Горный блюз

      Вот и послушай, дорогой читатель, как все сложилось. Про гору Азов или нет тут речь идет – неизвестно, мало ли гор по миру раскидано. А вот начало было такое или почти такое же, как у Бажова П.П. в сказе «Дорогое имячко»:

«А там, слышь-ко, пещера огромадная. И все хорошо облажено. Пол, напримерно, гладкий-прегладкий, из – самого лучшего мрамору, а посредине ключ, и вода, как слеза. А кругом золотые штабеля понаторканы как вот на площади дрова, и тут же, не мене угольной кучи, кразелитов насыпано.

И как-то устроено, что светло в пещере. И лежит в той пещере умерший человек, а рядом девица неописанной красоты сидит и не утыхаючи плачет, а совсем не старится. Как был ей восемнадцатый годок в доходе, так и остался. Охотников в ту пещеру пробраться много было. Всяко старались. Штольни били – не вышло толку. Даже диомит, слышь-ко, не берет. Хотели обманом богатство добыть. Придут это к горе, да и кричат слова разные, как почуднее. Думают, не угадаю ли, дескать, дорогое имячко, которое само пещеру откроет.

Известно, дураки. Сами потом как без ума станут. Болбочут, а что – разобрать нельзя. Имена, слышь-ко, все выдумывают. Нет, видно, крепкое заклятие на то дело положено. Пока час не придет, не откроется Азов-гора. Одинова только знак был. Это когда ещё батюшка Омельян Иваныч объявился и рабочие на Думной горе собираться стали. Так вот старики наши сказывали, будто на то время из Азов-горы как песня слышалась. Розно мать с ребёнком играет и веселую байку поет.»

Долго девка сидела у тела любимого, много слез вылилось из ее прекрасных волшебных глаз. Не нашелся никто, кто имя бы ее угадал, да и поняла она за это время, что не найдется такого. В сказе то как – золото для людей силу должно потерять, равно как для животных должно стать оно – элементом окружаюшей среды, не более. И люди тогда другие родятся, и богатством не кусок металла станет, а личные накопленные качества и силы.

Был такой– имя ее знал, да вот он, мертвый лежит перед ее взором. Не истлело ни тело, ни одежда, ровно живой лежит. Но ее не обнимет, не поцелует. А ей восемнадцать. И не старится она телом, но душа ее с годами дряхнет, сохнет, черствеет, в камень превращается. Да не в драгоценный, а в булыжник обыкновенный. Приснился ей как-то давно сон – с дитятком она играет, щекочет его, а дятятко смеется, заливается. Колыбельная тогда ей пришла в уста, та, что мать ее когда-то ей пела. Вот тот смех и песню из ее волшебного сна и слыхивали старики, да давно это было, не упомнить. А сейчас – что станет девушке утешеньем, что станет счастьем ей?

Это нам кажется, что в горах все неподвижно, что жизни нет или застыла она в каменных тисках. Нет, там свои силы, свои духи обитают. Бывает, что выходят они к нам, смешиваются с нами, живут бок о бок, приглядываются, а после возвращаются к себе, оставляя нас в недоумении и печали о непознанном.

Так и девушка эта оставила все свое в пещере и пошла в мир, к людям – посмотреть на них да себя, как говорится, показать.

Время у нас сейчас такое, что на голого, да бывает, что и на мертвого, человека на улице не всегда обратят внимание. А на девушку с длинной черной косой, в блестящем зеленом узком платье, идущую босиком с холщовым мешком через плечо прямиком в ломбард – и подавно. Хоть и городок маленький. Хоть и зима на дворе.

И в ломбарде мужчина больше камушки рассматривал, да песок золотой, чем на девушку смотрел. Хотя глазищи изумрудные запомнил на всю жизнь. Снились они ему всегда в ночь накануне несчастий. Смотрят в упор, будто поглотят сей час, то гаснут, то с новой силой сверкают. И думал, гадал он потом – предупреждают ли эти глаза его по ночам о надвигающихся бедах, или сами эти беды пророчат?

