- -
- 100%
- +
Пришли – это в том самом терминальном смысле, поскольку в нише, занимаемой Ларсом и его «гостями», визит без звонка равносилен объявлению войны на истребление.
Ларс потянулся к тумбочке за «Глоком», хоть и почти не верил в удачный исход. И впрямь, на полпути его остановила команда:
– Стой, где лежишь!
В спальне зажегся свет, обнажая, помимо хозяина, двоих визитеров, судя по их воинственному виду, и правда, непрошеных.
– Одеться можно? – обратился к интервентам Ларс.
Ответом стал неопределенный жест, похоже, старшего ячейки, совершенно седого мужчины в районе пятидесяти. Оба визитера без масок.
Двусмысленный жест седого и неприкрытые, явно не скандинавские лица «гостей» сокрушили Ларса. До него дошло, что ему отведено жить ровно столько, сколько интервентам технологически необходимо. Упираться бессмысленно, выигрыш – лишние минуты, адская боль пыток обесценит все смыслы. Малейшее сопротивление – и «коллеги», заплечных дел мастера, вытащат условную бормашину. Столь эмоционально они пропылесосены изнутри. В их каждом движении – каинова расчетливость палачей, хорошо ему знакомая. Все, что остается, это поиграть. Втянуть главное…
– Вы пришли за русским? – нарочито разборчиво спросил Ларс – как реакция на сильный акцент интервента, приказавшего не рыпаться.
Легкое замешательство на лице седого, несколько расцветившее лицо социопата, излучавшего насилие одним внешним видом.
– Алекса Куршина я имею в виду, – подсказал без намека на услужливость Ларс, самый дорогой частный детектив Швеции, знаменитость скандинавского закулисья. Корифей, который от кейса Стеллана Юхансона долго отнекивался как априори гнилого, но через не могу согласился, когда его сыну, подающему виды программисту, «Эриксон» предложил должность, от которой было не отказаться.
Похоже, жест предусмотрительности застал седого врасплох – он вновь промолчал. Но спустя секунду-другую произвел резкое кругообразное движение. Давай, мол, душу не томи!
– Куршин в Финляндии. Даже я не знаю, где, – сообщил Ларс.
– Коль так, то назови мне хоть одну причину, зачем ты мне нужен, – подтвердил наихудшие предчувствия Ларса седой.
– Не знаю, – разъяснял Ларс, – не означает невозможность его достать. Куршин – у партнера, с которым я сотрудничаю много лет. Конспирация, чтобы никто не мог до объекта дотянуться. Проблема другая…
– Какая? – насторожился предводитель костоломов, коих к тому моментов в спальне собралось трое.
– Мой партнер сориентирован под обмен, то есть безоговорочную капитуляцию той стороны, – на глазах обретал уверенность Ларс Альсер. – Иными словами, пойди что не так, его действия непредсказуемы…
– И? – многозначительно встрял седой.
– Обмен – это отказ от всех претензий, Нет обмена – взаиморасчеты не погашены, и заложник – обуза обуз… – разъяснил людоедскую логику своего бизнеса Ларс.
– Что ты предлагаешь, не пойму? – терял терпение седой.
– Пока не знаю… Навскидку – имитировать обмен. Как понимаете, без меня, моей отмашки партнер менять не будет.
– Одевайся! – приказал после некоторых раздумий седой. После чего указал подручному проверить тумбочку.
– Одеваться, во что? – затребовал уточнений Ларс, у которого, казалось, исчезла вмиг щетина.
– Мне все равно, – под нос пробубнил седой, и словно опомнился: – По погоде. Финской. Чтобы копов не всполошить…
***
(Спустя три часа) 31 марта 2020 г. 08.00, Район Вуокатти, Финляндия
Алексу казалось, что страх затолкался в трахею, оставив соломинку, пока спасающую от удушья. Но отверстие временное, рано или поздно стихия его поглотит. Вопрос дней, не больше.
Никогда прежде его не подминал животный ужас – бог миловал. Дважды, несясь в пропасть, он, успев открыть глаза, выруливал к жизни; благодаря «анальгетику», принятому на грудь, испугаться не выходило.
Теперь он с ногами, привязанными к стойкам кровати, украдкой смахивал со лба пот, силясь скрыть от охраны приступ паники. Одновременно двигал извилинами, пытаясь вникнуть, какое чудо-юдо втащило его в свою жаровню. Монстр этот – категории и дерзости антикремлевского подполья, которое изъяло его из режимного объекта, словно стрельнуло пробкой шампанского. При этом скандинавы, в отличие от москвичей, первый же его потуг соскочить подавили. Со звериной серьезностью.
