Война Кланов. Медведь 1

В отблесках огня из печи тускло отсвечивает дробовик у стены. Темноволосая девушка берет потрепанную книгу и садится возле детской кроватки. Свет от лампы падает на бледное лицо, оттеняет глаза. Из кроватки слышится негромкое агуканье.

– Люда, ты лучше бы песню спела, – я говорю ей негромко, опасаясь тех, кто бродит за окном. – Всё же больше пользы принесло.

Не то, чтобы не хотел слышать её чтение – вовсе нет. Людмила великолепно читает, но она может размеренным ритмом усыпить не только ребенка, но и меня. А пока третий из нашей группы не вернулся – спать нельзя.

Нельзя спать берендею, пока рядом бродят злые перевертни, а охотников и след простыл. Нельзя расслабляться в этой долбанной игре. Игре, в которой нет второй жизни и в которой нельзя сохраниться на определенной точке.

– Можешь заткнуть уши, – улыбается девушка.

Я подхожу к окну, за которым темнота скрывает нежеланных гостей. Пока ещё не видно светящихся красным светом глаз, но я чувствую, что эти твари где-то рядом. Их вой не слышно несколько часов, но они рядом. Моя чуйка ни разу ещё не подводила.

– Эх, ладно, валяй, – машу я рукой и присаживаюсь у стола.

Девушка начинает читать тихим, ласковым голосом, и волшебные картины встают передо мной:

«Песня плыла над широкой рекой. Она залетала в камыши, касалась плакучих ив. Тягучей волной шелестела по замершей траве.

Спешу по дороге любимой навстречу,

Сердце поет, поджидает свиданье.

Дождик бисером ложится на плечи,

И капли смывают слезы прощания.

На незнакомые звуки слетались любопытные птицы. Звери подкрадывались ближе, чтобы рассмотреть певца на утесе. Даже облака замедляли извечный бег и собирались над развесистым дубом косматыми кучами.

Луна из-за туч ярким глазом моргает,

Звезды крикнут с небес: «Тебя заждались!»

И ветер, что с листьями в салки играет,

Слегка подтолкнет: мол, давай, торопись.

С каждым новым словом в дубовых ветвях затухал шепот ветра. Русоволосая девушка в льняной рубахе, подпоясанной голубоватым пояском, внимала каждому слову. По румяным щекам катились слезы от нахлынувшей тоски – вот если бы её так любили. Она рассматривала певца, пока тот её не видел.

Шепчутся тихо кусты у дороги:

– Взгляни на него, до чего же счастливый…

Спешу я навстречу, и несут меня ноги

К единственной, милой, родной и любимой.

Он пел и словно обращался к той, чьи глаза блазнились в каждом сне.

Заветный цветок на груди притаился,

Насквозь пропитался души теплотой.

Пусть он расскажет, как я влюбился,

Пусть он споет про пропавший покой.

Старик с длинной седой бородой прислонился к шершавому стволу огромного дуба. Глаза печально осматривали речные просторы, камышовые заросли на другом берегу, столетние сосны.

Стоптанные лапти, худая на правом боку рубаха, грязные штаны – все уходило в сторону, когда он бархатным баритоном выводил следующее слово. В плечо черными коготками вцепился серый соловей. Маленькая птичка склонила головку и слушала старика.

Мягкий свет струится из окна,

Медленно сгорают тяжелые свечи.

Мы одни на Земле, и нам не до сна

В этот волшебный и сказочный вечер.

Прозвенело последнее слово. Эхо унесло песню дальше – ранить сердца влюбленных.

Девушка набрала было в грудь воздуха, чтобы похвалить певца, когда старик извлек из-за пазухи пастушью дудочку. Птичка встряхнулась на плече и увидела русоволосую девушку. В черных соловьиных глазках померещилась мольба: «Не мешай». Девушка тихо выдохнула.

Морщинистые губы тронули сопель, и красивая мелодия понеслась вслед за улетевшей песней. Ласковому наигрышу вторил серый комочек. Пронзительными, пробирающими до глубины души трелями невзрачная птаха рисовала искусную вязь.

У девушки перехватило дыхание, а из глаз пуще прежнего полились горячие капли, слезы радости. Чарующая дудочка обещала, что всё будет хорошо. Рулады маленького певца вели мелодию за собой. Они вместе касались верхушек облаков и падали, чтобы взлететь ещё выше. И завтра будет новый день – пели они – и всё наладится, и люди станут немного добрее, немного лучше, немного счастливее.

