук, то есть хватит, а гройсер коп – замечательная голова – и ещё с десяток слов понимал. Сидя в подстолье – этом роднике злободневной информации «не для детских ушей» – он узнал, что папиного брата Иосифа снова забрали.

Первый раз дядю забрали в Институт Академии Наук, и все радовались – всё Макакское племя. Дядя Иосиф называл Лёнечку Макакчиком, дочь Соню – Макакессой, маму – Макакевой, папу – Макакастером, жену Розу – Макакозой. Ещё он объяснял, что нос с горбинкой, как у него и у папы, це-ле-со-о-бра-зен для шахматистов и фехтовальщиков. Что, например, для боксёров такой нос опасный а-три-бут, потому что им его непременно сломают. Дядя был очень умный и знал много красивых слов.

– Нос не что инное, как внешнее проявление ла-тент-ных достоинств: умственных и самцовых. А как известно, первые определяют место в обществе, а вторые привлекают женщин даже больше, чем мух варенье.

– Ося, тоже мне умник, чему ты учишь ребёнка! – ругала дядю мама и всё равно смеялась.

Когда дядю Иосифа забрали во второй раз, всё Макакское племя рыдало. У него нашли запрещённую научную литературу. Мама ежедневно нашёптывала, что, будь он доктором, можно было бы надеяться, что выживет, а так, они этого шлимазла – то есть растяпу, – сведут в могилу, если уже не свели. На что даже оптимист папа не находил лучшего ответа чем, – Ну хватит уже его хоронить.

Восприимчивый Лёнечка понял, что попасть в лагерь – дело не хитрое. Что в лагере не живут, а выживают, и что лучшие выживальщики – доктора. Из любви к солдатикам и к маршалу Жукову он решил стать военным врачом. Ну и ещё из-за Пашки-убивца.

Своё прозвище тот оправдывал: не упускал возможности стрельнуть из рогатки в белку, наколоть муху на иголку, или раздавить ногой лягушонка. На два года старше и в полтора раза крупнее всех в классе, он Лёнечке покровительствовал – спасал от уличных мальчишек, которые обзывали его жидёнком или евреем и норовили сорвать шапку и отобрать портфель. Пашка всегда хотел есть. Хотя мама давала с собой обильные завтраки, Лёнечка возвращался из школы зелёный от голода – Пашка сжирал три четверти.

Но обиднее всего, что целых два года, в пятом и шестом классе, он якобы с Лёнечкой играл, а на самом деле издевался над ним. На переменке клал его на учительский стол, ребром руки проводил по горлу, затем «разрезал» от горла до ширинки вдоль всего тела, «распиливал» рёбра, «отпиливал» сначала ноги, потом руки. Пашкина «хирургия» на глазах у ребят невыносимо унижала и нестерпимо щекотала. У Лёнечки вырывался хохот, когда на самом деле хотелось орать и рыдать.

В мечтах он, чуть ли не каждый день, видел рыдающего Пашку на больничной койке, а себя – стоящим в белом халате со стетоскопом на шее и в белой шапочке с зеркалом с дыркой. Пашка умоляет спасти его от смертельной болезни, от которой никто, кроме доктора Л. Я. Сигаловича, излечить не может.

– Только если ты встанешь на колени и будешь молить о прощении, а затем поцелуешь мой зад, – выдвигает своё условие доктор Л. Я. Сигалович. После того, как Пашка проделывает это десять раз, Лёнечка кладёт его на стол – не на школьный, на настоящий хирургический – и проводит невероятно сложную операцию на дурной Пашкиной голове. Затем во всех газетах появляется фотография благодарно улыбающегося Пашки в обнимку с утомлённым профессором Л. Я. Сигаловичем. Её видит весь мир, или, по меньшей мере, мама, папа, Соня, Мила, его обидчики и Зина.

***

– Пап, папа, проснись. Ты стонешь. – Леон открыл глаза. Увидел на своём плече руку сына.

– Ты, Петюня. Хорошо, что уже дома. Как там Сонькины мужики?

– Плохо. Разговаривают, выпивают и ревут. Я ушёл, мне завтра рано вставать.

– Ты куда на этот раз?

– Сначала в Нью-Йорк. Дам два концерта, потом ещё два в Атланте и вернусь. Ты тут не грусти. – Они постояли обнявшись.

– Хорошей поездки, родной. – Леон направился к бару за очередной бутылкой.

– Королю самое время напиться.

– Пап, ты что-то мне сказал? – спросил Питер из коридора.

