Яблоневый сад для Белоснежки

© Калинина Н., 2016

© Исаева О., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

I

«Когда-нибудь и на нашей улице опрокинется грузовик с шоколадными пряниками!» – назойливо крутилась в голове фраза сомнительной оптимистичности, горячо любимая моей подругой Веркой, когда я сходила с трапа самолета на чужестранную бетонку. Испания встретила солнцем, сиявшим с безупречно-синего неба с такой жизнерадостной простотой, что заподозрить его в каком-либо подвохе было бы сущим кощунством. Тогда как в России оно не подарило мне даже скудной прощальной улыбки.

Справиться с волнением оказалось сложно. Оно, ненадолго обезоруженное приветливым солнцем, вновь вернулось к боевой готовности, когда я в длинной очереди туристов ожидала паспортного контроля. И вместо того чтобы спокойно стоять на месте, я вертела головой по сторонам, то и дело одергивая куртку и подтягивая джинсы. Чем вызвала любопытство таможенника, отчасти переходящее в подозрение. Он долго изучал мой паспорт, бросая на меня строгие взгляды, и наконец что-то спросил. Что – непонятно: мой испанский, который я самостоятельно изучала дома, хоть и сдвинулся с нулевого уровня, но до свободного разговорного еще не дорос.

Таможенник повторил вопрос по слогам, но я смущенно развела руками: простите, не понимаю.

– Куда ви? – с жутким акцентом спросил он. Подозреваю, ему пришлось выучить эту фразу не только на русском языке.

– А! К мужу. А… ми маридо. Да. То есть «си», – ответила я и для пущей убедительности потрясла перед окошком рукой с обручальным колечком. Таможенник ничего не ответил и наконец-то поставил в мой паспорт штамп.

«А с испанским у тебя, Дарья, бо-ольшие проблемы, – ехидно отозвался внутренний голос. – Как же ты будешь с мужем общаться?» – «Как-нибудь… Как раньше», – отмахнулась я от собственных сомнений, выходя в просторный зал барселонского аэропорта Прат. Какие тут могут быть сомнения, когда, со слов все той же Верки, на моей улице рассыпалось шоколадно-пряничное содержимое кузова не одного грузовика, а каравана фур. Выйти замуж за обеспеченного европейца, который пылинки с тебя сдувает, – это, по мнению моих подруг и коллег, лотерейный билет с Гран-при.

Толкая перед собой тележку с чемоданом и сумкой, я вышла в зал ожидания и завертела головой, отыскивая в толпе встречающих Антонио.

– Ола, гуапа![1] – раздалось справа. И мой муж без старомодной робости заключил меня в объятия. Мой муж… Все еще непривычно, что этот мужчина, с которым я познакомилась не так давно и с которым мы до свадьбы виделись слишком мало, – мой муж. Муж мой. Я мысленно, как леденец во рту, катала эти два слова, меняя их местами и снова выстраивая в нужной последовательности, все еще удивляясь их необычному «вкусу», привыкая к нему и не отваживаясь решить, нравится ли он мне или нет.

– Ола! – отозвалась я и стеснительно сомкнула руки за его спиной. От Антонио пахло одеколоном, запах которого очень подходил ему: не прозрачно-свежий, как легкомысленная юность, а выдержанный, словно коллекционное вино, с классической можжевеловой нотой и терпкостью мускатного ореха. Такой же зрелой и классической была его красота.

Мы с ним представляли собой довольно колоритную пару, выигрывающую на контрастах: Антонио старше меня почти вдвое, а моему облику излишнюю инфантильность придавали белесые, сильно вьющиеся волосы, которые Верка называла «одуванчиковым пухом», веснушки на носу и худые, как у подростка, коленки.

– Как ты? – спросил Антонио меня на испанском. Надо отдать ему должное: он старался подбирать для меня наиболее простые фразы и произносил их чуть ли не по слогам.

– Хорошо.

– Идем?

– Да.

Семеня следом за Антонио (мужем называть его еще было слишком непривычно) к машине, я чувствовала себя маленькой девочкой, которую отец повел на воскресную прогулку в парк. И хоть это был мой второй приезд в Испанию, я вертела головой по сторонам, будто все видела впервые: умиляли и удивляли пальмы, казавшиеся мне особо экзотичными в это время года – в конце октября. Когда-нибудь они станут для меня обыденными, а в восхищение, переходящее в ностальгию, будут приводить российские березки. Но сейчас, задирая голову, чтобы лучше рассмотреть высокие разлапистые верхушки, которые лениво трепал южный ветер, я улыбалась во весь рот. И Антонио, оглянувшись, чтобы проверить, не отстала ли я, весело бросил мне:

– Гуапа!