Волшебная мелодия оборвалась на пронзительной ноте и словно провела перышком по душе. Старик тяжело вздохнул и аккуратно убрал дудочку-сопель.

– Дедушка! Как же ты дивно поешь и играешь! – не смогла удержаться девушка.

Старик вздрогнул, усталые глаза поднялись на девушку:

– Давно ль ты здесь, краса-девица?

– Только твою песню прослушала да переливы соловушки. Очень уж вы жалостливо выводите, аж сердце разрывается на мелкие кусочки. Но так хорошо потом, словно утренней росой душу окропили, – всхлипнула девушка и вытерла глаза кончиком платка.

– Спасибо, красавица, за слова добрые. Давно я здесь не был, вот и накатила грусть-тоска по родным местам. А птаха вольная песней поддержала, – произнес старик, сучковатые пальцы осторожно пригладили перья соловья. – Прибилась на днях, все же не так скучно по ковылю ступать.

– Уезжал куда, деда? – девушка помогает старику встать.

– Да, уезжал, – вздыхает старик. – Три года провел в поисках, а нашел возле дома.

– Три года? Знать, много где побывал? Много чего видывал?

Старик и девушка осторожно спускались с утеса, серая птичка крепко вцепилась в рубаху. Из-под ног прыскали ящерки, издалека доносились жалобы кукушки на тяжелую долю.

– Побывал на востоке, где восходящее солнце окрасило кожу людей в желтый цвет. На западе тоже искал, там от закатного солнца у всех кожа красная. На юге особенно жарко, поэтому люди голые ходят, черные как головешки в печи. Непривычно везде для северян, ох и непривычно. Всё одно дома краше! – старик смотрел на заливные луга, линию густого леса на виднокрае.

– А что искал-то, деда?

– Цветок, что сравнится по красоте с моей любимой. Искал далеко, а нашел почти под боком. Теперь несу своей избраннице. Зарок у нас такой случился: принесу цветок, и она выйдет замуж за меня.

При этих словах соловушка издала жалобную трель.

Девушка внимательно слушала старика, поддерживала его за локоть при спуске.

– Цветок-то нашел, да только куда ей такой старый-то нужен буду? На него обменял у колдуна свою молодость, но зато зарок исполню – докажу свою любовь. А там будь что будет, – покряхтывал старик. Больше себя успокаивал, чем рассказывал девушке.

Он достал из-за пазухи небольшой мешочек. Из вышитого кисета протянулась вверх черная ромашка. Ничего особенного, но взгляд притягивает – не оторвать. Лепестки, прожилки, листья – никакому мастеру не повторить. Поставь рядом с самыми красивыми цветами – не увидишь цветов.

– Ой, деда, ты никак шутить надо мной вздумал? Совсем глупой считаешь, если старые сказки рассказываешь? Ох, и насмешил… а цветок и взаправду красивый.

Нахмурившийся старик убирал ромашку обратно.

– Не сказки то, девица! Три года я искал цветок, а нашел недалече отсюда, в хижине у колдуна. Видать, поселился здесь за время моего путешествия, коли я не слышал о нем никогда. Попросился к нему переночевать, а он давай отказываться, мол, ночи у него долгие. Но всё же упросил, а утром заметил во дворе эту красоту неземную. Я совсем было отчаялся, и с повинной домой возвращался – а тут такой подарок. Колдун продать не согласился, но предложил обменять на молодость. А мне без любимой и молодость ни к чему. Вот и поменялись.

– Деда, перестань над наивностью смеяться! Какие ты три года искал? В нашей деревне рассказывали, как молодой пастух тридцать лет назад влюбился в местную красавицу Ладославу да жениться ей предложил. А та в ответ: «Принеси цветок, что по красоте со мной сравнится, тогда и выйду за тебя замуж!» Парень ушел и пропал. А Ладослава покоя не находила, всё корила себя за насмешку над молодцем и лет через пять тоже исчезла. Говорят, что сбросилась с этого утеса. Но это все до моего рождения было. Да и нет у нас поблизости никакого колдуна. Дедушка, что с тобой? – девушка подхватила тщедушное тело.

Старик побледнел и опустился на землю. Ноги не держали. Из черных бусинок-глаз птички полились мелкие слезы.

– Как звать-то тебя, девушка? И кто твои родители? – выдохнул старик.

