Пиф-паф, прекрасная маркиза!

© Калинина Д.А., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Глава 1

Если к черному дню старательно готовиться, он обязательно настанет. Но почему-то об этом часто забывают и старательно готовятся к тому, чего во что бы то ни стало хотят избежать.

Будучи человеком жизнерадостным, Василиса всегда с оптимизмом смотрела в будущее. Этак жилось куда веселее. Но, несмотря на веселый характер, пугающие мысли нет-нет, да и заглядывали и к ней.

Василисе уже давно стукнуло двадцать пять, возраст, который она да и все вокруг считали критическим. И за плечами у Василисы было неудачное замужество и развод. И полное отсутствие каких-либо перспектив в плане детей. А детей Василисе хотелось. И обязательно много, и чтобы и мальчиков, и девочек. И мужа нормального хотелось. А пуще всего хотелось большой и дружной семьи. Чтобы братья, сестры, дяди, тети, племянники и племянницы.

Раз у самой родни почти нет, одна старенькая бабушка, да и та каждую весну уверяет, что эта уж точно для нее последняя, придется Василисе искать себе мужа, богатого на родню. А вот с этим делом у Василисы не очень-то получалось, и с каждым прожитым днем надежда на приобретение такого рода богатства становилась все призрачней. Все приличные кавалеры давно переженились и теперь смиренно сидели при своих половинах. Свободными гуляли те, кто до сих пор никому не приглянулся. Василисе таких подбирать не хотелось.

Иной раз она даже шутила по этому поводу:

– Стану старая, даже воды подать будет некому.

Хотя она еще с детства помнила анекдот про старика, который говорил своей старушке-жене: «Вот прожили мы с тобой всю жизнь, мучились, конечно, но я все думал, что не зря с тобой страдал. Все думал, помирать стану, стакан воды мне жена все-таки подаст. А теперь вот, похоже, пришел мой час, помираю я. И знаешь, пить что-то совсем не хочется».

Зря, в общем, мучился мужик, не пригодилось.

Конечно, Василисе так прожить жизнь совсем не хотелось. Но по-иному не получалось. Иногда от этого становилось очень грустно.

Но на этот случай Василису еще бабушка всегда предостерегала:

– Все дурные мысли из головы мигом вон гони. Не дай им там корни пустить. Только сунутся, а ты их крестом! Крест святой, он человеку от любой беды лучшая подмога. Труд честный и крест праведный – вот что всякому человеку для спасения в жизни надобно.

Василиса считала бабушку человеком верующим, ведь у нее даже в советские годы была в доме икона. Правда, одна-единственная, да еще потемневшая от времени до такой степени, что невозможно было даже разобрать, что за святой на ней изображен. Сама бабушка всегда утверждала, что на иконе святой Никола.

– А потемнел он ликом от грехов людских.

Получалось, что бабушка у Василисы была верующей, хотя в церковь никогда не ходила. Сначала просто не было в их селе церкви. Колхоз и большой коровник, который давал заработок доброй половине поселка, был. Клуб, в котором по выходным дням показывали кино, а по праздникам еще и танцы устраивали, тоже имелся. И даже главную дорогу председатель колхоза, пока был этот колхоз, успел асфальтом покрыть. И уж вовсе невиданное дело для глубинки – тротуары по обеим сторонам проезжей части проложить тоже успел, чтобы люди хоть по выходным дням могли почувствовать себя белой костью.

– Председатель у нас был человек заботливый, – рассказывала бабушка Василисе, которая и не помнила те дни, потому что родилась уже после развала Союза. – Все для людей, себе ничего. Чтобы воровство или взяточничество – такого позора за ним отродясь не водилось. Честный был человек, всем бы начальникам такими быть.

Как вернулся председатель с войны совсем молоденьким капитаном, погоны снял, так и тянул лямку. Бабушка еще обычно прибавляла: хорошо, что до нулевых годов председатель не дожил, не увидел, как все им устроенное по ветру разлетается, пришлыми, а то и своими же разворовывается и по дворам растаскивается.

