Сладкий лжец

Люсьен

Мне было пять, когда я сказал родителям, что хочу летать. Они, как я позже узнал, были готовы на все, в пределах разумного, чтобы осчастливить меня. Приняв мою просьбу за чистую монету, они организовали короткий полет на самолете.

– Ну? – спросил папа, как только мы сели на заднее сиденье громкого, вибрирующего гиганта. – Каково это – летать?

Это милый жест и все такое, но я просто сидел. Ведь летел самолет, а не я. Родители пришли в недоумение и бросили это дело. Но не я. Я жаждал летать. В глубине моей души жила жажда полетов, хоть я и не понимал почему. Проблема состояла в том, что мне было невдомек, как же достичь этой цели.

Через два года отец по собственной прихоти записал меня на уроки хоккея. Я зашнуровал коньки и научился. Стал сильнее, лучше, быстрее.

Тогда-то до меня и дошло. Я не мог летать по воздуху, но мог по льду.

Лед.

Я любил лед. Для меня он оказался подобен богине: жестокой, холодной, прекрасной, безжалостной и совершенно необходимой. Я хорошо знал ее – этот аромат свежести, беспощадную стужу, звуки, которые она издавала, и плавную поддержку, что она оказывала мне, пока я скользил по ее телу.

Я полюбил ее с первого катания. Она освободила меня, дала цель.

Скользя по льду, я летал. Это не было похоже на свободный полет по воздуху, скорее на гонку, но плавную и такую быструю, что я уже не чувствовал себя обычным человеком. Я был чем-то иным. Богом.

Я так сильно любил летать по льду, что вполне мог бы выбрать иной путь: стать конькобежцем, например. И порой, в выходные, я приходил и просто катался, все быстрее и быстрее.

Однако простое катание не было тем вызовом, в котором я нуждался. Зато хоккей был.

Боже, я обожал хоккей. Каждую его чертову деталь. Стук клюшки о лед, вибрацию от удара о шайбу. Игра говорила со мной, нашептывала мне на ухо, даже когда я спал. Тело гудело, будто я все еще на льду.

Я видел закономерности, схемы. Воплощал их в реальность. Если катание – полет, то хоккей – танец. У меня было пятеро партнеров, и, когда мы работали все вместе, это походило на чертову поэзию. Истинная красота.

Не существовало вещи лучше, чем пустить шайбу в полет по льду, пробраться сквозь толпу, а затем коротким движением отправить малышку в сетку. Мгновенный экстаз. Каждую. Игру.

Хоккей определил меня. Центровой[1]. Капитан. Двукратный обладатель Кубка Стэнли[2]. Впервые – в качестве одного из самых молодых капитанов, чье имя выгравировали на гигантском чудовищно-прекрасном кубке. Затем – лауреат премии Колдера[3], обладатель Арт Росс Трофи…[4] Я могу продолжать бесконечно.

Смысл в том, что хоккей был моей жизнью.

И жизнь эта была чертовски хороша. Моя команда работала как отлично смазанный механизм – ни одного никчемного придурка, который тащил бы всех на дно. Мы вышли в плей-офф, снова боролись за кубок. Он должен был достаться нам.

Ребята это знали. Что-то витало в воздухе – потрескивание электричества, которое щекотало кожу, проникало в суставы и заставляло их дергаться. Мы чувствовали это прежде. И побеждали.

Пока мы надевали снаряжение, Бромми особенно веселился. Его ручища шлепнулась мне на голову и энергично взъерошила волосы.

– Ну и кочан ты себе отрастил, Оззи. Приодеть бы его, как считаешь?

Раньше все звали меня Оззи, из-за моей фамилии – Озмонд. Затем сократили до Оза, отсылка к «Волшебнику страны Оз». Мол, когда я завладевал шайбой, случалось волшебство.

Я проигнорировал вспышку белого света, которая мелькнула в глазах, и то, как грубое обхождение Бромми с моей головой заставило комнату кружиться – всего на секунду, – а после шлепнул его в ответ.

– Не все из нас следят за стилем, Златовласка. Хотя тебе требуется вся бьюти-помощь, которую ты сможешь найти.

Парни хохотнули. Бромми широко улыбнулся, демонстрируя отсутствие правого бокового резца. Если бы мне выбили зуб, я бы пошел к врачу и вставил новый, но Бромми нравилось этим хвастаться. Наш левый защитник считал, что это делает его более устрашающим.