– Нет-нет, сынок. Это я так… бормочу.

Часть 2. Соня

Когда дядю Иосифа забрали, Соньке было шесть лет. Следующие три года в их квартиру регулярно врывались с обысками и увозили её маму, красавицу Розу-Макакозу, на допросы. Перепуганная, рыдающая девочка звонила Лёнечкиной маме – та сбрасывала передник и мчалась за ней. Когда Соне исполнилось девять, её маму после очередного допроса увезли в больницу. Из больницы Сонька приходила зарёванная, залезала под одеяло, и оно тут же начинало дрожать. Лёнечке очень хотелось ей помочь.

– Сонь, успокойся, не надо, всё пройдёт.

Сонькины рыдания становились только громче. Это потому, что она не больная, а несчастная, а от несчастий врачи не лечат, оправдывал он свою беспомощность и звал маму. Мама прибегала, запирала дверь в Лёнину каморку, а через двадцать минут обе выходили в обнимку с красными от слёз глазами.

– Мам, а почему Сонька тебя слушает, а меня нет?

– Потому, моё золотце, что я её боль чувствую.

Мама, ложка за ложкой, вливала в племянницу куриный бульон – панацею от всего – «еврейский пенициллин». Когда через два месяца Сонина мама умерла от болезни, название которой Лёнечка так никогда и не узнал, мама забрала племянницу к себе на постоянное проживание.

Мама… Её «христианская» душа… Губы Леона сами растянулись в улыбку.

Её «безответственное решение» иметь ребёнка – у неё был врождённый порок сердца, к которому ещё в молодом возрасте присоединилась сердечная недостаточность – стало семейной легендой. Папа рассказывал историю её «материнского подвига» всем, кто не знал, и кто уже сто раз слышал.

– Мне и врачам она говорила одно, я без моего Лёнечки жить не смогу.

В больном сердце мамы Лёнечка занимал самую что ни на есть центральную позицию, но места хватало и для папы с Соней, и для дальних и близких родственников, и даже для соседей. На сером фоне последних ослепительно блистала Зинка.

Часть 3. Зина

За глаза её обзывали плохими и очень плохими словами. Мама же говорила «бедная Зиночка» или «невезучая Зина». Когда Зина, гордо подняв голову, шествовала в своём цветастом крепдешиновом платье через дворовый садик, вслед ей неслось улюлюканье мужчин и шипение женщин. Лёнечка же не мог отвести глаз от двух округлостей, так уютно примостившихся в её декольте, и от двух других, перекатывающихся сзади, под пояском на её тонкой талии. Как плавно они колыхались при ходьбе и как подрагивали розы её лёгкого платья. Если б не насмешки какого-нибудь дурака соседа, который ничего не понимал в красоте, он мог бы идти за Зиной сколько угодно, хоть всю жизнь. Царица снов. Воплощение женственности. Первая любовь.

К четырнадцати годам Лёнечка здорово вырос. Иногда он с другими мальчишками тайком листал по подворотням и школьным уборным журналы с голыми женщинами, но удовольствие не шло ни в какое сравнение со счастьем увидеть плывущую по двору Зину. Обычно – с кошёлками в руках. Когда она развешивала бельё на просушку, он не мог отвести глаз от её белых и прямых, как дорические колонны, ног. К тому времени Зина всё же вышла замуж. За водопроводчика. Отношения у них сложились бурные. Сквозь стенку их комнаты, а летом из открытого окна, доносились то звуки скандалов с битьём посуды, падающими телами и нестандартной лексикой, то стоны эротического наслаждения, заслышав которые Лёнечка надолго запирался в туалете, из которого соглашался выйти только по нетерпеливому требованию кого-то из соседей.

Зинин муж редко возвращался трезвым, а иногда день-другой и вовсе не возвращался. Лишённая мужской помощи, она нередко обращалась к рукастому, сметливому Лёнечке. То гаечку на кране подтянуть: «А то ж оно капаит и капаит – уже в башке дырка», то посылку гвоздиками заколотить и до почты донести: «А то ж у их в деревне чистая голодуха», то щётку на длинную палку насадить: «А то ж паутина с потолка скоро в суп повалытся».

Когда в один прекрасный день Зина попросила его помочь заменить перегоревшую лампочку, большего удовольствия он и представить себе не мог. Она поставила на стол табуретку и держала её за ножки, пока он выворачивал старую лампочку и вворачивал новую. Дело оказалось непростым – старый патрон заржавел. Когда он закончил и спрыгнул на пол, она неожиданно взяла его лицо в свои горячие ладони. Её глаза оказались на уровне его носа. Она чуть приоткрыла вишнёвый ротик и прильнула к его губам, да так, что их зубы клацнули.