– Тащили, казалось, что много, – смеялся над соседями дед Пахом, служивший при колхозе сторожем и в жизни не взявший даже ржавого гвоздя из чужого забора. – А как принесли, да разложили, да оглянулись, уже и нет ничего. Стоят, в затылках чешут. Как такое случилось? Куда же все делось? А я вот в сторожах всю жизнь, всякого повидал. И одно вам скажу: на чужое не зарься! Потому как ворованное, оно никогда и никому на пользу не идет. Сколько всякого за свою жизнь насмотрелся, а такого, чтобы ворованное к прибытку пошло, еще не видел. Между пальцами утечет, не уследишь, не поймешь, куда что и делось. А вот стыд и срам за сделанное навсегда с вами, ребята, останется.

Но разве кто его слушал? Разве вообще кто-то мудрых стариков слушает, особенно если эти старики всю жизнь были простыми сторожами? Людям хотелось успеть утащить побольше, пока было, чего тащить. Казалось, так можно отсрочить неизбежное. Но вскоре и тащить стало нечего и неоткуда. И времена наступили совсем уж беспросветные. Не стало колхоза, где всегда можно было разжиться какой-нибудь приятной для жизни мелочишкой. Не стало на селе работы. Не стало и жизни.

Кто-то из селян подался на заработки в большие города и там сгинул. Кто-то остался и стал гнать самогонку, а потом уже ею – черную тоску с души. Конец у этих оставшихся был тот же, что и у тех, кто уехал. Кто-то просто тихо умер, никуда не уезжая, не шумя и не безобразничая. Вот как теперь готовилась поступить бабушка Василисы.

И, собравшись в дальнюю дорогу, откуда возврата нет, она позвала к себе единственную внучку. Проститься.

Услышав в трубке слабый бабушкин голос, Василиса расплакалась. А бабушка, словно и не услышала ее слез, знай, свое твердит:

– Приезжай, внученька. Сказать мне тебе кой-чего напоследок надо. Может, пара дней осталась, может, пара часов. Лучше поспеши. Тайну тебе поведать нужно.

– Ты что такое говоришь, бабушка? Какую тайну?

– Душе моей в путь давно пора, а тайна ее держит, не отпускает. Поторопись, внученька, тошно мне тут сидеть. Давно должна была в путь двинуться и тайну тебе перед отъездом рассказать, да все откладывала, вот и дотянула до крайности. Приезжай скорей, чтобы я с легкой душой в дорогу отправилась.

Василиса и без этой просьбы примчалась бы к ней. Едва услышав о дальней дороге, в которую собралась бабушка, Василиса сразу поняла, о чем речь. И заметалась по квартире:

– Бабушка умирает!

Так уж случилось, что бабушка была единственным близким ее человеком. Ни отца, ни матери Василиса не помнила. Ее и вырастила бабушка, которая не жалела сил, чтобы дать внучке хорошее образование. Хотя какое оно там хорошее, в их глубинке? Но золотую медаль в сельской школе Василиса получить сумела и поэтому поехала в Питер учиться дальше. Выучилась, вышла замуж, развелась, снова вышла замуж, снова неудачно, но разводиться не стала, стыдно было перед бабушкой, которая и первый-то ее развод перенесла с трудом.

А вот теперь оказывается, что совсем скоро можно будет снова разводиться со спокойной душой. Бабушка об этом уже не узнает, потому что голос у нее совсем слабенький и какой-то такой далекий, словно она живет не в двухстах километрах от Питера, а за многие десятки тысяч, уже где-то совсем в других местах, откуда и связи-то с миром живых толком не бывает.

Едва положив трубку, Василиса забегала по квартире, собирая вещи, которые могут ей пригодиться в дороге. Был уже вечер, но ждать до утра она не могла. Ничего, ночью поезда тоже ходят. Доберется как-нибудь. Но что взять с собой? Неизвестно, на сколько она едет. Значит, нужна одежда. Удобная обувь. Лекарства для бабушки. Посмотрев на пакетик с лекарствами, который она машинально собирала, Василиса чуть снова не расплакалась. Какие уж там лекарства, если врачи дают бабуле от нескольких дней до пары часов. Не помогут уже никакие таблетки. И уколы не помогут. Вообще ничего не поможет.

Мужу Василиса даже не стала говорить, куда едет. Артем спал, приняв дозу своего излюбленного успокоительного – виски, и будить его Василиса не стала. Вряд ли он вообще заметит ее отсутствие, даже когда проснется. А если и заметит, так ему и надо. Пусть поломает голову, куда она исчезла. Пусть поволнуется. Может, повернется тогда у него в голове что-нибудь в правильную сторону. Захлопнув за собой дверь, Василиса закинула на плечо дорожную сумку и легко сбежала по ступенькам лестницы вниз.