Красивая. Открытые дружелюбные испанцы не скупятся на комплименты, это я поняла еще в свой первый приезд.

Переглядываясь и дурашливо улыбаясь друг другу, мы погрузили в багажник синего «БМВ» мои вещи и отправились в путь.

Мы неслись по скоростной автомагистрали куда-то на север от Барселоны под аккомпанемент льющихся из магнитолы испанских песен, время от времени прерываемых журчащим каталонским наречием радиоведущего. Мы не разговаривали, лишь иногда молча переглядывались, и я, от напряжения сжимая ладонями собственные колени, затянутые в грубую джинсовую ткань, стеснительно улыбалась Антонио. Все слова, фразы, которые я учила на испанском языке и репетировала перед отъездом, забылись. И из восьми уроков, повторенных в самолете, мне запомнилась только дурацкая фраза: «Это кот. Кот находится под столом», не имеющая к встрече с Антонио – моим мужем – никакого отношения. Вот если бы в машине чудесным образом оказался стол, а под ним – кот, тогда, наверное, я смогла бы порадовать мужа (а еще больше – себя) познаниями в языке.

– Как ти? – спросил по-русски Антонио, встревоженный моей видимой нервозностью.

– Хорошо, – кивнула я и призналась: – Ничего не помню из испанского языка!

Муж, не отрывая взгляда от дороги, чуть склонил голову влево, прислушиваясь ко мне. Он, похоже, не понял мою фразу. Его русский хоть и был лучше моего испанского, но тоже лишь тщетно тянулся на цыпочках до свободного разговорного уровня. Беда. «Беда», – повторила я про себя и, вздохнув, отвернулась к окну. Как всегда. В первые мгновения встречи мы с Антонио переставали понимать друг друга. И излишнее стеснение лишь усугубляло наше языковое фиаско. Но через некоторое время мы находили общий язык – в буквальном смысле слова.

Пейзажи за окном не были такими однообразно-березовыми, как если бы мы ехали русской дорогой. Густые, невероятно изумрудные в конце октября леса (кое-где осенняя желтизна все же коснулась листвы, дав легкий намек на календарную осень, но эта желтизна не отливала золотом, как в России, а была скучно-коричневого оттенка) сменялись такими же зелеными полями, которые обрывались аккуратными торгово-промышленными зонами – маленькими, словно карманными, фабриками и соседствующими с ними огромными павильонами коммерческих центров. И не успевала я как следует рассмотреть вывески на них, как мой взгляд уже упирался в неожиданно выросшую гору. Равнины здесь проигрывали в счете горам и даже не пытались взять реванш. Горы, горы, горы – куда ни посмотри. Горы, закутанные в зеленые меха лесов. Горы, чьи острые верхушки горделиво, как коронами, украшены старыми, что дух захватывало от их древности, каменными развалинами, бывшими когда-то за́мками или церквями. «Жилые» горы, как я их про себя окрестила, с пуэблами – испанскими деревнями. Такие горы, словно новогодние елки, были усыпаны до самых макушек беспорядочной россыпью красно-белых домиков. Горы оставались позади, и я видела уже другие поселки, занимающие не акробатические висящие позиции вдоль склонов, а выстроенные на привилегированных равнинах. Такие пуэбла четкостью линий напомнили мне макетные городки. Нередко попадались одинокие дома, особняком стоявшие на краю поля. Двух- трехэтажные, но казавшиеся приземистыми из-за массивных каменных стен, вдавливающихся своей тяжестью в землю. И, как правило, старые настолько, что их возраст смело можно считать не десятками лет, а столетиями. Какие-то дома были жилыми: я видела припаркованные машины, белье на веревках. Но часто попадались дома полуразрушенные, заброшенные. Видимо, прежние хозяева, устав от отшельничества, подавались жить в город, оставляя свои жилища медленно умирать. И чем дальше мы удалялись от Барселоны, тем чаще встречались такие запущенные хозяйства. Внезапно мне пришло в голову, что дом Антонио может оказаться особняком, затерявшимся где-то между полями, лесами и горами. И я повернулась к мужу так резко, что он, отвлекшись от дороги, вопрошающе вскинул брови.