Обманул ведь он тогда девушку, жадность взыграла в нем, подумал, что какая такая деваха сумасшедшая – почти нагишом в мешке сокровища таскает. Решил про себя, если придут кто за сокровищами – родственники ли ее, или органы какие правоохранительные, то отдаст все, нет – себе оставит. Дал он девице не мало, но раз в пятьдесят меньше, чем надо было. А та не торговалась, ухмыльнулась, глазищами сверкнула и была такова. Мужик то вроде одумался на минутку, выскочил в метель за ней – нет ее уже, след простыл. Ну он и думать забыл через некоторое время. Разбогател, да не был счастлив в жизни. А мы про него не будем, другую историю тут рассказываем.

Девушка зашла в торговый центр и через некоторое время оттуда вышла одетая как почти все девушки городка. Ей не нужно было спать, есть, пить. Ей необходимо было присмотреться к людям и понять – кто из них выглядит счастливым? Ей тоже так хотелось. И побыстрее. Потому что сердечком своим она оставалась в пещере с любимым.

Поначалу девушка зашла в несколько торговых центров, на рынок. Она видела, как загораются лица тех, кто делает покупки. Но стоило им выйти из магазинов, как лица становились опять блеклыми. Она прошлась по ресторанам и кафе, и видела, как люди выглядели более счастливыми, когда вкусно ели и много пили, но на следующий день они страдали от таких возлияний. В салонах красоты люди становились внешне более привлекательными, но счастья им это не добавляло. В спортивных залах люди тренировали тело и это приносило им радость, но до счастья было далеко. И когда она зашла в парк на детскую площадку, она поняла – ей нужен ребенок. Мамы, папы, бабушки, дети – все были счастливы! Даже если и выглядели (особенно мамы малышей) усталыми и сонными. Она захотела стать матерью, заботиться о ребенке, растить его, радоваться каждому дню, проведенному с ним.

Но самой ей ребенка родить нельзя. Так уж устроена ее сущность. И только земная, обычная женщина может родить ей его. Ее ребенка. Но нужны два камня, мужской и женский. Женский у нее есть. Вот он, на шее висит сколько она себя помнит. А мужской… Придется проститься с любимым. Зато у них будет общий ребенок. Если та женщина отдаст малыша ей. Что ж, девушка постарается, чтобы отдала.

Девушка вернулась в пещеру.

История здесь умалчивает подробности о том, каким образом девушка получила мужской камень. Для нас достаточно знать, что он у нее появился ранней весной, когда зажурчали первые ручейки и показались первые проталинки.

Но девушка не видела просыпаюшейся природы. В черном сверкающем платье сидела она на гладком полу пещеры и роняла слезы, которые превращались в хрусталинки и ,переливаясь, могли бы порадовать, окажись на шее, любую модницу. Девушка в пещере была одна. Но на шее у нее перешептывались два чудесных камня неизвестной породы – мужской белый и женский красный. Они касались друг друга гладкими боками и вздрагивали от удовольствия, слегка искрясь.

Вера Аркадьевна шла распускающимся парком домой. Тонкий, сладкий аромат молодых листиков будоражил ее, как в юности. Изумрудные тона вокруг наполняли тело легкостью, грацией. «Все легко и хорошо, легко и хорошо», – в такт шагам носилось в голове у Веры Аркадьевны. Но вдруг наверху резко и неприятно вскричали грачи, будто выдернули ее из весны, говорили ей – твоя весна прррошла, прррошла. Вера Аркадьевна что-то так разволновалась от такого перепада чувств, что махнула своим дорогим портфелем в сторону грачей, да не удержалась на высоких каблуках – упала.