Из сухой груди рвется отчаянный крик. Но старик ждет ответа, хватается за спасительную ниточку надежды, что все это неправда, и девушка разыгрывает его. Вот, сейчас. Вот. Сейчас она рассмеется, и вместе продолжат путь. А там…

– Родитель мой, Гордибор-кузнец, Яромилой назвал. Деда, может знахаря позвать? На тебе лица нет, – отвечала девушка, суетясь возле старика.

– Не надо, Яромилушка. Ты иди домой, а я посижу немного, охолону да и пойду потихоньку дальше. Кланяйся отцу, немало мы с ним игрищ провели, а на кулачках всегда спина к спине стояли. Иди, девица, иди, – пробормотал старик.

Седая голова опустилась ниже. Птичка на плече огорченно выводила трели, словно утешала старика.

– Так ли всё хорошо, дедушка? – Яромила дожидалась кивка и снова спрашивала. – А от кого поклон-то передавать?

– Скажи, что от Егория, – улыбнулся старик.

Горечи в этой улыбке было больше, чем в кусте старой полыни.

Девушка оставила сидящего старика и побежала домой, намереваясь позвать знахаря. Мимо пролетал чертополох, васильки берегли лохматые головки от босых ступней. Яромила торопилась, репей впивался в подол, одуванчики осыпали мелкими пушинками.

На горизонте показался край деревни, когда Яромила неожиданно остановилась.

Егорий!

Именно так звали того пастуха!

А она своими словами…

Девушка бросилась назад.

Издалека слышны отчаянные соловьиные трели… Утес… Седовласая фигура на вершине… Она не успевает…

Чтобы окрикнуть не хватает дыхания.

Еще шаг и старик упадет. В руках покачивается черная ромашка. Над седой головой кружится птичка, кидается крохотным тельцем на грудь.

Яромила бежала. Под ноги попалась кротовина. Упала на землю.

– Стой, – прошептали перепачканные землей губы.

По запыленным щекам пролились две дорожки. Растрепанные волосы лезли в глаза.

Пронзительный крик сокола в вышине…

Шаг…

Из косматых туч ослепительно сверкнула молния, золотым росчерком ударила вниз, к дубу. Грохот грома прижал травинки к земле.

В старика врезался огромный белый сокол, и Егорий отшатнулся назад. Цветок упал на землю, к другим ромашкам, белым. Пастух безучастно смотрел, как сокол ударился о землю. Напротив Егория встал глубокий старец в светлых одеждах.

– Так вот кто был колдуном, Великий Род… – сказал Егорий. – Жестокий ты. И время забрал, и молодость, и Ладославушку. Отойди в сторону, я хочу забыться. Не осталось у меня ничего, ни веры, ни надежды, ни любви.

– Так ты распоряжаешься дарами, данными свыше? – громовым раскатом прогремел голос, Яромила вжалась в нагретую траву. – За прихоть любимой ты отдал молодость, а сейчас еще и жизнь хочешь отдать неизвестно за что!

К шее Егория жалась серенькая птичка. Тельце дрожало, тихие трели звучали как всхлипы. Пастух снял её с плеча, но соловушка снова взлетела на прежнее место.

Громогласный старец кивнул на птичку.

– И она также отдала свою человеческую жизнь за возможность быть с тобой, Егорий! Как и тебе, я не дал ей сорваться с обрыва. Тогда она попросила только об одном – всегда быть с тобой рядом, и неважно, в каком обличье.

Егорий удивленно посмотрел на старца. Кругом всё замерло. Могучий дуб не позволял шевельнуться и листочку.

– Разозлили вы меня оба, но коли любите друг друга, то могу помочь вам соединиться вновь, – прогремел старец.

– Ты видишь, что нам жизнь друг без друга не дорога, – выдохнул Егорий.

Он держал в руке небольшую птичку. Держал как драгоценный кубок из тончайшего хрусталя, боялся пошевелиться, чтобы не разбить.

– Ты говорил о любви, она в твоих руках. Ты говорил о вере, она в твоем сердце, коли сразу узнал меня. Ты говорил о надежде, так подними с земли цветок.

У Егория в руках чёрный цветок окрасился белым.

Обычная луговая ромашка…

– Видишь, на что ты променял молодость? На обыкновенную ромашку! – Егорий склонил голову, а старец обратился к птичке. – А ты хочешь остаться с ним, хотя ему осталось две седьмицы?

Черный клювик тут же опустился.