Он также любил рассказывать женщинам, что словил малышку в сетку. Дурная идиома, заставлявшая его смеяться каждый раз. Женщины на эту глупость велись, так что я не спорил с его методами.

– Не можем же мы все быть такими красавчиками, как ты, кэп. – Он потянулся к медали Святого Себастьяна, которую носил на шее, дважды чмокнул ее, а затем снова спрятал под одежду. За этот ритуал я его не винил, поскольку сам проделывал нечто подобное – обматывал клюшки. Все так поступали, и… в общем, я не позволял никому притрагиваться к ним перед игрой. Ни за что.

– Да ладно тебе. Линц тоже красавчик.

Но мы почему-то звали его Уродцем. Поди пойми.

– У Линца нет роскошной девчонки, которая пообещала бы любить его вечно. – Бромми, улыбаясь, толкнул меня локтем.

Я сам едва подавил улыбку.

– Что правда, то правда.

Кассандра, моя невеста, действительно выглядела роскошно. Она любила хоккей, ей нравилось все, что нравилось мне. Мы никогда не ссорились. С ней было легко. Кассандра заботилась обо всем, так что мне не приходилось думать ни о чем, кроме игры. И я это ценил.

Женитьба в мои планы не входила. Но Кассандра была совсем нетребовательной, такой простой, так что, когда она вдруг спросила, собираемся ли мы сделать следующий шаг, я подумал: «Почему бы нет?» Вряд ли я бы нашел кого-то, с кем мог бы так же легко общаться, как с ней. Кассандра стала вишенкой на верхушке моей сладкой жизни.

Парни продолжали обмениваться оскорблениями. Я заклеивал клюшки вместе с Йоргеном, слушая предыгровую версию «Under Pressure»[5] в исполнении Марио, и держался подальше от нашего вратаря Хэпа. Свяжешься с ним перед игрой – и считай, что можешь копать себе могилу.

Морально я был готов. Мои физические навыки были отточены до совершенства. Однако откуда-то с задворок сознания доносился новый шепоток, едва узнаваемый отголосок, который мне не хотелось слышать. Я игнорировал этот надоедливый голос с момента последнего сотрясения мозга. Он очень напоминал голос моего врача. Я ненавидел этого парня.

Знаю, ненавидеть людей, которые хотят помочь тебе, неправильно. Но я ненавидел. Ведь что ему вообще могло быть известно? Я знал свое тело лучше кого бы то ни было. Моя жизнь была идеальной. Никто и ничто не могло этого изменить.

Поэтому я затолкал этот жуткий коварный голосок обратно во тьму, из которой он явился.

Мне всегда хорошо удавалось избавляться от вещей, которые не имели значения. Сосредоточься на призе. Сконцентрируйся на игре. Держи тело в тонусе, а разум – чистым.

Я проделывал этот фокус, когда начиналась игра. Проделывал каждый раз.

Так продолжалось до тех пор, пока я снова не услышал этот проклятый голос: я был в атаке, и шайба застряла в борту. Впервые в своей жизни мне пришлось испытать настоящий страх. Он ослепил меня. По коже пронеслась волна гипервосприятия. Краткий миг. Буквально две секунды, разделившие мою жизнь на «до» и «после».

Я слышал, что в худшие моменты время замедляется. Но со мной так не было.

В один момент я боролся за шайбу, упирался плечом в бортик, чтобы защититься. А в следующий… Удар заставил меня закружиться. Второй удар – двухметровый, стокилограммовый защитник, несшийся на полной скорости, – сбил меня, будто товарный поезд.

Голова впечаталась в стекло, а затем в ней будто взорвалась бомба. И следом раздался злосчастный шепот, транслировавший лишь одну фразу:

Игра окончена.

Гасите свет.

Эмма

Жизнь была хороша. Так вообще можно говорить? Порой мне казалось, что нет. Будто признавая, что я счастлива и все желаемое постепенно плывет мне в руки, я могла сглазить. Но, черт подери, жизнь действительно была хороша.

После многих лет борьбы за то, чтобы стать актрисой – боже, от отчаяния мне пришлось взять роль в рекламе и сыграть девушку с диареей; попробуйте упомянуть об этом в беседе на свидании и посмотрите, что из этого получится, – я наконец-то получила главную роль в популярном телесериале. «Темный замок». Фанаты сходили по нему с ума. И с этой ролью пришла мгновенная слава.