Алекс, как человек искушенный, понимал, что только исходящие Проблемы-2024, своим необъятным ресурсом, могли запустить реакцию, когда в европейской стране по щелчку фактически взломан изолятор временного содержания, его похитители безнаказанно перемещаются в пространстве и даже пересекают границы. Он, рядовой комментатор, мог быть в очередной раз востребован только мистическим приворотом этого безумного явления. Иные источники «призыва» логически не монтировались.
Между тем в настоящей конфигурации, увековечившей право ВВП на российский престол, каких-либо активов за Алексом не числилось. Наоборот, его резкая критика мухлежа президента с обнулением обесценивала его акции при дворе до отрицательных величин.
Кроме того, с недавних пор он функционально бесполезен. Ведь Проблема-2024 упразднилась, уступив место Факту-2036. То есть, окажись он на враждебной для ВВП стороне, куда проще его, нежелательного свидетеля, грохнуть, наплевав на вовлеченность в кейс трех разведок, нежели мудрить с похищением.
Следовательно, условная микросреда Алекса Куршина, до недавних пор герметически закупоренная, кем-то взломана. Цель, однако, неясна: то ли высмотрели в его раскладе уникальный шанс поживиться, то ли фактор слона в посудной лавке…
Сухой же остаток таков: он в воронке, скорее всего, частного похищения, по статистике в двух случаях из трех заканчивающегося умерщвлением заложника. Исполнители: скатившиеся к махровому криминалу профессионалы, реализующие некий заказ. Концепт предприятия: торговля уникумом Алекса Куршина по цене полотен Да Винчи. При этом инициаторы не в курсе, что товар не столько переоценен, сколько утерял котировки.
Так что, пока эти ребята не сорвали с лиц маски, сжигая за собой мосты, кровь из носу их разговорить, а лучше протоптать дорожку к их патронам. При этом не давать себя снимать или подтверждать свою личность речью.
– Привет, парни! Доброго всем дня! – бодро поприветствовал охрану Алекс, точно мучительных рефлексий и не бывало.
Настороженные кивки, причем синхронные.
– Я вижу здесь и плита и холодильник, – продолжил на ноте дружелюбия Алекс. – И, по-моему, в холодильнике полный комплект. Предлагаю себя в качестве шеф-повара. Понятно, временного… В вашем возрасте, ребята, питание всухомятку – залог болячек после пятидесяти, – Алекс вытянул руку к изножью, надо полагать, предлагая себя развязать.
Надсмотрщики на мгновение, точно по команде из-вне, застыли и словно приценивались к услышанному. Не переглядывались даже. Но вскоре губы одного из них, соседа Алекса по поездке, и, похоже, старшего связки, пришли в движение, нечто шепотом озвучив. Второй, известный как водитель, нехотя двинулся к Алексу и, подойдя, вплотную, взыскательно, будто взывая к благоразумию, его осмотрел. После чего неторопливо развязал, сделав паузу между правой и левой ногой, которые крепились к спинке кровати раздельно.
Спустя полчаса Алекс накрывал с вдохновением стол, точно трапеза – в ознаменование юбилея. При этом малейших признаков холуйства или работы на публику не замечалось. Будто вдруг воспламенился красотой процедуры, о совершенстве которой долгую жизнь не подозревал.
Заподозрив неладное, старшой связки предложил Алексу трапезничать в одиночку. Они, мол, с коллегой вторая смена. Впрямь, нож, даже столовый, и вилка – реально холодное оружие. Причем завтракали церберы тоже поодиночке. Пока старшой завтракал, второй цербер не выпускал подопечного из виду. И наоборот.
Утруждать себя уборкой церберы не стали, оставив использованную посуду на столе. Алекс хотел было перенести ее в мойку, но старшой его остановил. Чуть подталкивая в спину, провел к кровати. Виртуозно извлек из-за спины наручники и пристегнул левую руку Алекса к металлической спинке.
Постояв в растерянности с полминуты, Алекс ступил на тропу наименьшего сопротивления – сел. Бесцельно покрутив головой, зевнул, притом что сегодня будто выспался. Должно быть, сделали свое щедрые дозы снотворного, коими двое суток его потчевали похитители.