Стукнулась не больно, но обидно ей как-то стало за это. Такой перекос реальности, что как же ей, сорокалетней бабенке не распустить нюни? Вот, лежит она тут посреди главной дорожки единственного в их городе парка, великолепнейшего в своей зарождающейся красоте, готовящегося принять в себя звонких гуляющих, катающихся, влюбленных, мечтающих и так далее. Задница в небо, разрез на юбке треснул, каблук увяз в яме с грязью (грязь то в наших парках пока никто не отменял), руки в позе «упор лежа, руки на ширине плеч», волосы прилипли к резко вспотевшему полному лицу (ладно хоть об землю не треснулась, а то на следующей неделе в понедельник собрание), портфель в стороне.

Мимо, явно смущаясь и не зная что делать в такой ситуации, прошмыгнула стайка школьниц – старшеклассниц, стройненьких, высоких, звеняще молодых. Несколько мордашек видимо пытались сдержать смешки, другие же отворачивались, как бы не участвуя в этом.

Вера Аркадьевна очень достойно, по ее мнению, поднялась, подобрала портфель, откинула волосы, осмотрела свою юбку, пошла к ближайшей скамейке – покурить. Села и обнаружила в своей руке два самых красивых камня, какие она когда – либо видела в своей жизни. Камни были будто живые – теплые – белый и красный, надеты на золотой шнурок с застежкой, легко умещались в руке. Видимо пока она вставала, то рукой неосознанно их схватила и только что поняла это. Свободной рукой она достала сигарету, прикурила, вынула мобильник, повертела его и убрала. Звонить было некому. Валера ушел обратно к жене, жена его была когда-то лучшей подругой Веры. М-да. Сейчас грела сигарета и камни в руке.

Наискосок, метрах в двадцати на скамейке сидела зеленая ящерка. Она шмыгнула в кусты и через миг оттуда вышла красивая зеленоглазая девушка в ярком изумрудном платье. Сама босиком, коса черная через плечо перекинута. Не ожидала наша девушка, что камушки попадут Вере Аркадьевне. Для старшеклассниц они предназначены были, для одной из них. Родила бы девушка, а ребеночка бы в роддоме оставила, нашептали бы ей камушки; да ведь часто родители девушкам советуют оставлять деток, если сама мама еще ребенок. В наше время дети долго инфантильными остаются с такой –то опекой – родительской, государственной!

А тут Вера Аркадьевна! Упала прямо на том самом месте! Девушка задумалась – сбудется ли ее мечта? Отдаст ли ей Вера ребенка? Ведь у нее самой этот ребенок будет последним шансом стать счастливой матерью. Или просто матерью.

Девушке предстояло что-то придумать. И она тут же придумала. Недаром зимой по городу гуляла, сделала выводы о том в каких ситуациях человек себя счастливым чувствует. Иногда мамы, пока дети еще маленькие, не ощущают счастья, что с ними рядом растет и развивается жизнь, хотят, чтобы вернулась их молодость, красота, стройность, беззаботность. На самом деле они счастливы, просто не ощущают счастья. Вот наша девушка и решила сыграть на этом. Силки для Веры Аркадьевны были расставлены.

А теперь нужно, наверное, о ней самой рассказать. Женщина из местных, родители ее тоже отсюда, и бабушки– дедушки тоже. Может их предки когда –то сюда приехали, но про это Вера Аркадьевна не знала, и особо ей дела до этого не было. Жила как все, в столицу не стремилась, в областном городе сейчас бывала редко. А когда-то она была отличницей, потом одной из лучших студенток Юридической Академии, потом с горящими глазами работала юристом на заводе, пропылилась вся, поветшала, подвернулось место нотариуса, и она, не раздумывая, заняла это местечко, в материальном плане все было отлично, но скука ела ее поедом.