Описать гамму Лёнечкиных эмоций не взялся бы и Шекспир! Зина подтолкнула его к раскладной тахте и, стоя перед ним во весь рост, начала неторопливо расстёгивать пуговки голубого в ромашках халата.

– Я матери твоей добром хочу отплатить. Она одна ко мне по-человечески относится. Когда эти падлы со мной даже здороваться не хотели, шлюхой обзывали, жалела меня. Я к ней, бывало, приду, поплачу, а она меня чаем с печеньем и вареньем вашим еврейским, абрикосовым с бубочками угОстит и по голове так погладит. Цель моя благородная – твоё мужское развитие ей облЕгчить. Ты свой роток – на замок; она святая, ей не понять, а я вас мужиков знаю, как облупленных. Вам, от малого до старого, всем только одного и надо. Я в твои кары глазы как загляну, так аж обжигает как надо. Ты хлопец неплохой, но, как прыщи по лицу пойдут или характером взбрыкиваться станешь, она ж от расстройства и помереть может. Уж так она тебя до невозможности любит. Мама у тебя сердешная – ей волноваться нельзя. А так, иногда захОдить ко мне будешь: и мне поможешь, и себя облЕгчишь, и материны нервы не будешь портить. Христианская душа у твоей маты, зря что еврейка.

Почему христианская – просто добрая еврейская, промелькнуло тогда в сознании, но в этот момент полностью обнажённая Зина раскинулась на тахте и крепко прижала его к себе. Ослепительный взрыв, от которого, казалось, он вот-вот потеряет сознание. Сладчайшая судорога, током пронзившая его почти безволосое тело. Лёнечка испустил доселе неведомый ему звук, и голова его упала на молочно-белую грудь – предмет его снов и вожделений с девятилетнего возраста. От ощущения совершенства мира хотелось рыдать.

Сладкая дрожь прокатилась по длинному телу Леона. Он помнил Зину всегда. Но чтоб вот так… каждую деталь…, в цвете и – невозможно поверить – да… запах. Он вспомнил запах Зины. Какой к чёрту запах, а-ро-мат. Надо ж так напиться и чувствовать себя таким несчастным, чтоб рвануть назад лет на пятьдесят… восемь.

Леон подошёл к столу, на котором лежала аккуратно сложенная уборщицей почта. Взял большой жёлтый конверт и вернул на место. Он знал, что в нём – еженедельная университетская газета. Она его больше не интересовала. Впрочем, как и стопка других нераспечатанных конвертов. Он вернулся в кресло, снова раскурил трубку и плеснул коньяк в опустевший бокал.

– Вот и Соньку мать твоя приютила, от детского дома сберегла, – говорила Зина. – Я ж за эти тюрьмы детские всё знаю – без малого шесть лет меня по ним гоняли. Сами зверьё и из детей зверей делают, макаренки ё – — е.

– Зин, ты меня почаще приглашай… Я всё умею. Хочешь, окна на зиму законопачу, а весной, наоборот, раскрою и вымою?

– Ты любовью заниматься, я гляжу, натурально способный, – подмигивала Зина. – Я тебя кой-чему научу – все девчонки твои будут.

Зинина школа закрылась вместе с окончанием одиннадцатилетки.

– Ты, Лёня, вже не маленький, вже мужчина. А я мужу верная – мне другой мужчина одна головна болячка.

Лёнечка получил аттестат зрелости, в котором стояли все пятёрки по предметам, тройка по физкультуре и невидимая пятёрка от Зины.

Часть 4. Девочки

Леон потёр шею: Эх Сонька- Сонька, чечётка-счетоводка, туристка-экономистка… Упустили мы тебя, врачи херовы. Он услышал, как поднялась дверь гаража. Петька выезжает? Утро уже? Попытался встать, но плюхнулся обратно в кресло, – Чёрт. Правильно Милка сделала, что повидалась с тобой живой, а на похороны не приехала.

Вместе с Соней в жизнь семьи вошла её подруга Мила. Длинная, тощая, с задатками будущей красавицы, упрямая и острая на язык. Лёнины ровесники их сестрёнками не интересовались. Глядя в глаза своих девушек, они видели только большую белую грудь. Он же, благодаря поломкам в Зининой квартире, регулярно посещал свой сад земных наслаждений. Молодой цветник, Соньку и Милку, он пестовал как старший брат. К тому времени, как Лёня сподобился посещать «расписной русский рай» Зины, девочкам исполнилось двенадцать.