Билет на вокзале ей удалось купить сразу же. Ее там словно ждали. И в кассу очереди не было. И поезд отходил всего через полчаса. Все так удачно сложилось, что Василисе даже стало казаться, что она успеет застать бабушку еще живой.

В дороге Василиса отвлеклась от мрачных мыслей. Она давно заметила, что в дороге вообще все неприятности переносятся как-то легче. Даже сердечная скорбь уступает под натиском новых впечатлений. Не случайно лучшим средством от депрессии или любовной хандры считается путешествие.

В общем, тосковать в дороге Василисе не пришлось. Неведомый дух, сопровождавший ее от дома, не оставил. Василисе удалось всюду успеть, даже если приходилось запрыгивать в отходящий транспорт в последнюю минуту.

Сначала она примчалась на вокзал, потом запрыгнула в поезд, потом пересела на автобус, а потом на попутке добиралась уже до дома бабушки. Было еще совсем раннее утро. На улицах было темно, но Василиса все равно попросила шофера высадить ее на центральной площади, от которой до дома бабушки надо было пройти пешком.

– А не боитесь? Темно. И фонари через один горят.

– Чего мне бояться? Я в этих местах выросла. Если какие злодеи и встретятся, исключительно свои, родные. Меня они не тронут.

И, закинув сумку на плечо, Василиса помахала шоферу и бодро зашагала вперед. До бабушкиного дома еще четверть часа хода, но тем лучше. Будет время, чтобы проветрить голову и собраться с мыслями перед встречей. В дороге-то все некогда было, а теперь на свежем воздухе и в ночной тишине самое оно.

Вот главная улица поселка, уходящая от памятника Ленину к бабушкиному дому. Никому здесь и в голову не приходило, что от памятника надо избавляться. К нему просто привыкли, он стал как бы частью пейзажа. Да и особой неприязни к Ильичу беспринципные люди в поселке тоже не испытывали.

Конечно, приход к власти большевиков нельзя назвать легким временем для нашей страны. И царя Николая с царицей Александрой они расстреляли. И мальчишку их – царевича Алексея – не пожалели. И девчонок, великих княжон, Ольгу, Татьяну, Марию и Анастасию, тоже загубили. Вечный большевикам позор.

Но народ наш незлобив, простили Ленину с его воровской шайкой и это.

Василиса и так шла нога за ногу, оттягивая страшный момент, а тут и окончательно притормозила. Что-то странное почудилось ей нынче ночью. Она встала неподалеку от Ленина, который сердито взирал на нее со своего возвышения. Он явно тоже не одобрял легкомысленное поведение Василисы. Вместо того чтобы строить светлое будущее для всей планеты, личной жизнью увлекаетесь, милочка, вот что читалось в его глазах.

В предрассветных сумерках лицо вождя пролетариата выглядело жутковато. Черты лица стали резче, глазницы совсем потемнели, и рука Василисы сама собой потянулась осенить себя крестным знамением. Но не донеся руки до лба, Василиса окаменела. С памятником творилось нечто невероятное. Он начал двоиться!

У него вдруг выросла вторая голова, потом появилась третья рука, а затем обозначились еще две дополнительные ноги. Причем эти ноги и руки вели себя очень странно, они не стояли ровно, а дрыгались и активно обвивались вокруг двух других ног и рук, ведущих себя очень прилично, как и подобает конечностям памятников.

– Мамочка! – прошептала Василиса.

На обеих ленинских головах были кепки, одеты двое вождей тоже были одинаково – помятые мешковатые брюки и расстегнутый плащ. Один Ленин остался стоять на своем обычном месте, зато второй спрыгнул на землю и двинулся в сторону автостанции. Шел он неторопливо, явно никуда не спешил. Заложив руки за спину, он по-хозяйски поглядывал по сторонам. Трудно было сказать, доволен призрак увиденным или нет. Того светлого будущего, которое дедушка всех октябрят пророчил стране, тут не случилось. Но зато и разруху, в которую Ильич и его пособники в итоге завели страну, тоже удалось ликвидировать.