В личной жизни не ладилось. Первая любовь остался в большом городе работать. Поначалу они ездили друг к другу, а потом у него появилась девушка, у нее здесь молодой человек. Так и расстались, до конца даже не осознав зачем завели себе «любовей» на стороне. Ее новая «любовь» закончилась где-то через пару недель и больше ни к кому до сих пор не вспыхнула. Вера часто его, первого, сейчас вспоминала, но никогда не искала встреч, хотя знала где тот работает, и сама по работе бывала в тех местах в областном городе. Один раз встретились лет пять назад. Такой же – статный, стройный, в красивом дорогом костюме и модных очках. Чуть поседел, но глаза! Вера тогда ринулась суматошно в сторону – лишь бы не заметил, не узнал. Она– грузная, оплывшая, обабившаяся – пусть лучше вспоминает ее красоткой, тонкой и звонкой! Повернулась в нему спиной, стала рыться в сумочке, да сумочка возьми и вывались из рук, из нее (естественно) первыми вынырнула пачка прокладок, потом шоколадка и фляжечка маленькая с коньячком. Ну! И голос знакомый, часто вспоминаемый темными одинокими ночами : «Вера, ты?».

Не убежишь же, все же и работа у нее серьезная, и он такой уже весь из себя политический деятель, не дети. Но еще чуть– чуть, и разревелась бы она от досады на себя, как девченка, сбросила бы туфли свои неудобные и бегом – на набережную, тут неподалеку, где с ним раньше гуляли влюбленные друг в друга и в свою будущую жизнь.

Подняла вещи Вера Аркадьевна тогда, положила в сумочку, выпрямилась, откинула волосы назад, приняла «лицо для клиента», как она это называла и по-деловому поздоровалась:

– Здравствуй, Павел, не ожидала тебя здесь увидеть.

И, торопясь, как бы он чего спрашивать не начал, или может наоборот о себе рассказывать, она быстро вежливо попрощалась и пошла к лифту. Закончив рабочие дела, пообедав в местном кафе, все еще сильно взволнованная встречей, она вышла из здания.

–Верка, иди сюда, – опять он. Стоит в стороне, курит, смотрит исподлобья. И челка, пусть с проседью, на глаза.

Подошла. Достала свои сигареты.

– Давно куришь?

– Давно, лет пять, наверное.

– А ведь какой противницей была, никогда говорила не закуришь. Да и пить говорила не станешь.

– Да, Павлик, жизнь такая. Работа. Дом.

– Семья? – продолжил он.

– Нет семьи. А ты?

– Есть. Жена, тройнята.

– Ничего себе! – в интонации у Веры Аркадьевны не было восхищения. Да ей неуютно стало, будто ночь пришла, а она опять в пустой квартире на кухне. Чай с коньяком, сигареты одна за другой, тупое блуждание по просторам Интернета. Бессмысленное – ни фильмов, ни книг. Соцсети она игнорировала напрочь. Неестественно ей это все казалось. Там люди общаются, а встретятся – поговорить не о чем.

– Да, Веруш, я многодетный папочка. Может – прогуляемся с тобой, вспомним прошлое, поболтаем?

– А что, папочке домой не пора?

– Не пора, Веруш, не пора, – грустно как– то это все прозвучало, но Вера Аркадьевна про себя решила – с женой в ссоре, видимо, хочет ее одиночеством воспользоваться, а потом как тогда обнять, поцеловать и попрощаться ласково навсегда.

Мелькнула мысль, что ну и пусть, проведу вечер как давно мечтала. Но гордость какая-то взыграла в ней – пусть толстая, пусть одинокая, но с женатым путаться, хоть вроде бы и с родным таким – два года они были не разлей вода – не годится для ее натуры.

Она помотала головой:

– Нет, Павел, не получится, дела у меня дома. Да и одиночество ведь разным бывает – кого тяготит, а кого ведь радует, понимаешь?

– Понимаю. Не берут или сама не идешь? – насмешка больно ударила ее в виски пульсирующей болью. Много, видимо, курила сегодня, давление поднялось.