С какой теплотой я вспоминала первую встречу каста. Большинство из нас были новенькими лицами в индустрии, по сути – никем, но мы все жаждали оказаться там. Наш режиссер, Джесс, осмотрелась, и в ее серьезном взгляде что-то мелькнуло – не хочу называть это гордостью, ведь она нас тогда вообще не знала, но, может, теплота и понимание. И она предупредила нас:

– Прежде чем мы начнем снимать, отдохните как следует. Делайте все, что нравится. Потому что после того, как мы запустим шоу, ваша жизнь уже не будет прежней. Приватность станет пережитком прошлого. Каждый раз, когда вы появитесь на публике, кто-то вас заметит.

Мой коллега, Мейсон Сэйнт, хмыкнул:

– Как же хорошо, что я отшельник.

Этот мужчина выглядел шикарно в некоем варварском смысле этого слова – вероятно, поэтому его и взяли на роль короля-воителя Арасмуса, – однако отстраненная холодность в его взгляде заставила меня поверить ему.

А потом он влюбился. И великий зануда Мейсон Сэйнт преобразился. Принялся постоянно смеяться и улыбаться всем, будто не мог сдержать своего счастья. Это одновременно умиляло и раздражало.

Раздражало потому, что я понятия не имела, каково иметь головокружительные отношения а-ля «Мой партнер делает для меня все, и это просто потрясающе». Я хотела знать, уж поверьте, очень хотела. Но подобное от меня, увы, ускользало.

Джесс оказалась права: наша жизнь изменилась молниеносно. Уединения почти не осталось, но с капелькой удачи и с помощью планирования все же удавалось его достичь. Я все еще выходила погулять время от времени, но никакой гарантии, что меня оставят в покое и не сделают снимка, не было.

С другой стороны, фанаты меня обожали, а милые детишки часто просили сфотографироваться со мной. Это казалось немного странным, учитывая содержание «Темного замка», но я думаю, что их больше интересовала моя роль принцессы Анны, чем сцены секса и обезглавливания.

Не такими уж милыми оказались чудаки, которые любили проводить время, стоя слишком близко ко мне и прося сделать фото. Я научилась сначала класть руку им на плечо, чтобы немного отодвинуть от себя и предотвратить «случайную» попытку облапать.

Жизнь изменилась во многом. Я встретила Грега, супергорячего, приятного в общении футболиста, который меня обожал. Его слова, не мои. Грег поддерживал меня и никогда не жаловался на мой загруженный график. У него он был не лучше, в течение игрового сезона он частенько бывал в разъездах. Но мы справлялись.

К концу третьего сезона «Темного замка» я чувствовала себя комфортно и уверенно в своей роли. Принцесса Аня стала невероятно популярной. Фанаты спрашивали меня и Сэйнта о том, когда наши персонажи, Арасмус и Аня, поженятся. Мы надеялись, что сможем дать ответ в финале сезона. Шансы были высоки. Герои достигли цитадели, и Арасмус наконец сделал Ане предложение руки и сердца.

Ей оставалось лишь принять его, а затем состоялась бы свадьба. Но продюсеры и сценаристы скрывали от нас сценарии премьерных и финальных эпизодов из-за какой-то ультрапараноидальной потребности в секретности, несмотря на то, что мы все подписали соглашение о неразглашении. Это то, что нервировало меня во время съемок в «Темном замке».

– Готова? – спросил меня Сэйнт, когда мы уселись за стол со сценарием в руках.

– Как никогда, любовничек.

Он фыркнул, но с юмором. Несмотря на суровую натуру Сэйнта, мне по-настоящему нравилось работать с ним. Он никогда не пытался эгоистично захватить сцену. Все мои коллеги по сериалу оказались отличными ребятами. Работа была сложной, но мы справлялись с ней и ладили, как семья. Ну, семья, которая делала все возможное, чтобы уничтожить друг друга на экране.

Когда все были готовы, мы начали читку. Когда мы почти добрались до конца, у меня онемели пальцы и кровь отлила от моего лица. Стало вполне очевидно – Аня умрет.

Я сидела там, одеревенело произнося свои реплики, ощущая жалостливые взгляды своих коллег, позволяя сценарию дойти до финала, в котором злейший враг Арасмуса и Ани отрубает ей голову топором.