Он вновь затосковал, осознав, что недавняя вылазка за завтраком безрезультатна – церберы избегают контакта, не переговариваясь даже между собой. Слово-два не больше. Тут взгляд пристегнутого упал на телевизор, почему-то без приставки. Алекс оживился, хоть и не отдавал себе отчета, почему.
– Ребята, телевизор вам не помешает? – сама невинность предложил заложник.
Знакомая тяжесть мысли и подбородков.
– А то мы здесь увянем от тоски, – с детской непосредственностью продолжил Алекс.
– Он вряд ли работает. Откуда здесь кабель? – едва выцедил из себя шеф связки, словно был уверен в подвохе спросившего.
– Пару национальных каналов должны быть в любом случае. Вон и провод, куда-то на крышу… – стоял на своем заложник, чьи очи предательски заблестели. Тем временем Алекса колотило – некое откровение вздымалось из его недр. В какой-то момент оно обрело очертания мысли: лишь бы надыбать фильм. Какой и для чего, он пока не знал, но свято верил в правоту своего предчувствия.
Экран вспыхнул, и несколько нажатий, сделанные водителем, выявили наличие спутниковой тарелки, а более внимательный осмотр – приставку на подставке под телевизором. Водитель передал пульт шефу, тот несколько раз его перекрутил и задумался. Перевел взгляд на Алекса и его изучал. Встал с кресла и, сделав несколько резвых шагов, остановился посредине комнаты. После чего плавно бросил Алексу пульт, не предварив действие ни словом, ни знаком. Но, узрев отменную реакцию заложника, изловчившегося поймать пульт свободной от наручников рукой, присвистнул и даже покачал головой.
Как ни парадоксально, но за миллисекунду до фиксации пульта рукой, в низшей точке полета, Алекса пронзила разгадка идеи, подспудно вызревавшей: Джейсон Борн – прекрасный сюжет для разводки церберов. Потому, заимев «смычок труженика дивана», он лихорадочно поскакал по каналам. Задерживался причем исключительно на киноканалах, коих, в общем-то, было немного.
К кинопоказу подтянулись и церберы, не подозревавшие, что исподволь втягиваются в затейливое шоу, чья сюжетная линия пока известна его режиссеру лишь в общих чертах.
Тем временем Алекс продолжал листать каналы, а точнее, скакать по ним. Ибо после первого «обзора» запомнил расположение кино-контента. Коллеги по просмотру даже покосились в его сторону разок-другой: давай, мол, определяйся. При этом старшой задержал на ретивом киномане взгляд. Было от чего: дорвавшийся до забавы заложник своей концентрацией смахивал скорее на альпиниста, нежели на беспечного любителя зомбоящика.
Наконец Алекс сделал выбор, остановившись, судя по первым кадрам, на боевике голливудской сборки. Отложил пульт и свободной рукой нервически теребил губы и нос, словно ушел в сюжет с головой. Казалось, кривая действа, воспроизводится на его лице.
Вдруг Алекс вскочил, как ошпаренный, возглашая:
– Какие халтурщики! Сколько честной народ дурить можно!? На кого рассчитана эта туфта!? Метание ножей, втыкающихся исключительно в кадык? Погони на скоростных шоссе против движения? Даже такой знаменитый продукт, как тетралогия об агенте Джейсоне Борне – поделка, да и только! Возьмем «Ультиматум Борна» – бой специалиста с Джейсоном в Танжере. Если в боксе раунд три минуты, две из которых – маневры и защита, то, как прикажете отнестись к пятиминутной схватке нон-стоп при одновременном задействовании всех конечностей, голых причем. Вот вы, ребята, сразу видно, спортсмены, убежден, вам это шулерство давно поперек горла!
Могло показаться, что застывшие точно композиция в камне стражники чуть кивнули.
– Вот и я говорю, – продолжил заложник, отметивший про себя: английский соглядатаев, похоже, достаточен, чтобы его насыщенную терминами речь понять. – Мир киношников – это жулье, паразитирующее на доверчивости неискушенной публики. Или возьмем серию «Эволюция Борна», где Мэтта Деймона заменил Джереми Реннер. Помните, как после двух атак беспилотников Джейсон, наконец, вспоминает о чипе-маячке, некогда ему вшитом Конторой. Так вот, скажу вам, как человек, сам чипированный, где у меня чип лично, я ни бум-бум. Во-первых, вживление было под полным наркозом, во-вторых, у тебя три-четыре ложных разреза, чтобы запутать носителя, да еще все скрыто искусной пластикой. Но главный обман Голливуда не в этом. У чипов нового поколения – двойная функция. Да, локация самого объекта, но не менее актуально – радиоактивное загрязнение среды, точнее, твоего непосредственного окружения. У русских, по крайней мере, так. Меня как-то в Польше уколотые сопляки прихватили – до сих пор не понял, зачем. Ведь и кредитки не было. Не забыть их вопли: то ли зажигательная малая ракета, то ли бомба… Право, лучше бы меня поджарило… До последнего вздоха не забыть…
Алекс осекся и в мгновение ока увял. Не вербально – всем своим массивным и разудалым естеством. Вклеившись взором в экран, словно вырезал себя из момента: мол, в моем хозяйстве переучет, не кантовать.