– А тебе-то что? Домой иди, к тройнятам своим, – она подошла к краю проезжей части и подняла руку. Такси практически сразу радостно остановилось, ставя точку в разговоре. Вера, не оглядываясь, как могла грациозно залезла на первое сиденье «Волги», сказала водителю куда ехать и уже из окна помахала Павлу. Тот стоял злой, нахмуренный, в зубах сигарета. Не махнул ей.

Потом Вера Аркадьевна не раз вспоминала встречу, иногда ругала себя за гордость, взыгравшую в ней тогда, иногда считала, что правильно поступила. Но могла бы с родным когда-то мужиком провести время хотя бы в ресторане, или прогуливаясь. Поговорили бы, поставили все точки над и. Ну да ладно, дело прошлое. Но никого Вера так больше не полюбила. После того случая она решила махнуть рукой на все приличия и больше не отказывать себе ни в чем.

Один роман с клиентом, потом с коллегой, потом с парнем, который ремонтировал у нее проводку в квартире. Да мало ли было всего за эти пять лет. Отсутствием достатка материального Вера Аркадьевна не страдала, частенько ездила заграницу, куда душа желала, и куда подруга Анка отправит – у той свое турагентство было, самое раскрученное в их городе. В «заграницах» Вера Аркадьевна тоже не терялась, особо не жеманилась и не капризничала. Часики ее женские тикали беспощадно. Такой вот нездоровый, мягко сказать, образ жизни бег их – часиков– совсем ускорил. И в сорок лет из зеркала на Веру Аркадьевну строго посмотрела женщина лет сразу так и не определить скольки, может и хорошо одетая и неплохо ухоженная, но старая и больная. Да, как в мультике любимом, у нее то «лапы ломило, то хвост отваливался».

К врачам обращалась, но пока не находили чего– либо серьезного, советовали похудеть, не пить, не курить, ну как обычно, не нервничать. Голод, холод и покой, естественно. А как не нервничать, если тебе сорок, ты хочешь замуж и детей, а Мужчины всей ее жизни нет? Да она бы согласилась на мужчину от которого хотела бы иметь ребенка, пусть и воспитывала бы она его одна! А все какие-то попадались не те. Может просто тех нет? Вдруг Вселенная ее породила, а ее вторую половинку еще нет или уже он жил когда-то, до нее. Тоже вот так искал ее во всех, страдал, думал, не нашел и умер.

И вот подругу лучшую потеряла. Давно они с ней дружили. Со школы еще. Потом Анка замуж вышла, дети родились, а все равно они дружили. И Вера помогла Анке бизнес свой наладить, и с детьми оставалась, и даже как-то отпустила Анку с мужем на месяц на моря, а детки с ней были. И не устала она, а ей прямо за счастье было вставать пораньше – готовить им завтрак, будить их, собирать одного в школу, другую вести в детский сад. Она специально вела девочку за руку, хотя та и ходила уже в подготовительную группу, это чтобы хоть ненадолго почувствовать себя мамой.

А потом, когда праздновали Верины сорок лет в ресторане, Анка подарила ей путевку в Тайланд на неделю и сама хотела ехать с ней, но что-то там в агентстве произошло и путевка чтобы не пропала, полетел Валера – Анкин муж. Конечно другой номер и все такое. И полное Анкино доверие. Но то ли мужчин в Тайланде оказалось мало, то ли отель супер семейный был, но Валера незаметно как-то и для себя, да и для Веры оказался в Вериных объятиях.

Когда вернулись, Валера собрал вещи и переехал к Вере. Зачем не понятно. Спать не стали они вместе. Она в спальне, он в гостиной. Старый знакомый, друг можно сказать. Совесть его за Тайланд мучила, вот и не шел домой. Дети снились, жена.

Анка извелась вся, похудела, бизнес ее почти рухнул. Это друзья доброжелательно при встрече рассказывали нашей парочке, как же без таких друзей! А продолжалось совместное проживание это месяца три от силы. Потом, видимо, Валерка с женой как-то встретился, она его простила и он, не говоря Вере ни слова, съехал. Вернулся домой. А Вера осталась опять одна. Ждать? Чего? Или кого?