И только когда я в полном одиночестве покинула комнату и вернулась в свой трейлер, который уже не буду занимать во время съемок следующего сезона, до меня наконец дошло осознание. У меня больше нет работы. Нет счастливого пространства. Моя роль мечты потеряна.

С разбитым сердцем, изо всех сил пытаясь сдержать страх перед неизвестным, я отправилась домой. Я снимала квартирку в маленьком исландском городке, где велись съемки. Грег приехал и жил со мной с тех пор, как закончился его сезон. Тренировочный сбор еще не начался.

Я с нетерпением ждала долгого отмокания в крошечной ванне и приятных объятий с Грегом, который позволил бы мне поплакать у него на плече и сказал бы, что все будет хорошо.

Только этому не суждено было случиться. Я так погрузилась в собственное горе, что не обратила внимания на звуки из квартиры, пока практически не уткнулась в них. И под «ними» я имею в виду Грега и молодую официантку, которая два дня назад подавала нам ужин.

Это и вправду довольно странно – наблюдать задницу своего бойфренда между широко раздвинутыми бедрами другой девушки. Неужто он и на мне так же выглядел? Потому что, должна сказать, смотрелся он весьма нелепо, толкаясь там, будто обезумевший кролик. Если честно, мне никогда не нравился этот его метод. Я редко кончала, когда он долбил меня так, словно я кусок мяса. Его партнершу это, кажется, устраивало. Может, она притворялась, а может, и правда наслаждалась происходящим. Как бы то ни было, ее восторженные крики стихли, едва она заметила меня. Лицо стало белым как простыня.

К сожалению, Грегу понадобилось чуть больше времени, чтобы понять, что она застыла под ним. Он всегда был слегка эгоистичным любовником. Когда Грег наконец заметил меня, на его лице не дрогнул ни один мускул. Он оставался спокойным, как удав, наблюдая за мной через плечо и даже не пытаясь слезть с девушки.

Тишина обрушилась будто молот. Или топор. Почему нет? В этот день топор мог загубить больше чем одну вещь. Грег дважды сглотнул, его взгляд скользнул по мне. Словно он не мог до конца поверить, что я здесь. В моем собственном доме.

Когда Грег заговорил, его голос немного дрогнул:

– Ты рано.

Я могла сказать многое. Или даже закричать. Заплакать. Но я стояла там, совершенно онемевшая. Поэтому сказала единственное, что смогла:

– Забавно, а мне кажется, я как раз вовремя.

И вот так просто моя бережно выстроенная жизнь, которой я так гордилась, превратилась в кучу пепла.

Люсьен

Лишь одну истину я усвоил в жизни: нежная забота любящей женщины – лучшее спасение, когда твоя душа разбита. Конечно, я не думал, что женщина, к которой я побегу, – это моя бабушка. Да, она всегда любила меня. И да, ее дом, Роузмонт, всегда служил мне отличным убежищем. Но печальная правда заключалась в том, что у меня больше ничего не осталось. Моя невеста ушла, карьера сгинула, и я оказался сломлен.

Итак, я остался в Роузмонте. На побегушках у бабули. Такой вещи, как приватность, для нее никогда не существовало. Вмешательство не ее второе имя, но должно быть им.

Ее чудный, музыкальный тон голоса удивительным образом пересилил звук молотка.

– Мне сказали, что кто-то создал чудесную штучку под названием «пистолет для гвоздей», Титу́.

Подавив вздох, я отложил молоток и, повернувшись, обнаружил бабулю стоящей у основания лестницы. Она положила руки на широкие бедра, а ее тонкие красные губы изогнулись в нежной, но укоризненной улыбке.

– Мне нравится молоток.

Ее зеленые глаза озарились блеском.

– Мужчине не следует так сильно привязываться к своему инструменту, отгораживаясь от всего остального мира.

Господи Иисусе. Вот такой теперь стала моя жизнь – сплошные улыбки сквозь зубы в попытках выдержать развратные шуточки от моей грешной бабушки.

– Ты что-то хотела, Мами́[6]?

Не сумев вывести меня из равновесия, она вздохнула, и ее плечи поникли. Она надела один из своих шелковых восточных халатов, и, когда поднимала руки в негодовании, это выглядело так, словно внутри оранжево-синей занавески торчит маленькая голова.

Я подавил усмешку. Если бы она догадалась, почему я улыбаюсь, то весь остаток дня пребывала бы в ярости.