– Кузина Софья и девица Эмилия, а не желаете ли прокатиться за город подышать свежим воздухом? – предлагал он.

– Желаем! – визжали девчонки и кидались одеваться и делать бутерброды, вкуснейшие – чёрный хлеб, намазанный маргарином, и половина котлеты.

– И не забудьте надеть свои шляпки и перчатки, мадемуазели, – командовал Лёня. Таки он и рос в ауре маминого обожания, Зининых ласк и девчоночьего восхищения.

Счастливчик. А потом…

А потом ему, отличнику, который годами защищал честь школы в шахматных турнирах и на соревнованиях по фехтованию влепили тройку по физкультуре. Настоятельно не рекомендовалось удостаивать золотой медалью еврея. По той же причине его не приняли и в Военно-медицинскую академию. Завалили на сочинении. Что тоже не лезло ни в какие ворота – его сочинения не раз выигрывали школьные конкурсы. Безутешный и злой, он отправился на приём к председателю приёмной комиссии и попросил показать ошибки. Леону даже стало как-то не по себе от той чёткости, с которой в памяти встала, казалось, забытая картина.

Умели ж эти сволочи картины маслом малевать. Не забудешь, если и захочешь.

– Молодой человек, – красивый и толстый дядя-подполковник засунул палец за тесный воротник кителя, – я, конечно, мог бы и должен был бы начать пачкать вам мОзги, мол, ваше сочинение уже отправлено в архив, или попытайтесь ещё раз через год, но вы мне симпатичны. Мой вам совет, не теряйте времени понапрасну. Несносно душное лето в этом году, – он вытер пот со лба большим клетчатым платком. – Мы принимаем людей вашей национальности в соотношении один к ста, и, как правило, из детей наших сотрудников.

Лёнины длинные ноги меряли километр за километром. От злости и бессилия сжимались кулаки. Пусть этот яд выплеснется здесь, на старые камни этого мира. В свой мир… Он внезапно остановился – как же он раньше не замечал, что живёт в двух мирах?! Один, как у всех: родина, язык, берёзки, песни, а другой, в котором часто говорят на смеси русского с идишем, оказывается, мешает. Если принять этих прохожих за парадигму однослойности, то он, Лёня, двуслойный. Однослойным быть хорошо. Однослойным быть правильно! Но как? Тепло, привязанности, любви – они-то в том другом…

Дома папа обнял его:

– Когда мы приходим в этот мир, сынок, никто нам не обещает, что всё будет справедливо.

– Яша, – вставила мама, – опять ты со своими мудростями. Тоже мне философ. Не расстраивайся, сыночек. Ты своего добьёшься.

Как глубоко врезается в память несправедливость, а унижение – навечно. Мама-мама…

– Не нужна тебе эта солдафонская академия. Хорошим хирургом можно стать после любого медицинского института, а остаться мясником – и после самого лучшего. – Достав из сундука шелковый пыльник и шляпку «менингитку» довоенных времён, мама отправилась в Санитарно-гигиенический институт. Там работал школьный друг дяди Иосифа.

– О том, чтоб не помочь племяннику Иосифа, не могло быть и речи, – докладывала мама семейству результат похода. – Но только при наличии двухлетнего рабочего стажа и отличных оценок. Я ему сказала: «На моего Лёню можете положиться. Он ещё станет гордостью вашего института и всей нашей отечественной медицины». И таки так оно и будет.

Рабочий стаж Лёня зарабатывал в отвергнувшей его Военно-медицинской академии в качестве технички, курьера и посудомойки. После работы он шёл в библиотеку, где часами с удовольствием рылся в Большой медицинской энциклопедии. Собирался заняться анатомией, но зацепился за отоларингологию. Его рассмешило, что «у эмбриона клетки мозга, заведующие половой зрелостью, возникают на месте, где закладывается нос». Оказывается, теория дяди Иосифа насчёт их фамильных носов родилась не на пустом месте.

Раз в месяц в день получки он приглашал Соню и Милу в кино, музей или на выставку. Заканчивались такие походы в кафе-мороженном.

– Ну что, по сто, сто пятьдесят, или двести?

– Мне не надо, – смущённо отвечала Мила.

– А тебе, Макакесса?

– Сто пятьдесят… Если можно.

Девочки опускали глаза и усиленно рассматривали пингвина с шаром на носу на стекле стола. Щёки их розовели. Подходила официантка.