Из близких – родители, пожилые уже сами, отчаявшиеся увидеть внуков, беспокоящиеся за непутевую дочь. Росла всем на зависть – бойкая, здоровая, умная, вежливая. Что с девкой стало, недоумевали они. А когда она с Валерой стала жить, родители перестали с ней разговаривать; она раз в неделю звонила им, чтобы спросить как здоровье – трубку брал отец, говорил, что у них все в порядке, спрашивал как она сама и сразу прощался. Вера знала, что мама лежит с рукой на сердце сейчас, плачет. Она бы многое отдала, чтобы посидеть с ней рядом, подержать за руку.

Да, самой надо было с Валерой порвать, к Анке на коленях приползти, авось бы простила ее. Да, гадина она, Верка Басникова, гадина, как детям их в глаза смотреть, соседям как? Но что теперь делать? Частенько бывает – живем мы не думая, как не на себя жизнь примеряем. И стыдно потом, а покаяться гордыня тупая не велит, и еще хуже от угрызений совести. Кто –то привыкает потом к угрызениям, внимания на них не обращает и продолжает свой путь. А кого –то они поедом едят до тех пор, пока не исправит человек что напортил.

На той неделе, когда Валера съехал, она позвонила родителям и рассказала им об этом. Отец всегда громкую связь включал, и тут мама, услышав новость, подошла к телефону. Заплакала, позвала к себе с ночевкой (они жили в пригороде), уверяла, что все наладится, в церковь просила сходить, свечку Анке за здравие поставить, с поклоном сходить к ней. Вера обещала, но пока вот не собралась. Сама то она простила бы за такое? Подумалось ей, что Анку бы простила, сколько она ей помогла советами, присутствием своим, неунываемой своей душой, верой, что у Веры все наладится. «Да уж, Вера верит»,– ей самой понравилась эта игра слов.

И вот, сейчас сидит Вера Аркадьевна Басникова на скамейке в парке после работы, в подавленном душевном состоянии, с грузом вины на душе, с желудком, набитым перед выходом из кабинета рюмкой коньяка и упаковочкой масляных пирожных из соседней кондитерской. Недовольная своим внешним видом и своей жизнью уставшая женщина нотариус. И с сигаретой в зубах. В разорванной юбке (а до дома еще идти и идти).

И что-то произошло в ней.

Рвотный позыв заставит ее вскочить и забежать за скамейку, в кусты. Ее тошнило, почти не давало ей отдышаться. Прохожие шли мимо, ведь это был центральный парк и многие по пришествии весны любили после окончания трудового дня пройтись по молодым аллеям. Одна женщина узнала ее, подошла, предложила вызвать скорую, Вера в ответ отрицательно помахала свободной рукой. В другой она по-прежнему сжимала камушки.

Она даже не думала как выглядит. (Выглядела она, конечно, ужасно. Помада красная размазалась– рот был как у Джокера, волосы растрепаны – ведьма ведьмой, белые рюши блузки из-под пиджака все в коричневых пятнах от рвотных масс.) А в голове мысли – помираю, Боже не дай вот тут на дорожке как какой-нибудь потаскушке. А кто я, как не потаскушка, я исправлюсь, я выреву у Анки прощение, вымолю. Я стану лучше. Я буду всем помогать. И так далее.

Наконец желудок ее был почти чист, как у только что родившегося младенца. Воды с собой не было. Кое– как очистив лицо влажными салфетками, Вера присела вновь на скамейку. Обалдевшая от такой подставы со стороны своего организма, она посидела немного закрыв лицо руками, а потом посмотрела по сторонам в поисках тропинок, чтобы как-то незаметно добраться до дома. Тропинку заметила, а еще увидела девушку, которая давно уже так сидела на скамье, что была наискосок от Вериной. Неподвижные, немигающие зеленые глазищи запали Вере в голову. И пока Вера пробиралась домой через еще после зимы до конца не протоптанную тропинку, ей то тут, то там мерещились эти глазищи.