– Ты помнишь Синтию Марон?

– Не особо.

– Она моя очень дорогая подруга. Ты встречал ее однажды, когда тебе было пять.

Типичная Мами́, социально-активная бабочка, порхающая от человека к человеку и помнящая всех, кого когда-либо встречала. Я даже не стал говорить, что не у всех есть подобный талант.

– Допустим.

Я не понимал, куда она ведет, но, так или иначе, бабуля сказала бы:

– У Синтии есть внучка. Эмма. – Мами́ тихонько фыркнула. – Бедняжке в последнее время пришлось тяжко, и она нуждается в отдыхе.

– И она едет сюда?

Дом не принадлежал мне. Мами́ имела право приглашать кого захочет, но, черт подери… Я ведь приехал сюда, чтобы сбежать от всего. Включая гостей.

– Ну конечно же, – хмыкнула Мами́. – Зачем еще мне об этом говорить?

Я не мог жаловаться.

Роузмонт всегда был убежищем для тех, кто в нем нуждался. Массивное поместье эпохи испанского Возрождения с несколькими гостевыми домиками находится у подножия гор Санта-Инес в Монтесито[7]. Залитая золотым калифорнийским солнцем обширная территория, благоухающая пьянящим ароматом роз и свежих лимонов, возвышается над Тихим океаном. Быть в Роузмонте означает быть окруженным изяществом и красотой. Для меня Роузмонт всегда служил укрытием. Местом для восстановления. Приглашенные Мами́ люди в течение многих лет находили здесь исцеление.

– Просто спросил, – проворчал я, внезапно почувствовав себя озлобленным четырнадцатилетним мальчишкой, которым был, когда впервые приехал сюда.

Бабушка снова раздраженно фыркнула, а затем отмахнулась от моей грубости, хлопнув в ладоши.

– Она приезжает сегодня. Думаю, можно выпить кофе с пирожными. Где-то часа в четыре.

Я понял, к чему все идет. Но сыграл дурачка. Отчасти потому, что по спине от страха пробежали мурашки, отчасти из-за того, что не хотел взбесить бабушку. Ах, эта наша игра. Осознание того, что это единственная игра, в которую я отныне могу играть, опустило планку моего настроения быстрее, чем камень мог бы упасть в темный сырой колодец.

– Ладно. – Я спустился с лестницы. – Хочешь, чтобы я на время твоей мини-вечеринки прекратил работу?

Последовала череда приглушенных французских ругательств, а за ними – резкий щипок в бок, который чуть не заставил меня вскрикнуть. Глаза Мами́ превратились в узкие щелочки.

– Ох и испытываешь ты меня в эти дни, Титу́.

В горле застрял ком сожаления. Я и правда вел себя невыносимо. Мами́ осталась единственной, кто терпел меня. Мне все это было известно. То, что я не мог справиться с собой, выбраться из этого состояния, стало проблемой. Вся моя жизнь скатилась в дерьмо. Большую часть времени я только и делал, что старался не вопить до срыва голоса. А разговаривать лишь по необходимости казалось лучшим, самым безопасным решением.

Я даже не мог извиниться перед бабушкой. Гигантский комок застрял где-то в грудной клетке.

Она снова вздохнула. Уставилась на меня своими холодными зелеными глазами, тенью моих собственных. Люди порой говорили, что они у нас как отражения – абсолютно идентичные. И что взгляд этих глаз может запросто разрубить человека пополам. Что ж, не совсем неверное утверждение. В этот миг я чувствовал себя порезанным на куски.

Ее холодные узловатые пальцы на мгновение коснулись моей щеки, и я поборол желание вздрогнуть. Мне больше не нравилось, когда люди прикасались ко мне. Совсем.

Рука опустилась вниз, и бабушка изменила позу.

– Ладненько. Надеюсь, ты присоединишься к нам.

– Нет.

Идеально выщипанные брови приподнялись.

– Нет?

Я почувствовал себя двухлетним ребенком. И таким раздраженным. Проведя рукой по лицу, попробовал снова:

– В конце концов, я случайно оскорблю твою гостью или испорчу все каким-то иным способом.

Я не лгал. Я потерял способность очаровывать; она вытекла из меня и не вернулась. Иногда я думал об этом, о том, как изменился так сильно, так быстро, что больше не чувствовал себя в своей шкуре.