– Нет, нет, ничего, – замотала я головой.

К моему облегчению, мы вскоре свернули на дорогу, подъемами и впадинами напоминающую «американские горки», что вела к видневшемуся вдали пуэбло. Значит, не домик в поле, а «домик в деревне». Уже хорошо, хоть и далековато от населенной, более близкой мне, экс-жительнице мегаполиса, Барселоны.

Мы проехали почти весь поселок, в котором мне ничего не запомнилось: он закончился прежде, чем я успела что-либо рассмотреть. И, вынырнув из желоба узких улиц на резко раскрывшееся ладонью пространство, промчались через небольшую коммерческую зону с бензозаправкой и павильоном, торгующим керамикой, поле (все же поле! Не «домик в деревне») к огороженной каменным забором с вьющимся по нему плющом домине.

– Это – дом, да, – чуть ли не впервые за всю дорогу открыл рот Антонио. В его голосе послышались и плохо скрываемая гордость (а гордиться было чем: дом внушал уважение и своими размерами, и древностью стен), и беспокойство, а понравится ли мне это место.

Понравится. Я в этом не сомневалась. Оно мне уже нравилось потому, что казалось таким экзотичным.

Мы прошли небольшой двор, миновали арочную дверь и очутились в квадратной прихожей, освещенной вмонтированными в каменные стены светильниками, напоминающими старинные газовые рожки. Как я потом заметила, такие рожки освещали и коридоры, и лестницы, и гостиную. Прихожая была почти пуста, если не считать скамейки, старинного высокого комода из темного, почти черного дерева и висящего над ним зеркала в оправе в тон комоду. Две лестницы по обе стороны прихожей вели наверх, и я, с любопытством оглянувшись на одну из них, подумала, покажет ли Антонио мне дом. Он, поняв мой взгляд, засмеялся:

– Вамос![2]

За дверью передней оказалась кухня-столовая, длиной и антуражем похожая на залы таверен из исторических фильмов. Длинный деревянный стол, накрытый парадно-белой тканой скатертью, и расставленные по его периметру стулья количеством не менее двадцати. Старомодный буфет с вполне современным сервизом. Голые, как и в прихожей, стены, на коих в качестве декора развешаны старинные предметы кухонной утвари. Мне казалось, что в помещении из голого камня должно быть холодно и сыро, однако стены толщиной почти в метр надежно хранили тепло, источником которого был камин, сейчас не растопленный, но с сохранившимся в нем пеплом от недавней топки. Я в восторге вертела головой по сторонам, восхищаясь столь точно сохранившейся обстановкой старины, не идущей, к моему удивлению, вразрез с современной техникой, какой была напичкана маленькая кухня в дальнем углу столовой. То ли Антонио обладал столь отменным вкусом, то ли здесь поработал хороший дизайнер, но, без сомнения, удалось добиться отличной гармонии антикварных вещей с современными.

Не успела я оглядеться тут как следует, как муж ввел меня в следующее помещение – огромную гостиную, соседствующую со столовой. Как и прихожая, гостиная была почти лишена мебели. Только глубокие диваны, расставленные вдоль трех стен, и каменный стол. На нем – телевизор и DVD. Не удержавшись, я со священным трепетом тронула стену – словно прикоснулась к святыне. Впрочем, этот дом и был самой что ни на есть старинной реликвией. По письмам Антонио я пыталась и раньше представить его себе, но все равно мое воображение проиграло.

Антонио, не произнося ни слова (они тут и не были нужны, могли бы ненароком разрушить наваждение погружения в другую эпоху, полную тайн), с улыбкой повел меня дальше. Мы вернулись в прихожую и вошли в дверь, расположенную под одной из лестниц. Я пригнула голову, чтобы не удариться о низкую притолоку, и мысленно отметила, что впредь надо быть осторожной: притолоки не везде были рассчитаны на мой стосемидесятичетырехсантиметровый рост. Комната оказалась бильярдной. Я не умела играть в бильярд и поэтому не могла в полной степени оценить прелесть и необходимость бильярдной, но, судя по выражению, застывшему на лице мужа, он ожидал от меня радости. И я, соответствуя его ожиданиям, засмеялась, выражая свой восторг.