У коллег по видео сеансу тем временем наблюдалась резкая активизация образа. Лихорадочный блеск глаз, суетливость, не свойственная еще минуты назад, ерзания. Недолго, однако. Старший цербер резко выпрямился и, сигнализировав компаньону «принимай бразды», выскочил наружу, надевая на ходу «Аляску» и лыжную шапочку. Компаньон при этом диспозицию не поменял. Собственно, какая надобность? Браслеты-то на месте, а клиент и вовсе слился с матрасом. Похоже, подхватив от объекта минор, водитель ушел в себя, мрачнея.
Спустя полчаса старшой вернулся, внося сумятицу в пресную атмосферу, тон которой задавал самый идиотский боевик, когда-либо Алексом увиденный, но дивным образом сдвинувший для него ширму инфернальной неизвестности. Приказав компаньону одеваться, он расстегнул на Алексе наручники, после чего забросил их себе в карман. Зашарил по полу глазами, вгоняя компаньона и подопечного в смущение: собственно, что можно было на голом полу потерять? Этим интересом оказались ботинки Алекса, которые он предусмотрительно прислонил к печке для просушки. Открыв дверь, старшой выбросил их наружу. Не пустись он в объяснения, то, наверное, Алекса изрядно смутил.
– Послушай, ты какое-то время здесь поживешь. За тобой приедут, надеюсь, скоро. Шоссе отсюда километров двадцать пять. Но знай: даже в ботинках по заснеженным горам тебе не добраться. Забрал я обувь – чтобы искушения не было. Не с концами – она у Лукаса. Это ему я бросал – он снаружи. Лукас будет к тебе наведываться – провизия и питье. Одна беда: ни на одном языке, кроме финского, он не говорит. Надеюсь, объяснишься… В общем, полагаю, ты все понял правильно, – черты толкователя устава киднеппинга отяжелели, передавая горечь разочарования. Алекс невольно съежился. Когда же морок соприкосновения с потусторонним улетучился, он обнаружил себя в гордом одиночестве в центре помещения, в котором будто прожил половину суток, но по ощущениям совершенно незнакомого. Может, потому, что до конца дня его не покидало ощущение, что он заново родился.
Алекс пробыл в кататоническом провисе некоторое время и, должно быть, притомившись, по-стариковски пошаркал к креслу. Но, усевшись, кардинальной смены образа не претерпел, транслируя вялость чувств и мысли. Он не представлял, куда прерывистая его драмы заведет, хотя и отдавал себе отчет: фаза кризиса миновала. Ему даже перехотелось узнать, в какой очаг людских коллизий его занесло. Зато нечто толкало смаковать одиночество, отгораживаясь от всего и вся. Впрочем, никто на оное и не покушался. То ли в силу дефицита среды общения, то ли по иной причине.
Наконец из своего погружения он вынырнул, переродившись. Пусть с опозданием, но его настигло: он не только построил дом, посадил дерево и написал книгу – обрел куда большее. Бросив вызов бренности бытия, на бесконечности крутых виражей удержался. То был суперприз, которым его наградило Время, в очередной раз продлившее с ним контракт.
***
(На следующий день) 1 апреля 2020 г. Собачья ферма, район Вуокатти, Финляндия
Алексу катило – мысли и слова кружили танец сочинителя с тех пор, как он вчера обнаружил в письменном столе толстую тетрадь в линейку с ручкой.
Если живописание своей Одиссеи он начал в декабре восемнадцатого, в общем-то, от нечего делать, разнообразя одиночество, то сей момент, вернувшись к начинанию, был ведом иным – музой. Ему это до чертиков нравилось, невзирая на утерю не менее трети сюжета, который восстановлению не подлежал. Ибо пролог сочинялся по следам событийного уникума, вбирая его токи, ароматы, энергетику. Такое едва ли поддавалось реставрации, хотя бы в силу его возраста.