– Что же это делается? – прошептала Василиса, наблюдая за прогуливающимся по площади вождем мировой революции.

Владимир Ильич внимательно рассматривал три стоящих в Карповке каменных двухэтажных здания, в одном из которых находился магазин и единственное в поселке кафе, в другом – администрация, а в третьем почта и все прочие сопутствующие жизни россиянина инстанции вроде паспортного стола, нотариуса, жилищно-эксплуатационной службы и прочих.

Фасады всех трех зданий были недавно приведены в порядок. Светло-персиковый, нежно-розовый и лазурно-голубой – эти цвета приглянулись администрации больше остальных.

Возле здания администрации, выкрашенного в голубой цвет, Владимир Ильич остановился и сделал неприличный жест, а потом смачно плюнул и вроде как даже выругался. Стараясь прогнать морок, Василиса зажмурилась и ущипнула себя за руку. Это помогло. Когда она снова открыла глаза и взглянула в сторону администрации, там уже никого не было.

Призрак памятника Ленину исчез, словно его и не было. Второй Ленин продолжал стоять на своем месте. Василиса с опаской взглянула на него. Конечно, она понимала, что человек это непростой, но чтобы настолько! И ведь бабушка не раз говорила, что в Карповке в последнее время происходит что-то неладное, но Василиса думала, что это речь о вороватости чиновников или о чем-то в этом роде.

– Святый боже, спаси меня, – прошептала Василиса на всякий случай. – Чертовщина какая-то.

Рысцой двинулась прочь от страшного места, то и дело оглядываясь, не преследует ли кто.

Вряд ли у Ленина была причина преследовать ее лично. Да и не заметил он замершей в тени Василисы. Агрессивным он тоже не выглядел. Что в администрацию плюнул, так это его право, но рисковать все-таки не стоит. Кто их знает, этих призраков. Да еще призрак-то какой нехороший, сколько невинных жизней из-за него загублено. Вдруг и на Василисину жалкую душонку позарится? Давненько человечинки не пробовал, небось проголодался.

Бабушка всегда говорила: если опасаешься чего, помолись, все и уладится. Прочитав краткую молитву, Василиса решила, что теперь она в безопасности. Зря она попросила шофера высадить на ночной улице, зря понадеялась, что в Карповке ей ничто и никто угрожать не может. Оказалось, очень даже может.

Преследовать раздвоившегося Владимира Ильича ей и в голову не пришло. У него свои дела, у нее свои.

Василисе было и без того чем себя занять и о чем подумать. И хотя она понимала, что нужно спешить, если она хочет увидеть бабушку живой, она делала все, чтобы оттянуть эту встречу. Причина в том, что Василиса решительно не знала, о чем говорить со своей бабушкой.

Бабуля очень не одобряла ее первое замужество, но еще больше она не одобрила развод. А уж когда Василиса вышла замуж во второй раз, причем официально, со штампом в паспорте, фатой и гуляньем в ресторане, бабушка и вовсе стала считать внучку кем-то вроде падшей женщины. Даже молилась о ней еще усерднее.

– И все равно не отмолить мне тебя, Васька! – сетовала она. – Была бы я еще сама не так грешна, тогда ладно. А так пропадем мы с тобой, девка. Но ты-то, ты-то какова! Уж на что я бедовая была, а и то после твоего деда ни на одного мужика смотреть не захотела. А ты?

– А что я?

– Второй раз замуж выскочила! Да еще при живом муже!

– Время сейчас другое.

– Время другое, люди те же.

– Разводы давно узаконены.

– И чего? Аборты тоже узаконили. Лучше от этого жить стало?

Будь второй брак Василисы хоть сколько-нибудь удачнее первого, ей было бы чем ответить на упреки бабушки. Но нет, и второй брак Василисы никак нельзя было назвать удачным. Первый муж – Антошка – гулял от нее направо и налево, не пропускал ни одной юбки и постоянно врал. Врал, почему задерживается с работы, почему рубашка в женской помаде. Врал, почему звонят ему среди ночи женскими голосами и что-то от него в срочном порядке требуют.

Причем врал Антон столь виртуозно, что Василиса сперва и сама верила его вранью. Союз их продержался целых два года. Только два года спустя улики его измен стали настолько очевидны, что закрывать глаза и дальше Василиса просто не смогла. Знаете, когда в собственной кровати обнаруживаешь голую деваху, которую обнимает родной муж, места для сомнений как-то не остается.