– Всем по сто пятьдесят с сиропом. Тебе с каким? Милка-а… И ещё три бокала Советского полусладкого, пожалуйста.

– Лёня, – одновременно ахали девочки, – не надо.

– Повезло вам с кавалером, – подмигивала официантка и отплывала выполнять заказ.

На Лёнины премиальные и сверхурочные ходили в театр. Девочки надевали платья «на выход» и меняли в гардеробной уличную обувь на туфельки. Билеты на галёрку стоили копейки. Главный расход и наслаждение – бутерброды с икрой и сёмгой в антракте. От одного вида сверкающих под хрусталём люстр икринок и переливающейся от розового до голубого сёмги, рот наполнялся слюной, а глаза загорались предвкушением. Мила неслась в буфет занимать столик, а Соня – очередь. По чашечке турецкого кофе и бутерброд с чёрной икрой – Соне, с красной – Миле, а Лёне – с сёмгой. Кто что любит, стоило всё это одинаково.

Однажды во время такого антрактного пира Лёня услышал за своей спиной:

– Вам очень повезло, молодой человек.

Он повернулся. На него смотрел человек лет сорока.

– Девушки у вас первоклассные. Зачем вам две? Может, поделитесь?

Человек вроде шутил, и всё же что-то мерзкое промелькнуло в его взгляде.

– Я жадный, мне нужны обе.

Лёня вытянул свои длинные руки (к восемнадцати он уже достиг метра девяносто двух) и обнял девочек. Он вдруг впервые увидел их глазами мужчины. Сонька – сама женственность и соблазн. Многолетние занятия танцами только отточили её природную грациозность. Мила – на полголовы выше Сони, с прямыми плечами и нечитаемыми глазами его кумира Греты Гарбо. Тонкая, спортивная она, как и Лёня, занималась фехтованием. Каждая хороша и юностью, и той особой индивидуальностью, которая на всю жизнь.

Леон потряс головой: как ясно перед ним предстали будто ожидающий чудес взгляд Милы, едва заметная родинка над губой Сони, длинный завиток, который она то и дело закладывала за ухо. Произошедшее несколько часов назад не совмещалось, не укладывалось, не лезло… И это говорю я, врач, перевидавший больше смертей, чем мне лет. Идиот. Он набил давно погасшую трубку.

***

По настоянию мамы два раза в месяц Лёня с Соней ходили «проведать» её пустующую квартиру. Дядю Йосифа ею облагодетельствовала Академия наук за пару лет до ареста. Соня открывала дверь, и её нежное личико становилось мокрым от слёз. Когда к ним присоединялась Мила, слёзы просыхали быстрее. Девочки брались за тряпки, а Лёня открывал форточки, проверял, не текут ли краны, работает ли батарея и не появились ли тараканы. Уборку завершали дружным «ура» и усаживались пить кипяток с колотым сахаром, заварка давно кончилась.

– Лёнька опять вчера в три часа ночи объявился, – начинала Соня.

– Неправда!

– Нет, правда. Я слышала, как дверь скрипнула. И как пружины дивана с тобой поздоровались. Лёнь, ну кто у тебя сейчас, ну честно? Та же, что летом или другая?

– Да откуда ты знаешь, кто летом?!

– Знаю. Я тебя с ней видела. Милка, у неё грудь вот такая, – Соня вытягивала руки на полметра вперёд, – и сзади столько же, а головка, как у моей куклы Вари. А до этой у него была, у которой всё наоборот. – Девчонки покатывались со смеху.

– Всё ты врёшь, Сонька. Ты у меня допрыгаешься. Не будет тебе ни мороженного, ни шампанского.

– Да Сонь, всем известно, – вставляла Мила, – он шляха.

– Кто я?! – басом вопил Лёня.

– Шляха. Шляешься потому что. – Лёня пытался схватить Милу за «конский хвост», но она вскакивала, и они носились вокруг стола, пока ему не удавалось зацепить кончик её волос.

– Сонька, неси ножницы!

– Нет, Лёнечка, только не это, – театрально рыдала Милка сквозь смех. – Если ты отрежешь хоть кусочек, я утрачу свои ум и силу, как Самсон. Не стань злой Далилой, отпусти-и-и меня на свободу.

– Самсо-о-он… Да какой ты Самсон, когда ты Рапунцель.

– А ты тогда, если обрежешь мне волосы, злая мачеха.

– А если нет? Кто я тогда? Ну… кто?»

– Принц, – выдавливала Мила.

– То-то же. Смотри у меня. Будешь обзываться – наголо остригу.