– Идем туда, да? – Антонио указал пальцем наверх, и я кивнула. Да, конечно, мне хочется осмотреть весь дом.

Ступени лестницы, по которой мы поднимались на второй этаж, оказались выщербленными, со стертыми покатыми краями. Они были неудобны, но внушали уважение к своему возрасту. Антонио мне писал, что при реставрации дома решил одну лестницу заменить на новую, потому что некоторые ступени были разрушены, но вторую оставил как есть, отреставрировал лишь перила и верхнюю площадку. Мы поднимались по старой лестнице.

Второй этаж оказался современным, здесь произвели глобальную реконструкцию. Я обратила внимание, что стена, отделяющая лестничную площадку от салона, тонкая и не каменная, значит, новая.

– Ремонт, – кивнул Антонио, подтверждая мои мысли о том, что раньше этой стены не было.

– Это мой кабинет, – сказал он по-русски, когда мы вышли из салона в узкий коридорчик. И открыл передо мной первую дверь. Внутрь мы не стали заходить, я лишь окинула взглядом помещение, заметив рабочий стол с компьютером и книжный шкаф. Кабинет как кабинет. Я не посягаю на него.

По коридору дальше находилась спальня. Наша спальня. Разглядывая огромную кровать, то ли старинную, то ли специально сделанную «под старину» – высокую, с металлическим каркасом, декорированными завитушками и лепестками, я испытала некоторое беспокойство и волнение, думая о предстоящей ночи. Хоть мы с Антонио были мужем и женой уже не только по документам, от последней (и второй по счету) нашей «супружеской» ночи до предстоящей пролегла пропасть в два месяца и почти в четыре тысячи километров. Километры между нашими странами. Два месяца, которые мы жили врозь, каждый в своей стране, ожидая, когда будут готовы мои бумаги на выезд.

– Это наш… – Антонио пощелкал пальцами, вспоминая слово, и, не вспомнив его, произнес на испанском: – Наш дормиторио.

– Наша спальня, – поправила я его.

– Да, да! Спал-лня, – букву «л» он произносил без смягчения, но как-то по-особому раскатывая ее на языке, будто ириску. – А теперь идем в твой комната.

Моя комната находилась примерно «на границе» двух половин этажа, и к ней вели два коридорчика: от старой лестницы, по которой мы уже прошли из салона, и от второй, еще пока не показанной мне. Комната оказалась небольшой, метров девять, из мебели в ней были небольшой диван, шкаф для одежды с ящиками и трюмо. Но что больше всего понравилось мне, так это персональная ванная комната, смежная с комнатой, отделанная светло-салатовым кафелем, с зеркалом и стеклянными полочками для моих косметических принадлежностей. Отдельная ванная – пик вожделения.

– Миленько, – одобрила я и оглянулась на нетерпеливо ожидавшего моей реакции мужа. – Мне нравится.

Антонио молча кивнул, но было заметно, что очень обрадован тем, что угодил мне.

На второй половине этажа вдоль второго коридорчика, ведущего через салон уже к отремонтированной лестнице, располагались три гостевые комнаты. Стандартные, похожие на гостиничные номера, с минимумом мебели, примыкающими к ним ванными комнатами. Абсолютно современные комнаты с новыми тонкими обычными крашеными стенами. Видимо, раньше здесь было одно цельное помещение, которое при реставрации разбили на небольшие гостевые комнаты.

– Тебе нравится дом? – спросил меня муж по-русски.

Но не успела я ответить, как в дверь постучали. В комнату вошла некрасивая женщина, возраст которой было сложно определить. Одета она была в широкую футболку и мешковатые джинсы, которые обтягивали полные короткие ноги и проигрышно подчеркивали низкий огромный зад. Черные волосы женщины были туго стянуты на затылке в скучный узел, открывая скуластое смуглое лицо третьеплановой героини латиноамериканских сериалов. Цепко скользнув по мне колючим взглядом угольно-черных глаз, она словно нехотя разомкнула тонкие и высушенные солнцем губы:

– Ола.

– Ола, – поприветствовала я ее.

– Это Роза, – представил мне женщину Антонио. – Она помогает… Она делает это.

Не найдя слов, он изобразил, будто метет пол. Я поняла и засмеялась:

– Убирает дом!

– Да! Да! У-би-рай-ит.