На самом деле они ей не мерещись, а преследовали ее до самого дома, да и в квартире пара ящеркиных глаз пристально следила за женщиной, пока та мылась, чистила зубы, переодевалась. Вера чувствовала себя очень неуютно, но списывала это на то, что с ней произошло в парке. Она решила, что отравилась пирожными, хотя это было впервые, всегда в той кондитерской продают свежее. Наверняка, во всем виноват возраст, да и неделя тяжелая, – с таким решением Вера пошла в гостиную, легла на диван, щелкнула пультом от телевизора, увидела длинноволосого ведущего в очочках и с чуть запинающимся торопящимся голосом, суетящегося на экране и – уснула.

Передачу эту, идущую каждый вечер на буднях, Вера любила. И иногда даже принимала чью – либо сторону и сопереживала героям. А сейчас приснилось ей, что она сама участвует в передаче. Вот справа на диванчик присел ведущий и спрашивает : «Вера Аркадьевна, расскажите как Вы все же решите поступить, отдадите самое дорогое в обмен на другое самое дорогое? Или же у Вас есть какой-то иной выход?» Вера чувствовала как раскрывает рот, но слова оттуда не идут, а слышится лишь подобие мычания. Но видимо ее поняли и началось обсуждение. Какие -то красивые ухоженные девушки и женщины, выглядящие будто их только что отфотошопили, говорили что-то, потом вставали обычные каких мы видим каждый день на улицах, в транспорте и магазинах и тоже что-то говорили. Вера посмотрела на ведущего, а это уже не ведущий сидит рядом с ней, а девушка с головой ящерицы, глаза зеленые, прищуренные, не поймешь какие – злые ли, добрые ли. На самой платье изумрудами искрится, а на шее на золотом шнурочке камушки знакомые – красный и белый, друг к другу прижимаются, и будто слезы из них капают.

Засмотрелась Вера на камушки и проснулась. Еще ночь, не утро даже. Пошла к раковине воды попить, к стакану на столешнице стоящему потянулась, а рука наткнулась на прохладную кожаную спинку. Ящерка! Вот она, видно ее, ночи то светлые сейчас! Рука дернулась от неожиданности, стакан завалился на металлический край раковины, раскололся и Вера зачем –то схватилась за него и порезалась. Кровь заструилась по пальцам, но Вера боли не почувствовала, она смотрела на ящерку, та нее, а рядом на столешнице лежали камни, надетые на золотой шнурок. Окровавленной рукой Вера взялась за них и повесила их себе на шею.

Не отрывая взгляд от ящерки, она тихонько сняла тапок с ноги, подняла руку, прицелилась, но вдруг пожалела животинку. Лишний грех на душу брать, кому ящерка плохо сделала, напугала ее, ну и что? Не сложно Вере спуститься и дать ящерке уйти домой. Так она и сделала, отнесла животное на улицу и выпустила под деревья. Ей даже показалось, что ящерка одобрительно головой покивала.

Пока Вера Аркадьевна в плаще, надетом прямо на пижаму, стояла у деревьев, ее из окна первого этажа разглядывала тетка Нонна, зуб имевшая на Веру по линии ее профессиональной принадлежности. Когда-то Нонна не хотела наследством делиться с детьми мужа, который скончался ровно через год после заключения брака, и просила Веру в этом ей помочь – оформить бумаги на нее, мол, дети то в столице, и не узнают ничего, а узнают, так она к тому времени все имущество, нажитое непосильным трудом дяди Якова распродаст и уедет в далекие края, пусть судятся, если захотят. Вере Аркадьевне, естественно, предлагалось взять часть с продажи имущества.