Алекс как-то предложил Борису, пресс-секретарю подполья (как он его про себя величал), выкрасть его комп у кремлевских, но тот сделал вид, что такого вопроса и не прозвучало. Должно быть, посчитал, что даже аналитиками мечтать не вредно…
Между тем с момента его «заезда» в бункер-гостиницу на литературный труд времени у Алекса не оставалось. Засосала разработка и огранка политтехнологий, которые он прежде только комментировал. Оказалось, его подход к прикладной политике идеально вписывался в тактико-стратегические устремления подполья. В какой-то момент своего сотрудничества с заговором он сообразил: его идеологическая близость к их политической программе – одно из главных соображений, стоявших за его похищением. Крючок манипулирования президентом, кем он в какой-то мере был, – соображение факультативного свойства.
Инструментарий политического закулисья, в который он погрузился с головой, удачно сочетался с функцией арбитра подполья – весьма затратное по времени, но невероятно увлекательное занятие. Особенно с учетом анонимного «судопроизводства», когда фабула конфликта подается в полутонах и обезличена, при этом суть события как на ладони.
Подполье нахваливало Алекса Куршина, не столько пришедшегося ему ко двору, сколько привнесшего в их ряды особого засола радикализм, который базировался на взаимодействии двух начал – выверенного анализа и беспримерной дерзости.
Между тем за минувшие сутки Алекс перевоплотился – из сухого аналитика и политтехнолога в одухотворенного, преданного призванию литератора. Того, кто пройдя все мыслимы университеты, испытал озарение, приоткрывшее перед ним: настоящее счастье – это не оглядываться на писанные и неписанные законы, тщась их приспособить, а скользить по склону воображения, расцвечивая по большей мере черно-белый мир. Стало быть, ради этого волшебного переворота стоило испить чашу Одиссеи до дна. Чтобы раз и навсегда определиться: гладкоствольных истин не бывает, самореализация мужчины – это коррида, не знающая сезонности и пауз. Такова цена просветления.
На гребне порыва ему захотелось невероятного: заиметь обратно свой компьютер, оставшийся в «Башне Федерации» и, должно быть, инвентаризованный в рамках расследования неудавшейся попытки его похищения. А вместе с ним и первую часть романа, который ему сей момент до скрежета зубов захотелось дописать.
Он понимал, что успех такого предприятия равносилен снятию грифа секретности с убийства Джона Кеннеди, но нечто ему подсказывало: шансы есть, хоть и небольшие.
Тут ему вспомнился Николай Бондарев. Скорее всего, потому, что он, младший чин АП, сулил шансы установления с ним телефонного контакта, правда, неизвестно какие. Прежде, однако, предстояло выкарабкаться из очередной в судьбе клетки…
Алексу казалось, что неким образом включился телевизор, привнесший новые звуки в округу. До недавних пор таежную тишину нарушал только собачий лай, хоть и спорадический. Он непроизвольно взглянул на экран, но ничего там не увидел. Не проживи он на ферме двое суток, то на шумы, ему казалось, двигателя, скорее всего, внимания не обратил. Мало ли какие в хозяйстве механизмы.
Двигатель затих, и вскоре зазвучали голоса, отсвечивавшие напряг, коллизию. Язык Алекс не определил, впрочем, нечто отдаленное, будто ассоциировавшееся с его воинской службой, промелькнуло.
Алекс похолодел, с некоторой задержкой сообразив, что его похищение, хоть и взяло вчера отгул, но безболезненно рассосаться не могло. Пехоту похищения он вчера с панталыку сбил, но чудодейственная вольная – откуда той взяться?. Не для того несколько звеньев киднеппинга собой рисковали. Да и рывок охранников бегством не назовешь, по факту, он по-прежнему изолирован – без спецтранспорта отсюда не выехать. Только, как объяснить волнение речи пришельцев, взбудоражившее атмосферу?
Заложник приоткрыл входную дверь и сразу соприкоснулся с переменой демографии: у входа на ферму – квинтет явно нетривиальных личностей, взявших хозяина фермы в кольцо. Четверо – ярко выраженные иранцы, замыкающий пятерку – скандинав. Все гости умеющие и, казалось, любящие за себя постоять. Скандинав, похоже, за переводчика – иранцы то и дело посматривают на него, ведущего с хозяином фермы диалог. Иранец лет пятидесяти, будто старший по статусу, озадачивает скандинава вопросами, которые тот переводит допрашиваемому, отталкиваясь от растерянного, если не потерянного вида последнего.