– Очень приятно, Роза, – с улыбкой обратилась я к женщине, хоть та, конечно, не понимала русского и напряженно следила за нашим коротким диалогом с Антонио на незнакомом для нее языке. Но я надеялась, что моя улыбка покажет этой женщине с насупленным лицом мое расположение к ней.

Роза, проигнорировав улыбку, повернулась к Антонио и что-то эмоционально застрекотала ему. Голос у нее оказался низкий, хриплый и шел в диссонанс с певучим, обворожительно-мягким голосом мужа, речь которого лилась мелодичной песней, тогда как речь женщины вызывала у меня ассоциации с треском сухих сучьев.

Антонио, видимо, дал Розе некоторые инструкции, и та, еще раз недовольно взглянув на меня, удалилась. Я ожидала, что после ухода домработницы муж поведет меня и дальше показывать дом, но Антонио повернулся ко мне и сказал:

– А комер![3]

Есть мне хотелось, но я немного расстроилась из-за того, что приходится прерывать осмотр дома. Оставался еще этаж, я указала пальцем на потолок и спросила, тайно надеясь, что Антонио покажет мне сейчас и третий этаж:

– А там что?

– Ни-че-го, – по-русски и по слогам ответил он, как показалось мне, недовольно. Показалось, потому что на его лице тут же появилась невинная улыбка: – Ремонт. Но. Не работать.

И он, чтобы его слова стали мне более понятны, изобразил жестом, будто запирает дверь. Об этом он тоже писал – что дом почти готов, но последний этаж все еще нуждается в реконструкции. Я бросила полный сожаления взгляд на лестницу, ведущую на третий этаж, и, чуть замешкавшись на площадке, стала спускаться в столовую вслед за мужем.

…Если бы в этот день, первый в этой стране, мне удалось хотя бы на мгновение заглянуть в будущее, я бы, наверное, не мешкая, собрала вещи и под любым предлогом вернулась на родину. Но даром предвидения я, к сожалению, не наделена.

II

Я благополучно проспала время завтрака и пробудилась уже тогда, когда стоило заботиться о полновесном обеде, а не о чашке чая и бутербродах, составляющих мой привычный утренний рацион.

Антонио в комнате не было, что не удивило: он писал мне, что по старомодной привычке встает ни свет ни заря.

Джинсы и футболка с длинными рукавами так и валялись с вечера в кресле. Одевшись, я прошлась по спальне, разминаясь ото сна и стараясь не глядеть на разобранную постель, которая звала обратно и сулила самые медовые сны, которые бы компенсировали плохую ночь. Спала я беспокойно. Даже не спала, а находилась в какой-то странной, тягучей, как разогретая карамель, и быстро тающей дреме. Моему сну мешали звуки, которые издавал этот дом, словно страдающий бессонницей старик. Хотя мне казалось, что никого, кроме нас с Антонио, здесь быть не должно: укладываясь спать, я увидела в окно торопливо направляющуюся в сторону поселка домработницу Розу. Но дом, казавшийся днем тихим, ночью будто ожил и наполнился звуками. Какие-то стоны или вздохи, от которых я проснулась в первый раз и вначале подумала, что во сне стонет мой муж. Но нет, Антонио спал спокойно и бесшумно. Второй раз меня разбудил громкий стук упавшего тяжелого предмета, и, испугавшись, я еще долго лежала без сна. А под утро мне показалось, будто с тихим шумом приоткрылась дверь в нашу спальню и раздались крадущиеся шаги по направлению к кровати. Я не решилась открыть глаза, так и лежала, крепко зажмурившись, пока шаги не прошелестели обратно к двери. Недостатка в воображении у меня нет, а ночью, щедро подпитываемое темнотой и звуками, оно сорвало бы овации, если бы мне вздумалось обратить его в творчество. Представляя себе бог знает что, я пугливо жалась к спящему мужу, который впервые за непродолжительный период нашего знакомства стал мне по-настоящему родным и близким лишь потому, что вот так, обнимая его, я могла разделить с ним свои страхи. Между нами в эту ночь ничего не было: Антонио благородно решил дать мне отдохнуть с дороги и выспаться. Знал бы он, что за эту ночь я устала так, как не уставала за полный рабочий день.

Я приняла душ, переоделась в чистые джинсы и футболку и после этого спустилась в столовую, откуда доносилось позвякивание посуды.

– Ола! – жизнерадостно поздоровалась я с Розой, которая расставляла в навесном кухонном шкафчике тарелки. Женщина, не оборачиваясь ко мне, равнодушно бросила:

– Буэнос диас, сеньора.