– Великий Род, зачем ты так? – молвил Егорий. – Если бы не ты, то не прошло бы столько времени за одну ночь.

– Я проучил вас!!! Отдал бы ты цветок, а она захотела чего-нибудь ещё. И, в конце концов, ты бы сложил голову за очередную прихоть, и она осталась ни с чем! Безумные влюбленные, вы видите – из-за чего друг друга мучаете? Вы не бережете того, что имеете!

Белый лепесток плавно спустился к башмачкам девушки, возникшей из пустоты. Взлетевшие серые перышки подхватил ветерок и весело унес их прочь.

– Ладославушка, – прошептал молодой парень с ромашкой в руках.

Статная девушка прижалась лицом к широкой груди. Беззвучные рыдания начали сотрясать стройное тело.

– Мне нужен пастух для волков, чтобы поддерживать равновесие между зверями и людьми. Судить будешь справедливо. А тебе, краса-девица, зарок – будешь томить переливами влюбленные сердца и петь на радость людям. За добрую службу, раз в сто лет – вы целый день будете вместе. Как упадет один лепесток, так и свидитесь. Так будет, покуда полностью не облетит ромашка. А как наказание исполните, то оставлю вас в покое. Найду нового пастуха и певунью.

Егорий кивнул в ответ и тут же забыл обо всем на свете. Он обнял дорогое и любимое создание.

– Что ж, Волчий Пастырь, оставляю вас до завтрашнего утра, – прогудел старец, и тут его взгляд упал на Яромилу, застывшую в траве. – А ты что, егоза, подслушиваешь да подсматриваешь?

– Ой! Мне бы тоже такую любовь, – прошептала девушка, размазывая по щекам пыль пополам со слезами.

– Будет у тебя любовь, и жених будет, и детей куча. А сейчас оставим их вдвоем, очень долго они еще не увидятся. Чего лежишь? Цыть отсюда! – Яромилу словно ветром унесло с утеса.

В предзакатном небе звонко скрежетнул соколиный клич. Яромила обернулась.

На утесе, под старым дубом, обнималась влюбленная пара. Кругом всё молчало, боялось потревожить молчащих людей. Слова не нужны – они сердцами общались друг с другом. Глаза в глаза – не насмотреться, не оторваться. Они одни на Земле, и им не до сна, в этот волшебный и сказочный вечер.

Бабушка Яромила рассказывала эту историю сорока двум внукам и ста пятидесяти пяти правнукам, но те принимали ее правдивую историю за добрую сказку. Тогда грустная Яромила дожидалась погожей летней ночи и выводила неверующих на улицу.

При полной луне над лесами и полями иногда пролетал далекий волчий вой. В звучащую кручину вплетались нежные переливы соловьиного пения. От этой суровой тоски и мягкой надежды на будущее что-то сжималось в груди у детишек.

Улыбалась Яромила и учила девчат гадать на цветке надежды – "Любит – не любит"…»

Наступает тишина, и образы сказки понемногу утекают сквозь печную заслонку.

– Агу! – комментирует нежное существо из кроватки. – Агу-гу.

– Ой, Ульянушка! Тебе так сказка понравилась, что описалась от восторга? – темноволосая девушка улыбается и откладывает книгу в сторону.

Открывается дверь. Я невольно хватаюсь за топорище.

Вошедший парень грохочет охапкой дров у шумящей печи. В печурке гудит и потрескивает. Его белые зубы блестят в свете настольной лампы:

– Как дела у самых красивых девчонок на свете?

– Всё хорошо, Слава! Вот сказки читаем, – девушка с нежностью смотрит на парня.

Я смотрю на ребёнка своего друга, на бывшую девушку своего друга и… на знакомого своего друга. Вряд ли Александр после всего произошедшего сможет назвать Вячеслава товарищем. Хотя… ему явно будет не до этого.

Из-под агукающего существа вынимают мокрую пеленку. Это в больших городах одноразовые памперсы – у нас же в лесной избушке мама Люда то и дело перестирывает мокрые лоскутки.

Темноволосая девушка ласково смотрит на Вячеслава. Мне становится немного тоскливо – за прошедшие двадцать лет я никогда не ловил таких взглядов. Чтобы не смущать их, я подхожу к кроватке, где розовая прелестница шевелит ручонками в беспорядочном танце.