Тут собачник живо жестикулирует в сторону гостевого домика, обители Алекса. Взгляды визитеров (некоторые, развернувшись) устремляются туда же и… натыкаются, должно быть, на объект их интереса, выглядывающего в приоткрытую дверь.
Опешив, Алекс дверь захлопнул, но спустя считаные секунды предпринял нечто вразрез ожидаемому – объявился на крыльце в одних носках, похоже, в намерении выказать почтение посланцам то ли Дьявола, то ли Госпожи Удачи, на тот момент на полпути к домику.
Алекс дожидался визитеров в некоем отречении, казалось, человека, который, выполнив свою миссию на Земле, бесстрастно принимает вердикт неизбежности. Трое иранцев даже вопросительно взглянули на предводителя, который по мере движения изучал какое-то фото, сверяясь, как представлялось, с оригиналом, стоявшим на крыльце. За метров пятьдесят до домика предводитель остановился, приказывая своей свите сделать то же самое.
– Ты Алекс Куршин? – по-русски обратился предводитель, вогнав адресат в волнение. Не дождавшись ответа, стал наводить справки: – В доме есть кто? Те, кто были, где?
Алекс промолчал и на сей раз, бросив все силы на решение ребуса: как соотносится безупречный русский предводителя при едва заметном акценте с его иранской внешностью; да и по лицам свиты, будто той же крови, угадывалось, что с русским они тоже на короткой ноге.
Так и не открыв рот, Алекс с глупейшей миной в духе «Простите дурака!» распахнул входную дверь и точно швейцар пригласил депутацию внутрь. Обрел отклик: двое иранцев в мгновение ока оказались на крыльце, откуда, достав пушки, осторожно проникли внутрь. Когда же основной контингент поравнялся с крыльцом, то разведка уже докладывала звеньевому на все еще не идентифицированном Алексом языке. Надо полагать, об успешном прочесывании тридцати квадратных метров.
– Тебя что, пытали, раз ты язык проглотил? – разбирался с предысторией события предводитель. – Обувь и верхняя одежда твоя, где?
Алекс застенчиво кивнул на потупившегося собачника, стоявшего рядом со звеньевым. Установив виноватого, звеньевой прошипел скандинаву, требуя собачнику перевести: «Одежду и обувь – сюда!» Услышав претензию, собачник добрую минуту нудил, что верхней одежды не брал, более того, куртка гостя – его собственность, а обувь уже несет обратно, парни плохие попутали. Он здесь ни при чем. На «Заткнись!», озвученное звеньевым по-русски, перевода не потребовалось.
Вскоре иранцы, обступив предводителя, начали держать совет, возбужденно общаясь на своем языке, который, понял Алекс, ничего общего с фарси не имел. Казалось, перед ними дилемма, а может, несколько. Тут Алекс стал возвращаться в норму, сбрасывая корсет опупения, в который раз его сковавший на путях-дорожках Одиссеи. Озадачился: собственно, что за хрень перекатная с ним происходит? Кто эти очередные охотники за скальпами, будто озабоченные его перспективой подхватить пневмонию? Не пора ли эту навязчивую публику чем-то многоэтажным обложить, в некие каналы плоти зазывая? Хотя бы так облегчить душу, изгоняя муть, застилающую разум.
Алекс хотел было крикнуть «Эй, вы там!» и т.д., когда увидел, что, распределившись по двое, иранцы вяжут руки скандинаву и собачнику. Последний дернулся, но, получив тычок под дых, согнулся в три погибели, и в его обездвиживании отпала необходимость. Все же перед посадкой в вездеход, транспорт, на котором прибыли иранцы, собачника связали.
Алекс словно сомнамбула поплелся вслед за звеньевым, пригласившим его взмахом руки в вездеход, но, не проделав и трети пути, остановился как вкопанный. Анемичное лицо вспыхнуло, зрачки расширились – жизнь застучала в нем вновь; он рванул к гостевому домику аки спринтер мимо иранца, замыкавшего квинтет на пути к вездеходу. Тот явно не ожидал такой прыти и лишь успел вытащить руки из карманов куртки и то постфактум. Но, пробежав метров тридцать, Алекс остановился и, найдя глазами звеньевого, помахал ему со словами: «Минута, я забыл!» Почему-то по-английски.