Правду сказать, муж и в тот щекотливый момент не сдался, прибег к испытанному средству и попытался придумать в свое оправдание какую-то вовсе уж немыслимую историю про искусственное дыхание, но Василиса его слушать не захотела. Быстренько развелась с гуленой и вышла замуж за человека, который казался серьезным и ответственным. Вот именно, что только казался.

У этого кадра оказался совсем другой порок. Второй муж Василисы женщинами не интересовался, ему было не до того. Все его интересы поглощала бутылка.

Увы, Артем пил, причем запоями. Между одним запоем и другим у него случались промежутки трезвости, во время одного из которых Василиса с Артемом и познакомились. В эти свои промежутки, иные из которых длились по нескольку месяцев, Артем казался идеальным мужчиной, все в нем было как раз и ровно столько, чтобы не ощущалось нехватки, но и избытка тоже не наблюдалось. Так что очарованная Василиса поверила, что судьба смилостивилась над ней.

На свадьбе муж к спиртному не притронулся. Даже глотка шампанского не выпил. Василисе бы тогда еще насторожиться, но нет, она лишь обрадовалась, какой редкий, прямо-таки уникальный человек ей достался в мужья.

Когда муженек первый раз вернулся вечером в пятницу в стельку пьяным, Василиса не слишком огорчилась. Со всяким может случиться. Перебрал, бывает. Тем более что в субботу утром, проспавшись, Артем очень убедительно объяснил жене, что конфуз случился потому, что в их офисе внезапно закрылась столовая, и у него целый день маковой росинки во рту не было.

– А вечером день рождения шефа сели отмечать, поэтому меня так и развезло. Но это в первый и последний раз, клянусь тебе. Сам не люблю быть в таком состоянии.

Василиса поверила. Ведь до этого Артем не притрагивался к спиртному. Но уже в тот же день вечером он вышел за сигаретами, а вернулся глубокой ночью и снова пьяный. В воскресенье он пил принесенное с собой в субботу, а в понедельник не вышел на работу. И во вторник не вышел. И в среду. И в четверг. В пятницу запой неожиданно закончился. Артем даже успел получить больничный от знакомого врача, хорошо знающего истинный недуг своего пациента. Тем в тот раз все и ограничилось.

Следующий месяц все шло прекрасно. Артем являлся трезвым, был милым и любезным, участвовал в хозяйственных делах, Василиса нарадоваться на него не могла. Но через месяц он сорвался снова. И на сей раз пил целых две недели, так что со службы стали звонить и интересоваться, когда же сотрудник явится и сделает ту работу, ради выполнения которой он был нанят. Василиса боялась, что Артема уволят, но нет, каким-то образом все обошлось. Оказалось, что Артем умеет врать ничуть не менее убедительно, чем Антон. Это заставило ее наконец призадуматься.

Потом был еще запой, еще и еще. Артем подшивался, кодировался, гипнотизировался, даже к бабке-знахарке сходил и посетил несколько сеансов иглоукалывания у известного в своих кругах китайца. Но что бабка-знахарка, что китаец – результат неизменно был один и тот же.

Василиса сначала искренне переживала, пыталась помогать ему в борьбе с зеленым змием, но потом борьба эта стала ее утомлять. Да, Артема было очень жалко, хороший мужик, а погибал в неравной схватке. Но себя Василисе было жальче. Она понимала, что может провозиться с Артемом месяц, может год, а может и всю жизнь. И что? Это ей надо? Каждый день глядеть в окошко, поджидая любимого, и гадать, каким он вернется?

Сейчас Артем как раз находился на пике очередного запоя и, по прикидкам ставшей уже опытной в таких вещах Василисы, раньше следующей недели из штопора выйти вряд ли мог. Везти его в таком состоянии к бабушке она боялась. За бабушку боялась. Пусть уж лучше та ничего не узнает. Хотя ее не обманешь, в этом Василиса убедилась уже давно.

Домик бабушки стоял в самом конце улицы, из него была видна речка и пологие, поросшие ивняком склоны. Домик был маленький, покосившийся от времени. Василиса как-то предложила построить новый дом, а эту развалюху снести, но бабушка вроде как даже обиделась на внучку.