Триединство в одном ребёнке. Дочь сына убийцы пастыря и берендейки. Крайне редкое явление. Пускающее слюни создание. Последняя кровь… Та, на кого идет охота. И та, кто может прекратить войну кланов. Прекратить навсегда…

– Евгений, чего задумался? – спрашивает Вячеслав.

Он весело улыбается, но озабоченность в глазах выдает с головой. Я тоже улыбаюсь в ответ– девчата не должны догадываться, что за дверью рыщет безжалостная смерть. Жестокая, беспощадная, в полной мере вкусившая крови людей, перевертней и берендеев. Не нужно пугать девчонок, возможно, мы продержимся до подхода охотников.

– Вспоминаю, как всё началось, как в один миг всё завертелось кувырком! – я отвечаю и подмигиваю болтающей ногами Ульяне. Она растягивает губы в беззубой улыбке.

Вход в Игру

Всё началось по весне. Как сейчас помню тот хреновый день моего вхождения в Игру…

Экзамены, диплом. Составляю и рисую чертежи фабрики. Они никому не нужны, но преподаватели делают вид, что это крайне важно. Голова разрывается от навалившегося мозгового напряжения. А на улице весна, а на улице одуванчики и голоногие девчонки…

Цифры, линии, снова цифры. Что? Куда? Зачем? За что в первую очередь хвататься? Тяжела доля студента перед сдачей итоговых экзаменов и диплома…

Родные ходят мимо комнаты на цыпочках. Боятся, что сорвусь и нахамлю. Нервы на пределе – три года издевался над нашей заведующей, теперь же пришла её очередь отрываться. Каждый день ловлю ехидную улыбку. Вот он – счастливый день для мерзопакостной душонки! Засыпаю с мыслями о дипломе и с ними же просыпаюсь.

И майским днем я решаю поиграть в приставку. С тех пор, как забрал её из Сашкиной комнаты, ни разу не садился. И вот захотелось убежать в параллельные миры, где можно помочить врагов и сбросить агрессию. Раскидать гормоны по джойстику…

Опаньки, а что это за игра? Такого катриджа у меня не было. «Война кланов». Ну-ну, посмотрим…

На экран выходит заставка и следом буквы:

Добро пожаловать в ВОЙНУ КЛАНОВ

Выбери игрока

Мне почему-то нравится медведь с наручными браслетами. Прикольный он какой-то, морда ещё такая злая, того и гляди вылезет из экрана, как тетка из фильма «Звонок» и накостыляет всем врагам.

Ага! Его и выберем…

Стоит мне только нажать на кнопку джойстика, как тут же слышится треск короткого замыкания и я отлетаю прочь…

Да мало того отлетаю – я погружаюсь в сон. Или вырубаюсь, как кому нравится.

Снилось мне, как бились на заснеженной равнине трое: человек, берендей, перевертень. Завывала вьюга, ветер хлестал снежными ударами со всех сторон. Бородатый мужчина отбивался топором-аргуном. Странным был тот топор – блестел заточенным лезвием кельт из меди.

Берендей превосходил ростом своих соперников, а перевертень проворством и ловкостью. Снежный туман шел стеной. Из пелены появлялись мощные лапы, спины, голова с буйными кудрями.

Заунывный вой, человеческий голос, выкрикивающий непонятные слова, рев рассерженного зверя вторили стенаниям вьюги. Я наблюдал со стороны, но знал, что сошлись трое по договоренности. Знал, что бьются они до смерти. Знал, что пощады никто не попросит, да никто и не даст.

Я наблюдал бесплотным духом, кружился около сражающихся. Вот берендей сграбастал в объятия человека, и огромные клыки скользнули по колечкам кольчуги. Человек ужом вырвался из смертельного захвата и рубанул по ногам берендея. Ступня перевертня ударила по топорищу и отбросила человека прочь. Бородач удержался на ногах и кинул крик в небо.

– Черным небом, белой луной,

Заклинаю кровью и медной слюдой.

Ослабь силы лютых врагов,

Даруй мне силы сотни богов!

Я поежился от этого заклинания. Кельт аргуна заалел. Снежинки шипели, когда касались его. Перевертень в это время кинулся на спину берендея, и они оба покатились по земле. Человек подбирался ближе к кусающимся и рычащим оборотням. Один удачный удар и он победитель!