– Уверена, наша гостья сможет как-нибудь с тобой ужиться, – сухо подметила Мами́.

Не ведись.

– И почему же?

Ну вот, повелся. Черт подери.

Она самодовольно улыбнулась своей победе.

– Она ведь Эмма Марон. Ты знаешь ее, верно?

Эмма Марон. Имя медленно пританцовывало в моем несчастном измученном мозгу. Я точно знал его. Но откуда? Эмма… Образ девушки с большими, цвета индиго глазами лани и пухлыми губками внезапно всплыл в мыслях. Овальное личико, белые волосы с ярко-синими кончиками.

Узнавание резко ударило меня под дых. Принцесса Аня. Эмма Марон – одна из звезд сериала «Темный замок». Утонченно-красивая, но жестокая принцесса Аня, которая возглавила армии вместе со своим возлюбленным Арасмусом, королем-оином. Ладно, я был фанатом. Фанатом шоу. Шоу с как минимум четырьмя основными сюжетными линиями. Удивительно, что мне потребовалось так много времени, чтобы вспомнить ее имя. Хотя… мой мозг уже не был так здоров, как прежде.

– Ты пригласила сюда актрису?

– Мне говорили, что известные личности предпочитают зализывать раны в уединении, – невозмутимо заявила Мами́.

Очко в ее пользу.

– Зачем ей зализывать раны? – Я чувствовал себя обязанным спросить. – Она звезда одного из самых популярных сериалов.

– Уже нет. Бедняжка. По всей видимости, ее убрали из шоу. Какой-то злобный волшебник отрубил ей голову топором в финале сезона.

– Ни черта себе.

Если честно, эта новость меня шокировала. Аня была безумно популярна. Финал сезона еще не вышел в эфир, но я предположил, что вокруг этой ситуации непременно возникнет шумиха.

– Следи за языком, Титу́.

– Прошу прощения, Мами́.

Эта женщина сквернословила чаще, чем я, однако она по-прежнему оставалась моей бабушкой.

– Хм-м. – Она быстро глянула на меня. – Кажется, я слишком много сказала. Эта информация строго конфиденциальна. Ей достанется, если хоть слово выйдет наружу.

– Кому я скажу? – Я указал на поместье, где в последнее время проходила вся моя социальная жизнь, и на пустующие прилежащие территории. – И то верно. Теперь ты понимаешь, почему для нее это идеальное место? У нас тут абсолютное уединение.

– Если ей необходимо уединение, для меня это еще одна причина не попадаться ей на глаза.

Последнее, в чем я нуждался, это в общении с красивой белокурой актрисой.

– Тьфу! – взмахнула она рукой.

– Мами́, – устало начал я. Усталость теперь стала моим вечным спутником. – Ответ «нет». Я не собираюсь ни с кем общаться. Буду держаться подальше, не вмешиваться в твои дела и поменьше стучать, пока вы там едите, лады?

Мы уставились друг на друга. Мимо уха пролетела пчела. Я не дрогнул. Что бы ни увидела Мами́ в выражении моего лица, это заставило ее смягчиться, и она покачала головой.

– Что ж, хорошо. Приму ее в одиночестве. Хотя я понятия не имею, чем заинтересовать юную леди.

Моя бабушка самый яркий, самым жизнелюбивый человек, которого я когда-либо встречал. И, учитывая мою профессию, это кое-что да значит. Сердце пронзила боль. Мою прежнюю профессию.

Я наклонился и поцеловал Мами́ в щеку.

– Уверен, ты что-нибудь придумаешь.

Она что-то промычала – издала долгий, протяжный звук, дав понять, что я озвучил очевидное, – а затем бросила на меня один из своих умоляющих взглядов.

– Нам понадобятся угощения к кофе…

Мами́ умеет манипулировать лучшими из нас, но в то же время чертовски откровенна. Мои губы дернулись.

– Все будет.

Я поставил ногу на ступеньку, и тут она нанесла последний удар:

– О, и ты должен встретить Эмму в аэропорту.

Вот оно что. Я прекрасно понимал, что моя бабуля, любительница вторжений в личное пространство, занимается сводничеством. Мы оба это понимали. Только вот Мами́ на самом деле считала, что имеет хорошие шансы на успех. Мне это казалось ужасной ошибкой. Она могла бы притащить сюда самую идеальную женщину в мире, и все равно это не имело бы значения. Больше нет.

– Мами́…