– Вам бы, молодым, все рушить, – разворчалась она на Василису. – Погоди, вот помру, успеешь еще новый дом отстроить.

Хотя Василиса бывала здесь каждый год по нескольку раз, она уже не могла считать дом своим. Да, она должна была уехать, никаких перспектив в Карповке у нее не было, но она все-таки чувствовала некоторую вину перед бабушкой, которую оставила совсем одну. Не то чтобы бабушка жаловалась внучке или как-то иначе дала понять, что затаила обиду, но самой Василисе было немножко стыдно. Она-то живет в городе, пусть и не очень счастливо, но живет. А бабушка здесь одна…

Но, с другой стороны, если сравнить их обеих, бабушка выглядела куда счастливей, а уж умиротворенней Василисы – точно в тысячу раз.

Да, колхоза здесь больше не было. Зато люди стали возвращаться. И церковь наконец построили. Говорят, когда-то был на том месте храм, да в революцию сгорел. Как раз, когда первый камень в основание фундамента будущего храма заложили, бабушка Василисы заговорила о приближающемся конце. Хотели ее в больницу, да бабушка отказалась. Василиса договорилась с соседкой, чтобы дважды в день наведывалась к старушке, кормила и помогала. Но стать прежней бабушке уже не удалось. Хотя до окошка добиралась. И в садик косточки погреть тоже выходила.

Видела и как стены храма возводили. Священник попался молодой и расторопный, бабушка была им довольна, говорила, что он напоминает ей покойного председателя колхоза:

– Такой же азартный.

Отец Иоанн и впрямь старался сделать для своего прихода как можно больше. Суетился, находил спонсоров, рабочих, договаривался с администрацией и с общественными организациями. За несколько лет добился того, что Карповка преобразилась. Теперь у них было все, как у культурных людей: супермаркет, ресторан, дорога с асфальтом. А как же? Не при царе Горохе живем.

Батюшка здешний под свои крестные ходы, которые очень любил проводить и считал символом успешного прихода, повсюду в Карповке обновил асфальт, у местной администрации правдами и неправдами выбил этот ремонт, даром, что по проезжей части никогда больше двух-трех машин за один раз не показывалось. Да и то лишь в самую страду, в пору уборки урожая, ради которого по старой памяти еще кое-где старались отдельные энтузиасты-фермеры и молодые, приехавшие попробовать силы в сельском хозяйстве.

Зато крестные ходы получались эффективными. Приезжали телевизионщики и с упоением снимали то, что они называли «возрождением старой России». У Василисы отношение к этим мероприятиям было двойственное. С одной стороны, вроде как интересно и красочно, что говорить, и поют красиво. И лица у всех такие благостные, а у женщин под белыми платочками глаза так и сияют. Идут издалека, многие за десятки километров, и детишек маленьких с собой ведут.

Но подавляющее большинство верующих – это женщины, мужиков мало. А какие и есть, все какие-то странные. Василиса бы за такого замуж точно не пошла. Вот священник был безусловно хорош. И в плечах широк, и ростом высок, и борода густая. Но он, как хорошо знала Василиса, уже дал обет безбрачия и потому как потенциальный жених даже не рассматривался. Она и у другой-то женщины никогда мужчин не отбивала, а тут у самого Господа дерзнуть служителя увести. Нет, такой дерзости в себе Василиса не ощущала. А раз других стоящих кавалеров в этой благочестивой компании не водилось, не стоило Василисе туда и соваться.

И все же тема приличного жениха была для Василисы самой животрепещущей.

Василиса хотя и числилась ныне замужем, но давно уже подумывала, как бы ей этот статус сменить. Но поскольку быть одной ей нравилось еще меньше, она уже сейчас, загодя, присматривала себе подходящего кандидата на роль следующего мужа. У порога бабушкиного дома она собиралась с духом, зная, что речь обязательно зай-дет об Артеме. Просто не может не зайти. И что сказать бабушке, до сих пор не ясно.

Потому Василиса и попросила водителя остановиться подальше от дома, прямо на площади у памятника Ленину, чтобы пройтись и собраться с духом перед разговором со старушкой.

– Обязательно ведь спросит, почему Артем не приехал. И что бы я ей ни сказала, наверняка догадается, что мы собираемся разводиться.