Берендей отшвырнул перевертня, и тот сбил человека с ног. Бородач вскочил первым и занес над поверженным оборотнем раскаленный топор. Перевертень оттолкнулся лапами от заснеженной земли, кельт вонзился между мохнатых корневищ. Огромная лапа ударила в ответ. Кольчуга вновь спасла человека, но отлетел он на добрый десяток метров. Топор остался торчать в заледеневшей корке.

Перевертень кинулся к берендею, который летел в их сторону. Из-под лопатообразных лап веером выметывался снег, глубокие следы оставались на белом покрове. За ним тянулась ниточка красных брызг. Горячая кровь прожигала в сугробах глубокие норки и их тут же заносили новые порции белых мух.

Берендей сбил своей массой перевертня и проехался на нем, как на санях, несколько метров. Когтистые лапы шлепали по серой морде. Белые клыки до половины окрасились красным. Перевертень выл и рвал когтями живот берендея.

Человек достал из-за пазухи несколько стержней. Он что-то шептал, но я не мог разобрать в завываниях ветра, рычании и смачных шлепках. Ему не удалось воспользоваться иглами, также как и топором…

Берендей краем глаза следил за бородачем и успел перехватить удар в основание шеи. Он выпрямился, поднял бородача за сжатый кулак и в несколько движений вырвал иглы из окровавленной ладони. Уже занес лапу, чтобы снести кучерявую голову, но в этот момент зубы перевертня сомкнулись на бурой шерсти ноги и берендей взвыл, выронив человека…

Я метался бесплотным духом, я следил… я запоминал…

Видел, как уклонился от замаха человек, как ударил перевертень, как присел и выпрыгнул берендей. Битва продолжалась долго, трое бойцов вытоптали широкий круг, увлажнили его своей кровью. С высоты казалось, что это ещё один круг инопланетян, какие появлялись на кукурузных полях.

Никто не мог взять верх.

Наступил короткий миг передышки, когда берендей отшвырнул в сторону перевертня и откинул человека. Трое встали по краям алого круга – проведи между ними прямые, получится правильный треугольник. Трое смотрели друг на друга. От усталости дрожали руки, лапы. В глазах сверкала всё та же непримиримая ненависть. Они понимали, что не могут одолеть противников.

– Договор! – хрипло выкрикнул человек.

– Договор! – прорычал перевертень.

– Договор! – прогрохотал берендей.

 Я носился бесплотным духом, видел, как они подошли вплотную друг к другу.

Я пытался протиснуться к ним, но не смог – словно хрустальный кокон окружил троицу. Человек вытянул вперед дрожащую руку, сверху легла лапа перевертня. Какой удобный момент для удара – один взмах двумя лапами и перевертень и человек больше не поднимут головы от бело-красной простыни площадки… Берендей положил лапу сверху.

Я не слышал, о чем они договаривались. Пытался прочесть по губам, но лица и морды расплывались в снежной завесе. Три фигуры стояли в центре алого круга. Их заносил снег, превращая в соляные столбы. Вьюга завыла ещё пронзительней. Ветер пытался сорвать с равнины три помехи, о которые спотыкался. Три фигуры в центре светло-красного круга…

– Твою же мать!

Я прихожу в себя и ошалело смотрю на экран, на себя, лежащего на полу. На экране всё та же заставка, ничего не произошло. А я…

Я кидаю взгляд на чертеж фабрики на столе. Надо бы доделать. Надо бы…

Нет, всё! На сегодня хватит!

И так вырубает ни с того, ни с сего. На свежий воздух! В пампасы!

Карандаш летит в сторону кровати, туда же отправляется и линейка. Надо прокатиться, сменить обстановку. Набивший оскомину чертеж остается на столе. Чтобы он не свернулся – придавливаю край фотографией в рамке. На фотографии мои родители, а рамка сделана давным-давно на уроке труда.

Рядом ставлю свою фотку. Эта у меня со школы, где недавний я, уже с короткой стрижкой пепельно-серых волос, скуластый и высокий, смотрю в будущее с надеждой и верой. Припухлых губ не касался фильтр сигареты, на оттопыренные уши не вешали лапшу расчетливые девчонки. Красавчик, да и только. Правда, сейчас ещё лучше выгляжу, почти как Ди Каприо сельского разлива.

На тело синюю футболку. Она должна красиво подчеркнуть подкаченную грудь и даже показать соски. Что? Не только девушки выставляют свои прелести на показ. Зря я что ли всю зиму в спортзале корпел? Джинсы не новые, но удобные и разношенные. На ноги кроссовки – вроде бы готов к прогулке.