Договор с вампиром

Глава 11

ДНЕВНИК МЕРИ УИНДЕМ-ЦЕПЕШ

19 апреля (дополнение к предыдущей записи)

Боже милосердный! Он вторгся в нашу крепость! Он знает о каждом нашем шаге. А я даже не могу пойти и предостеречь мужа, который послушно дожидается появления нового чудовища. Подумать только: Влад в курсе всех наших замыслов!

Бедная Дуня, ставшая пешкой в когтях вампира. Она еще ничего не подозревает. Даже сейчас она ласково улыбается мне, наливая болеутоляющий чай. К счастью, ей не прочитать моих записей, больше похожих на каракули. Мне нужно торопиться, пока меня не накрыла новая волна боли. Боюсь, эта запись может оказаться последней. Я оставлю дневник там, где Аркадий сможет его найти и прочесть... если он сам переживет эту ночь.

Боли начались вскоре после того, как я сходила к Аркадию, который продолжает сидеть на полу в их фамильном склепе. Дуня дожидалась меня у двери. Мы направились к дому. Вдруг я почувствовала резкую боль. Я начала оседать и, чтобы не упасть, схватила Дуню за плечо.

Я нечаянно дернула ее за воротник платья. На шее горничной, чуть выше ключицы, я увидела две круглые красные отметины. В центре каждой из них белела точечка.

Я испытала нечто похожее на удар ледяным мечом. Я помню эту боль. Впервые я ощутила ее, когда погибли мои родители. Сравнение может показаться нелепым, поскольку Дуня жива, она дышит, двигается, разговаривает. Однако для меня она потеряна безвозвратно.

Увидев эти отметины, я жутко закричала. Дуня подумала, что у меня начались предродовые схватки. Мне захотелось опрометью броситься в лес, убежать куда угодно. Дуня пыталась меня поддержать, но я стала отпихивать ее руку. Впрочем, потом мне пришлось смириться, ибо сама бы я просто не добралась до детской.

Оказавшись там, я все еще противилась Дуниной помощи. Бедная девушка, наверное, подумала, что от боли у меня помутился разум. Она так заботливо, так преданно ухаживает за мной. Я смотрю на ее невинное, бесхитростное лицо, и мне не сдержать слез.

Чудовище! Гнусное чудовище! Я заставлю тебя заплатить за все, что ты сделал и с Дуней, и с Жужанной!

По Дуниным глазам я вижу: она даже не подозревает о перемене, происходящей с ней. Мой лучший, надежный друг превратился в опаснейшего врага. Как давно Влад сделал эту невинную девочку своим орудием? Может, в ту самую ночь, когда она спала в комнате Жужанны? А вдруг, подчиняясь его воле, Дуня является к нему ночью, когда мы спим, и обо всем рассказывает? Может, она с самого первого дня шпионила за нами?

Или это я обрекла Дуню, сказав Владу, что знаю о существовании договора? Неужели я так расплатилась с ней за ее преданность?

Я не могу себя заставить сказать ей правду – эта правда разорвет ей сердце. Дуня, моя милая, верная Дуня. Стригой выиграл. Теперь мы обе пропали...

Боль опять вернулась. Больше писать не могу. Боже, помоги нам!

Глава 12

ДНЕВНИК АРКАДИЯ ЦЕПЕША

21 апреля, час ночи (написано на отдельных листах)

Я сижу, прислушиваясь к крикам жены, и пишу предостережение ребенку, который рождается в эти минуты. Несколько дней подряд я не притрагивался к своему дневнику, и за это время я испытал столько горя и пережил такой ужас, что слова были бы бессильны передать мое состояние. Жужанна умерла, и ее похоронили в фамильном склепе. Я запомнил лишь миг ее смерти. Сестра умирала у меня на руках, а ее прекрасные глаза безотрывно глядели на дядю.

Я смутно помню, что было после кончины Жужанны. Ибо сначала смерть отца, затем исчезновение и гибель Джеффриса и, наконец, смерть сестры – все эти события медленно и неумолимо сокрушали мою волю. И когда когти чужой воли опять вопьются в мой мозг (так уже было три дня назад; я сидел в этой же комнате), они больше не ослабят своей хватки.

Но то, что случилось нынешней ночью, по своей чудовищности превосходит все ужасы минувших дней. Увиденное сегодня потрясло меня до самых глубин моего существа, однако благодаря этому я прорвался сквозь завесу безумия и теперь нахожусь в здравом уме.

Да, я нахожусь в здравом уме. И еще: впервые в жизни я перестал быть марионеткой.

Теперь опишу то, что помню хорошо. Как я уже отмечал, события, происходившие после смерти сестры, почти полностью изгладились из моей памяти. Помню лишь, что я три ночи подряд не спал, ничего не ел и находился возле гроба Жужи. Но воспоминания об этом очень и очень смутные.

В день похорон Жужанны, уже ближе к вечеру, ко мне в склеп приходила Мери. Ее визит я запомнил в основном из-за чувств, которые он у меня тогда вызвал, но главное случилось потом.

Помню, я сидел на холодном мраморном полу, рядом с закрытым гробом сестры, прислонившись спиной к стене, которая была лишь немногим теплее пола. Мои локти упирались в колени, а в руках я сжимал револьвер. Мое сознание находилось где-то посередине между сном и бодрствованием. В таком состоянии сны легко проникают в реальность.

В склепе, где я сидел уже несколько часов, не было окон. Массивную каменную входную дверь я оставил открытой, чтобы лучше слышать и видеть того, кто посмеет вторгнуться сюда. Сразу за ней располагались ниши с самыми ранними захоронениями. Оттуда узкий коридор вел в обширное помещение, где хоронили скончавшихся в последние десятилетия. Здесь же находились ниши, в которых стояли гробы с останками моих близких. От двери сюда пробивался лишь узенький лучик солнечного света и исчезал в сумраке ниши, где отныне покоилась моя сестра. Однако мои глаза привыкли к скудному освещению, и потускневший лучик безошибочно свидетельствовал о приближении вечера.

И тогда я увидел сон наяву. Будто бы мои отец, мать и Стефан, не затронутые тлением, лежат на крышках своих гробов. Потом они медленно, с особой молчаливой торжественностью умерших сели, открыли глаза и с искренним участием посмотрели на меня.

Самое поразительное – я ясно увидел свою мать, которую знал лишь по рассказам отца. Она умерла, произведя меня на свет. К счастью, у отца имелся небольшой портрет матери, написанный за несколько лет до их женитьбы. Судя по портрету, у нее были светлые волосы. Сейчас, видя мать сидящей на крышке гроба, я поразился ее сходству с Мери. Правда, мать была крупнее – выше ростом, шире в плечах и с более развитой грудью. Лицо ее также было шире, и на нем особенно выделялся тяжелый волевой подбородок. Главное же сходство, пожалуй, заключалось в выражении глаз.

На матери было белое шелковое платье с низким вырезом, пышными короткими рукавами и широкой голубой лентой, приподнимающей грудь и подчеркивающей ее очертания. Эти слишком нескромные наряды времен ампира[35]вышли из моды более двадцати лет назад. Чтобы платья плотнее облегали фигуру, женщины специально смачивали их водой, перед тем как надеть. Длинные золотистые вьющиеся волосы матери были стянуты на затылке еще одной голубой лентой и оттуда свободно ниспадали на спину, как у девочки-подростка.

Мать показалась мне совсем юной, даже моложе, чем Мери. Ее карие глаза нежно и заботливо глядели на меня. Потом она улыбнулась, и все горести минувших дней, все мое безумие куда-то исчезли.

Рядом с матерью сидел отец – молодой, сильный и пока еще не сломленный горем. Последним поднялся Стефан – худенький, улыбчивый малыш. В его сияющих глазах я увидел любовь и нежность, которых не было, да и не могло быть, в глазах мороя, заманившего меня в лес. Я сразу понял, что тот Стефан был не кем иным, как злобным самозванцем.

Я смотрел на своих близких и вдруг ощутил знакомую боль, сдавившую мне виски. Вскрикнув, я обхватил голову руками. Как ни странно, образы моих родных не исчезли. Все трое сочувственно и ободряюще мне улыбались. Лоб и спина взмокли от пота, но в присутствии родителей и брата я не испытывал прежнего страха. Боль также несколько поутихла. Нет, она не оставила меня совсем, но теперь ее можно было терпеть, и я вновь открыл глаза.

Призрак Стефана всегда вызывал во мне внутренний трепет, даже дрожь. Сейчас же, глядя на своих близких, я был совершенно спокоен. Они дарили мне такую любовь, такую заботу, что я зарыдал, исполненный удивления и благодарности.

За неполные три недели, проведенные в родных местах, я видел слишком мало добра и чересчур много зла. Появление своих близких я счел добрым предзнаменованием. Я понял: добро победит гнусное зло, наполнившее лес десятками черепов, это зло будет повержено и справедливость восторжествует. И еще я почувствовал (даже сейчас мне трудно писать об этом – слезы подступают к горлу), что, хотя мои родители и брат покинули мир живых, они пришли сейчас ко мне, чтобы сделать меня сильнее. Я слышал мысленный призыв матери – она говорила, что любовь побеждает любое отчаяние и что мое горе и замешательство рассеются, если только я прислушаюсь к голосу сердца.

Я верю ее словам, верю всем своим существом. Если в мире существует абсолютное Зло, в нем обязательно должно существовать и абсолютное Добро (любовь моих умерших близких – наглядное тому подтверждение), и это Добро способно разорвать отвратительные узы, поработившие мое сознание.

У меня хлынули слезы радости. Я был полностью во власти этого удивительного откровения и не сразу обратил внимание на шаги, раздавшиеся у входа в склеп. Но даже услышав их, я побоялся осквернить светлую любовь моих близких и не поднял оружия.

Я услышал голос жены (испуганный и в то же время решительный). Это был еще один знак. Горе, растерянность и замешательство едва не сломили меня, но наша с Мери взаимная любовь способна разрушить власть вампира и спасти нашего ребенка.

Полный радостных надежд, я положил револьвер возле гроба Жужанны, встал и на затекших, негнущихся ногах сделал шаг навстречу Мери.

У меня тут же закружилась голова и подкосились ослабевшие ноги. Я снова опустился на пол. К этому времени Мери почти дошла до ниши. Луч солнца осветил ее лицо и блестящие от слез глаза.

– Аркадий, где ты? – спросила Мери.

Ее глаза не привыкли к темноте. Она не видела меня, хотя я находился совсем рядом, на расстоянии фута. Солнечный луч скользнул по ее груди, высветив золотое распятие. В руках Мери держала хрустальный графин.

– Я здесь, – ответил я, дожидаясь, пока она разглядит меня среди теней.

Должно быть, ее напугал мой слабый и непередаваемо грустный голос.

– Аркадий, милый мой, – прошептала Мери.

В этих словах было столько сострадания, что меня захлестнула волна любви и нежности к своей жене. Внушительный живот затруднял ее движения. Мери с трудом нагнулась, поставив графин на пол, затем попыталась сесть. Я кое-как помог ей.

Образы моих близких к этому времени исчезли (зато ужасная боль в голове осталась). Нас с Мери окружали лишь молчаливые мраморные плиты, но я по-прежнему ощущал любовь родителей и брата. Чтобы утешить Мери, я крепко обнял ее.

Она беззвучно плакала, ее горячие слезы капали мне на шею. Потом Мери взглянула на меня. Голос ее был спокойным, но не менее изможденным, чем мой.

– Я очень тревожусь за тебя. Если так будет продолжаться, ты заболеешь. Прошу тебя, пойдем домой.

И опять боль железным обручем стянула мне голову, и я застонал. Думая, что я упрямлюсь и не желаю уходить отсюда, Мери бросила на меня сердитый взгляд, но даже в нем было больше тревоги, нежели гнева. При всей моей любви к жене (я был бы готов пожертвовать жизнью ради ее счастья, и это не просто слова), я тем не менее не мог откликнуться на ее просьбу. Почему? Тогда я был уверен, что меня не пускает горе и страх того, что крестьяне надругаются над телом Жужанны. Я думал: если с телом сестры что-то случится, я себе этого не прощу. Но нет, на самом деле я оставался в склепе не по своей воле. Некая внешняя сила заставляла меня сидеть здесь, она острыми невидимыми когтями впивалась мне в мозг, не позволяя уйти.

Сейчас я это понимаю, но тогда я не мог даже вообразить, что моим разумом управляют извне. Я погладил золотистые волосы Мери и тихо ответил ей:

– Дорогая, я не могу уйти. Но если хочешь, оставайся со мной. Здесь тебе ничто не угрожает.

– У тебя два дня не было во рту ни крошки пищи и ни капли воды.

– Илона что-то приносила мне в гостиную, – пробормотал я.

Когда это было? Вчера? Позавчера? Я потерял счет дням. Голода я не чувствовал, но пить мне очень хотелось, и я с жадностью посмотрел на принесенный Мери графин.

Она прочла мои мысли. Наклонившись к графину, Мери сняла надетый на пробку стакан и наполнила его.

– Я же знала, что тебе захочется пить, – ласково, точно маленькому упрямому мальчишке, сказала она. – Я принесла чай со сливовицей. Он, наверное, еще теплый. Пей, тебе надо согреться.

Запах крепкого чая вместе с густым ароматом сливовицы приятно щекотал мне ноздри, а звук наполняемого стакана услаждал мой слух. Только теперь я почувствовал болезненную сухость в горле. Рот мой словно набили ватой. Мне было больно даже просто шевелить языком. Я схватил стакан и несколькими глотками осушил его, пролив немного на заросший щетиной подбородок.

– Налить еще? – спросила Мери и, не дожидаясь моего ответа, снова наполнила стакан.

Я с той же жадностью начал пить, однако после второго глотка остановился. Инстинкт подсказал мне: что-то здесь не так. Я поболтал напиток в стакане, принюхался и пристально взглянул на Мери.

Мери. Моя любящая жена. Мой коварный Иуда.

Я проглотил чай, потом провел языком по небу, пытаясь на вкус определить, не подмешано ли чего в этот ароматный напиток. Я ощутил вкус чая, каких-то трав, аромат сливовицы. Но там было что-то еще. Я улавливал совсем слабый, но очень знакомый вкус.

Опийная горечь лауданума!

Я уже был готов обрушить на Мери град упреков. Мне хотелось вдребезги разбить проклятый стакан. Потом я вспомнил недавнее видение. Неужели я решусь оскорбить память близких и их любовь ко мне? Мне стало стыдно. Мери – не злодейка. Пусть она заблуждается, но она любит меня и, как может, пытается уберечь. И потом, она не знает истинной причины, почему я с таким упорством сижу возле гроба Жужанны.

Я поставил недопитый стакан на пол и печально вздохнул:

– Ты меня предала.

Лучик солнца на полу из желто-оранжевого стал красноватым. Он не касался лица Мери, но я и так видел ее решительно развернутые плечи, дерзко поднятый подбородок и горящие глаза.

– Можешь называть это предательством, но я поступила так из любви к тебе. Я хочу спасти тебя и нашего ребенка. Аркадий, прошу тебя, уйдем отсюда.

Слезы застилали мне глаза.

– Не могу, – всхлипнув, сказал я. – Ну как ты не понимаешь?

Мери с трудом поднялась на ноги. В ее голосе помимо решимости я уловил безмерную усталость.

– Нет, я понимаю. Очень хорошо понимаю. Он управляет тобой. Но это скоро кончится.

Больше она не произнесла ни слова и пошла навстречу догорающему закатному солнцу. Мери уходила с видом победительницы. Я разгадал ее нехитрый замысел: дождаться, пока лауданум окутает меня сном, а потом снова сюда вернуться.

После ее ухода я дал волю безудержной ярости. Она так уверена в своих замыслах, что даже не стала скрывать их от меня! Опоить меня лауданумом и силой вытащить отсюда. Наверняка она подговорила кого-то из слуг. А что будет с телом бедной Жужи?

Я встал, схватил графин и не глядя швырнул в темноту склепа, а вслед за ним и стакан. Зазвенели осколки. Я опустился на колени и уперся лбом в холодный мрамор пола. Меня раздирали противоречивые эмоции: с одной стороны, я искренне любил Мери, но с другой – ненавидел ее за трюк с лауданумом.

Пока я стоял в этой нелепой позе, солнце село. Недолгие сумерки сменились кромешным мраком. Лауданум окутал серой пеленой мой разум и притупил чувства. Я изо всех сил старался не заснуть и напрягал слух, стараясь различить звуки, которые доносились извне. Я не сомневался, что теперь, когда стемнело, злоумышленник не замедлит появиться.

Я вновь оказался на границе бодрствования и сна. Я стоял на коленях лицом вниз, упираясь ладонями в пол. И опять невидимые когти вонзились мне в мозг, но на этот раз я не стал сопротивляться, а покорился нахлынувшей боли.

Темнота вокруг меня заполнилась странным мерцанием. Подняв голову, я увидел зеленые дядины глаза. Они пылали, как два изумрудных факела. Я не видел ни его лица, ни фигуры – только глаза. В мозгу отчетливо звучали его слова:

"Держись, Аркадий. Потерпи, осталось совсем немного".

Его голос был приятным, убаюкивающим, и вскоре я успокоился. Вопреки дядиному призыву, я провалился в сон. Сколько я проспал – не знаю. Меня разбудил желтоватый свет фонаря, мелькнувший в дверном проеме, и гулкие шаги. Не успел я прогнать остатки сна, как послышалось волчье рычанье и истошные человеческие вопли.

Я нащупал револьвер, вскочил и бросился на шум.

Возле открытой двери склепа валялся опрокинутый фонарь. Масло из него вытекло и загорелось. Огненная лужица освещала лежащего на спине крестьянина. Он отчаянно молотил руками, стараясь загородиться от волка, который все ближе подбирался к его горлу. Силы были неравными; зверь трепал свою жертву, точно пес пойманную крысу.

Я вскинул револьвер, приготовившись выстрелить, но рука моя была нетвердой – сказались утомление и доза лауданума. Волк и крестьянин мелькали передо мной с такой быстротой, что я боялся вместо зверя попасть в человека.

Борьба продолжалась недолго. Из горла жертвы вырвался предсмертный хрип. Руки крестьянина безжизненно упали на пол. Волк вцепился ему в горло и сомкнул челюсти. Не помню, слышал ли я хруст сломанных позвонков. Оторвав тело крестьянина от пола, волк поднял его на целый фут, сильно встряхнул и разжал зубы.

Словно удовлетворенный содеянным, волк неспешно оглядел свою жертву. Падая, крестьянин ударился головой о мраморный пол. Его голова треснула, как спелый орех. Пол и стены густо покрылись темно-красными брызгами.

Я вскрикнул, узнав в убитом старого садовника Иона. Его седые усы пропитались кровью, в мертвых глазах застыл ужас, а изо рта и разодранного горла ползла кровавая пена.

Желтые глаза зверя обратились на меня. Волк негромко зарычал. Я вскинул револьвер, приготовившись выстрелить. К моему удивлению, зверь бросился не на меня, а прочь из склепа и исчез в темноте. Я не побежал за ним вдогонку. Присев на корточки перед мертвым Ионом, я только сейчас заметил валявшийся неподалеку полотняный мешок, запачканный кровью.

Я развязал тесемки и извлек оттуда молоток, пилу, кол и головки чеснока. Вид этих предметов пробудил во мне дикую, слепую ярость. Ион погиб страшной смертью, но в тот момент я не испытывал никакой жалости к старику. Мне казалось, сама судьба покарала его. Я схватил мешок и швырнул в лужицу горящего масла, потом, один за другим, отправил туда же орудия несостоявшегося злодеяния. Огонь совершенно не повредил металлическую пилу, да и рукоятка молотка лишь слегка почернела. Зато чеснок сгорел дотла, наполнив воздух едким дымом, от которого у меня защипало глаза. Я с наслаждением смотрел, как чернеет и превращается в головешку кол.

Когда импровизированный костер догорел и погас, я засунул револьвер за пояс и, пошатываясь от дыма и лауданума, побрел внутрь склепа Я едва успел войти в узкий коридор, как вдруг в дальнем конце что-то вспыхнуло. Поначалу эта белая вспышка испугала меня, но затем я успокоился. Мне показалось, будто кто-то зажег маленький огарок свечи, который в любой момент мог погаснуть. Волкам свет ни к чему, значит, там находился человек. Скорее всего, Мери, которая вернулась, когда я спал, и притаилась в углу.

Я окликнул ее.

Ответом мне был тихий вздох, почти стон. Голос, несомненно, принадлежал женщине, но мне послышалось в нем что-то звериное. И с этим звуком – не знаю, почему именно с ним, но с этим звуком развеялись все мои сомнения и исчезло всякое замешательство. Страх не исчез, наоборот, он стал еще сильнее и глубже, чем прежде. Горестные переживания тоже никуда не делись. В этот момент я был похож на слепца, который годами жил, не подозревая о своей слепоте, и неожиданно обрел зрение. Я вдруг стал... самим собой. Не было больше когтей, терзавших мой мозг. Не было чужой воли, управлявшей моим разумом едва ли не с раннего детства.

Свет разрастался. Со стороны ниши ко мне шла Жужанна.

Она была похожа на прекрасного ангела, окруженного лучезарным сиянием. Ее кожа светилась. Приглядевшись, я понял, что ошибся: светилась не кожа Жужанны. То было внутреннее сияние! Думаю, любой мужчина безрассудным мотыльком устремился бы на этот свет, зачарованный полными алыми губами и сверкающими ослепительно белыми зубами Жужанны. А ее восхитительные глаза, сохранившие свой цвет! Но теперь они стали еще прекраснее благодаря танцевавшим в глубине золотистым искоркам. Единственный недостаток – они ничего не выражали, напоминая глаза младенца, впервые увидевшего окружающий мир. Жужанна меня не узнала. Я понял это не сразу, продолжая любоваться ее блестящими, с синеватым отливом волосами, которые черными волнами ниспадали до пояса. К тому же погребальные одежды не скрывали, а скорее подчеркивали, насколько совершенным было ее тело. Из плоской, угловатой дурнушки моя сестра превратилась в соблазнительную красавицу.

Мой восторг, о котором я так долго и подробно пишу, длился не более секунды. В первый момент мне захотелось броситься к Жужанне, обнять ее, поцеловать в алые губы и заплакать от радости: она воскресла! Но теперь мой разум был по-настоящему моим, и мысли обрели предельную ясность. Наверное, я пережил то, что называют озарением. Мне разом открылась ужасающая правда относительно Влада и моей несчастной умершей сестры. Ликование сменилось ужасом.

А я-то думал, будто хорошо знаю, что такое страх! То, что я называл страхом, было подобно мелкому пруду в сравнении с безбрежным океаном, который бушует вокруг меня сейчас.

Я бросился бежать, словно сам дьявол гнался за мной по пятам. Я мчался по крутому холму к дому, а в мозгу вспыхивали ошеломляющие мысли... Мой дядя – стригой, и все легенды о нем – не вымысел невежественных крестьян... В. управлял мной, как марионеткой. Это он был "призраком" моего брата. Он повелевал волками, которых заставлял убивать каждого, кто случайно или намеренно попадал в запретную часть леса. Но волки странным образом пощадили меня. Это тоже служило определенной цели В. – заставить меня поверить в собственное безумие.

Мне вспомнились строки из письма Раду... Значит, я – игрушка в руках В., и он до поры до времени забавлялся моим неведением. Представляю, как ему было смешно, когда я пришел рассказать об исчезновении Джеффриса и странном поведении Ласло!

Продолжая свою садистскую игру, В. отправил меня сначала в лес, потом в Бистриц и, наконец, на самый край пропасти, чтобы столкнуть в безумие... Но зачем? Ради какой цели? Неужели ради одного этого вечера, чтобы я стерег Жужу, пока она не встанет из гроба? Или он намеревался сломить мою волю и сделать сообщником в убийствах и поставщиком новых жертв?

Но ведь В. не нуждается ни в чьей помощи. Может, ему доставляет извращенное удовольствие издеваться надо мной? Нет, здесь наверняка есть еще какая-то причина, ибо он слишком хитер и расчетлив. Тогда непонятно другое: зачем он вдруг выпустил меня из когтей своей воли? Почему сейчас я мыслю и чувствую самостоятельно, не ощущая его вмешательства?

Я побежал на конюшню и запряг лошадей в коляску, оставалось лишь подняться к Мери и вместе с ней без промедления покинуть этот рассадник зла. Я хотел подогнать коляску к дверям дома, но не успел забраться на козлы, как услышал отчаянный крик:

– Домнуле! Домнуле!

Из темноты выскочила горничная Дуня. Она отчаянно размахивала руками. Ее платок сбился набок, лицо было красным и мокрым от слез.

– Домнуле, скорее! – крикнула она, задыхаясь от быстрого бега. Слезы мешали ей говорить. – Скоро роды, а он ее забрал! Он ее забрал!

Я застыл на месте, поскольку сразу же понял, о ком речь, но не мог, не хотел верить. Схватив Дуню за плечи, я хорошенько встряхнул ее и спросил:

– Кого забрал? Мери? Кто это сделал?

– Влад! – выкрикнула она.

– Куда?

– В замок!

Я прыгнул в коляску и схватил поводья. Дуня запричитала:

– Не оставляйте меня здесь! Прошу вас, возьмите меня с собой!

– Тебе лучше в доме, – возразил я и тронул лошадей.

Однако Дуня ухватилась за борт двинувшейся коляски и прыгнула внутрь. Решимость этой девчонки меня просто растрогала.