Доброго дня. Слово «сеньора» она выдавила нехотя, будто я, по ее мнению, совершенно не заслуживала этого обращения.

Мне хотелось спросить у нее про Антонио, а также попросить завтрак, поскольку мой желудок проснулся и требовательно заурчал, но я не знала, как обратиться к ней. Мой словарный запас был слишком мал, однако заявить о голоде по-испански я могла. И также могла спросить о своем муже, но Роза одним своим хмурым видом, говорившим о явном нежелании общаться, подводила черту под короткими фразами, изученными мной. Но все же я отважилась и сказала на испанском:

– Роза, ты красивая!

И улыбнулась ей как можно любезнее, дабы заретушировать ложь льстивого комплимента. Роза отреагировала на комплимент снисходительной улыбкой и, наконец-то повернувшись ко мне, выжидающе уставилась на меня черными выпуклыми глазами. От ее взгляда мне снова стало не по себе, я еле удержалась от того, чтобы не опустить глаза. Набравшись смелости, задала короткий вопрос на еще непривычном мне языке: где мой муж? И получила развернутый, довольно эмоциональный ответ, из которого, ясное дело, не поняла ни слова. Ну и как общаться? Я чуть не застонала от отчаяния, и на моем лице, видимо, отразилось такое страдание, что Роза, сжалившись, развела руками и выдала лаконичное:

– Но!

То ли не знает, где Антонио, то ли мой муж куда-то ушел и это «но» означает, что его нет дома. Ладно, разберемся… Я вздохнула и сказала, что голодна.

– Кафе? – с ударением на последнем слоге спросила Роза. «Кафе»… Хочется ли мне кофе? Нет, я бы предпочла чай и большой бутерброд. Но домработница уже проворно плеснула в небольшую чашку темного, как деготь, кофе и щедро долила молока. Поставив чашку на небольшой подносик, она положила рядом два пакетика с сахаром и ложечку. Все. Забирай, сеньора, свой завтрак и проваливай. Она ничего мне не сказала, но я это поняла по выражению ее лица. И почему она меня так невзлюбила?

– Спасибо, Роза, – в отместку поблагодарила я ее по-русски и с подносом в руках поплелась к себе наверх.

Кофе закончился слишком быстро, и в желудке вместо сытости образовалась еще большая пустота. Я посмотрела на свои наручные часы и вздохнула: до обеда часа два. Ну и что мне делать? И где, черт возьми, мой муж? Неужели он так просто ушел, не оставив Розе никаких инструкций насчет меня и какого-нибудь сообщения мне? Сомнительно! Но возобновлять попытку разговорить угрюмую домработницу совершенно не хотелось. Поэтому я порылась в сумке, вытащила учебник испанского и, почти бегом спустившись по лестнице, выскочила во двор. В поисках мужа, да и просто из любопытства, обошла дом кругом и увидела, что реставрационные работы все еще не закончены, но, похоже, пока приостановлены. Внутренний двор был завален строительными материалами, а сам дом с задней части, начиная от полуразрушенного козырька на уровне второго этажа и до самой крыши, закрыт строительной сеткой ярко-зеленого цвета. Под козырьком, видимо, раньше располагался другой выход, но сейчас дверной проем был заложен новыми, подобранными по цвету и форме «в тон» старыми камнями. Козырек пока остался, поскольку с него было удобно вести строительные работы. Антонио я не встретила и, усевшись на оставшийся с лета разложенный шезлонг возле бассейна, открыла учебник. Чтобы этот языковой вакуум, в который я попала, едва успев приехать, не свел меня с ума, я должна как можно быстрее овладеть испанским хотя бы до более-менее нормального разговорного уровня. Однако меня хватило на прочтение лишь двух новых уроков, после чего я, окончательно запутавшись в спряжениях глаголов, закрыла книгу и вытянулась в шезлонге, подставив незагорелое лицо теплому, но уже не обжигающему октябрьскому солнцу.

Лежала я в блаженном спокойствии недолго: рядом раздался тихий шелест травы, а через мгновение кто-то вспрыгнул на шезлонг. Я вскрикнула от легкого испуга и открыла глаза. Но, увидев примостившуюся у меня в ногах кошку с неопрятной свалявшейся грязно-белой шерстью, рассмеялась: