Договор с вампиром

Губы, подбородок, даже шея сестры были перепачканы ярко-красной кровью. Кровь струилась и из двух маленьких ранок на шее немки. Один алый ручеек стекал по ее груди прямо в подставленную руку соблазнительницы, другой, пока сестра не подняла голову, пропадал у нее в волосах.

Восставшая из гроба Жужа смотрела на меня горящими глазами. В них не было ничего, кроме животного голода, а взгляд полыхал свирепостью львицы, кровавому пиршеству которой осмелились помешать. Сестра не узнала меня; ни на лице, ни в глазах не мелькнуло даже проблеска каких-то человеческих чувств. Должно быть, она сочла меня вполне безвредным и потому сразу же вернулась к своей жертве. Блеснули острые зубы; я видел, как они вонзились в шею немки и углубили ранки. Фрау Мюллер отчаянно завопила и забилась в руках сестры, но Жужанна уже приникла губами к ранкам и начала сосать кровь.

Фрау Мюллер мгновенно затихла.

Первой моей мыслью было броситься спасать эту живую куклу. С прежней Жужанной я легко бы справился. Но я уже прочувствовал на себе силу вампира и потому решил вернуться в зал и отыскать оброненный револьвер. Меня остановила чья-то рука, опустившаяся на плечо.

– Аркадий, не мешай ей.

Я оглянулся. Рядом стоял В. – уже не карающий ангел, а совершенно обыкновенный живой человек, говоривший со мной отцовским голосом и глядевший на меня отцовскими глазами. В правой руке он держал отцовский кольт.

Не раздумывая, я вырвал у него оружие и бросился к сестре. Жужанна продолжала свое страшное пиршество, обняв жертву обеими руками. Я подбежал сзади и приставил холодное дуло револьвера к шее сестры так, чтобы выстрел не задел немку.

– Жужа, умоляю тебя, прекрати!

Жужанна продолжала пить кровь своей жертвы.

Она лишь негромко зарычала и чуть приоткрыла глаза. В них я увидел чувственное наслаждение, звериную сытость и надменное отсутствие страха.

– Ради всего святого, остановись! – закричал я, хотя прекрасно знал, что все мои просьбы напрасны.

Я сомневался, что револьвер окажется действенным оружием против вампирши, но все-таки нажал курок... Раздался выстрел. Отдача отбросила мою руку назад, от едкого порохового дыма у меня защипало в горле и в носу, глаза начали слезиться.

Жужанна пошатнулась. Прекрасное лицо исказилось от ярости, однако ее руки по-прежнему крепко держали жертву. Дым рассеялся. В шее сестры зияло черное отверстие, оставленное пулей, и из него хлестала ярко-красная, горячая кровь. Не ее кровь, а несчастной немки.

Я думал, что Жужанна ослабеет и упадет, но мои надежды не оправдались. Рана почти сразу перестала кровоточить и... начала затягиваться. За считанные секунды от отвратительной дыры не осталось даже воспоминания, если не считать маленького пятнышка пороховой гари. Жужанна опять приникла к шее фрау Мюллер и возобновила прерванную трапезу.

Я бросился к сестре и попытался силой оттащить ее от жертвы, в глубине души понимая, что и это делаю больше для успокоения совести. Всю жизнь я знал Жужанну хрупкой, болезненной девочкой. Она с трудом передвигалась по дому, а лестницы были для нее сущим проклятием. Помнится, когда мы с Мери приехали сюда, Жужанна едва сумела спуститься к нам с крыльца. И вот эта слабая Жужанна, одной рукой удерживая свою жертву, другой ударила меня.

Легким движением она отшвырнула меня к стене. Выпавший револьвер покатился по полу, но сам я все же сумел устоять на ногах. Привалившись к стене, я тихо застонал. Не от боли, а от своего полного бессилия.

Я был не в состоянии спасти жизнь молодой немке. Мне оставалось лишь смотреть, молча роняя слезы, как Жужанна высасывала из нее жизнь. Приближающаяся смерть фрау Мюллер еще больше взбудоражила мою сестру. Она пила кровь, громко и жадно чавкая. Так продолжалось, пока жертва не испустила протяжный стон и не обмякла. Жужанна подхватила ее на руки, словно новорожденного младенца, и торопливо стала всасывать в себя остатки крови. Наконец фрау Мюллер испустила громкий предсмертный хрип и затихла.

В., с молчаливым одобрением следивший за этой отвратительной сценой, подошел к Жужанне и отобрал у нее тело немки.

– Довольно! Ты уже насытилась. Избыток тебе только повредит, особенно теперь, когда она мертва.

Лоб Жужанны покрывали капельки пота. С губ капала кровь. Она не стала перечить. Лениво, будто сытый зверь, который собирается после трапезы вздремнуть где-нибудь на солнышке, Жужанна опустилась на холодный пол перед алтарем и закрыла глаза.

Держа на руках бездыханное молочно-белое тело немки, В. повернулся ко мне и приказал:

– Идем.

– Где моя жена? – спросил я, с ужасом думая, что ее может постичь участь бедной фрау Мюллер. – Что вы сделали с Мери?

– Идем, – повторил В., и по его тону я понял, что должен повиноваться, иначе Мери мне больше не видать.

Он направился к двери. Подобрав отцовский револьвер, я двинулся следом. Мы прошли мимо смердящего трупа, который еще совсем недавно был живым человеком по имени Ласло, и остановились у единственного в "тронном зале" стола, а затем В. опустил тело фрау Мюллер рядом с телом ее мужа.

И выжидающе посмотрел на меня.

– Где моя жена? Где Мери? Немедленно говорите, что вы с ней сделали? – выкрикнул я, размахивая совершенно бесполезным револьвером.

Улыбка тронула его губы. Протянув руку, В. играючи вырвал у меня револьвер, однако оружие на меня наводить не стал.

– Похоже, ты пришел в себя.

– Где моя жена?

– Я же говорил тебе: ребенок должен родиться здесь, в замке. У твоей жены начались схватки, но все идет, как нужно. С нею Дуня, так что можешь не волноваться.

– Дуня?

Я хотел крикнуть: "Дуня сидит в коляске и дожидается нас!" – но вовремя сдержался. В. довольно ухмылялся. Значит, и я, и эта девчонка-горничная оказались игрушками в его руках?

Ухмылка в его глазах погасла. В. понизил голос до торжественного шепота, будто собирался поведать мне величайшие тайны:

– О твоей жене мы поговорим потом. А сначала... Сегодня ты узнал обо мне правду. Да, Аркадий, я таков. Прими это и не бойся нас.

– Я никогда не приму подобную жестокость, – прошептал я в ответ.

Я склонился над мертвыми супругами, но закрыл глаза, не в силах смотреть на их обескровленные тела.

– Подобная жестокость присуща самой природе, – заявил В. – Мы – хищники. Мы боремся за выживание. Кто решится обвинять хищников в том, что они такие? Ястребы убивают свою добычу, и львы тоже. Разве кто-то называет это грехом, а их – убийцами?

– Ястребы не истязают своих сородичей и не истребляют себе подобных, – дрожащим от негодования голосом возразил я. – И львам не свойственно убивать львов. Только люди способны убивать других людей и придумывать этому разные оправдания.

– Аркадий, мы уже не люди, – негромко ответил мне В.

И это было правдой. Я отвернулся от стола, чтобы не видеть несчастных жертв жуткого двойного убийства.

Голос В. вновь зазвучал величественно и торжественно:

– Ты помнишь ритуал, связавший нас с тобою двадцать лет назад? Помнишь, что я тогда сказал о договоре?

– Помню.

Я с тоской глядел в пол и видел отцовские глаза, в которых застыло безграничное горе.

– Совершив ритуал, двадцать лет назад я забрал твою волю в качестве гарантии твоего возвращения. Таковы условия договора. Ты должен помогать нам добывать пищу. Во имя блага нашей семьи и нашей деревни ты должен препятствовать появлению новых стригоев. За это я никогда не причиню вреда ни тебе, ни твоим близким, но буду всячески заботиться о них и следить, чтобы ни ты, ни они ни в чем не нуждались.

– Но вы уже нарушили договор! Вы причинили зло Жуже!

В. величественно поднял голову.

– Я подарил ей жизнь, о которой она не смела и мечтать. Из любви к ней я сделал ее стригоицей, дабы она смогла разделить со мною счастье. Я полностью взял на себя заботу о ней. Но сейчас речь о тебе. Ты согласен помогать нам?

Сказав это, он поднял револьвер. Мне вдруг подумалось, что он выстрелит в меня, но вместо этого В. взял револьвер за дуло и всунул оружие мне в руку. Мои пальцы обхватили рукоятку кольта. Я непонимающе глядел на В.

– Я возвращаю тебе свободную волю, Аркадий. Зная, кто я и что от тебя требуется, ты должен сам решить, принимать мою любовь или же отвергнуть ее.

В. помолчал, разглядывая трупы немцев, и вдруг спросил:

– Ты слышал крестьянские россказни про то, как помешать появлению новых стригоев?

Я тоже взглянул на двоих ни в чем не повинных людей, нашедших свой конец в трансильванской глуши, и прошептал:

– Не только слышал, но и видел. Они надругались над телом отца.

В. кивнул и перевел взгляд на мясницкую колоду, словно любуясь лежащими там орудиями убийства. Среди ножей и тесаков я увидел молоток и несколько коротких кольев. Мне сразу стало ясно, какой помощи ждет от меня В., и я закричал:

– Нет! Не могу!

Если бы у меня был хоть ничтожный шанс расправиться с этим чудовищем, я бы, не задумываясь, воспользовался им, не гнушаясь никаким оружием из имеющегося арсенала. Но шанса не было ни одного, даже самого призрачного.

В. глядел на меня спокойно, жестко и даже с некоторой скукой, как будто речь шла об обыденных делах, которыми я из-за своего упрямства не желаю заниматься.

– Твоему отцу это тоже было невыносимо, и он перепоручил сей труд Ласло. У того, как ты видел, имелись свои, весьма личные, отношения с мертвецами. Ты тоже можешь найти себе подручного. Мне все равно, кто будет исполнителем. Но сейчас, кроме тебя, просто некому, а закончить надо быстро. Мне бы это, конечно, не составило труда, но по понятным тебе причинам я не могу. Давай, Аркадий. Ты должен это сделать.

– Нет!

Я повернулся и бросился вон. По залу пронесся порыв ветра. Дверь захлопнулась перед самым моим носом. Я слышал, как со стороны гостиной скрипнул засов. За спиной у меня послышался голос В.:

– Если ты этого не сделаешь, они превратятся в новых стригоев. Учти, в отличие от нас с Жужанной, их не будет сдерживать договор. Они причинят вред кому угодно. Например, твоей жене. Или вашему ребенку, который вот-вот должен родиться.

– А если я откажусь играть уготованную мне роль? Вы говорили, что у меня есть свобода воли и я могу решать сам. Но какая же это свобода воли, если вы откровенно шантажируете меня?

Лицо В. было бесстрастным, как гипсовый слепок.

– Ты свободен. Но и я, как всякий хищник, свободен наилучшим образом заботиться о своем пропитании. Ты забыл, что я – воевода и не церемонюсь с теми, кто меня предает?

– Это вы убили Стефана, – тихо сказал я, чувствуя, как страх отступает под напором закипающей внутри ненависти. – И мою мать убили тоже вы...

Я вспомнил о собаке-полукровке, загрызшей Стефана... о волке, погубившем Раду... о другом волке, который едва не впрыгнул в спальню и не убил Мери... У меня затряслись колени, и, чтобы не упасть, мне пришлось ухватиться за край стола.

Выражение лица В. ничуть не изменилось, и его голос по-прежнему оставался бесстрастным:

– Поверь, мне было невыразимо тяжело это делать. Но твой отец иногда выказывал чрезмерное упрямство. Он не пожелал мне подчиниться, и чем это кончилось? Трагедиями в его семье.

Взяв с мясницкой колоды молоток и кол, В. подал их мне.

– Теперь этот выбор встал перед тобой. Аркадий, неужели тебе недостает силы духа? Неужели ты не способен пожертвовать какими-то книжными принципами ради блага своей семьи? Ради блага всей деревни?

– Вы угрожаете моим жене и ребенку? – шепотом спросил я.

Колосажатель едва заметно улыбнулся.

– Угрожаю, Аркадий. Какой смысл угрожать тебе самому? Твоя голова набита романтическими бреднями о героизме и самопожертвовании.

Я смотрел в его изумрудные глаза, сознавая, что совершенно свободен от их гипнотического воздействия. Колосажатель сказал сейчас правду, и мой разум действительно принадлежал сейчас только мне.

Я только не понимал, на что жертве шантажа свобода воли? Вероятно, у В. существовали какие-то свои, извращенные представления о чести.

– Если я соглашусь, вы отведете меня к Мери? Вы поклянетесь, что не причините зла ни ей, ни ребенку?

В. церемонно кивнул.

– Пока ты верен условиям договора, я верен своим обещаниям.

Я принял его правила игры исключительно ради Мери. И в то же время я понимал опасность появления новых стригоев. Я не сумел спасти чету Мюллеров, даже не успевших насладиться своим медовым месяцем. Теперь я хотя бы уберегу их от участи, худшей, нежели смерть.

Я взял молоток и кол. В. перевернул тело герра Мюллера лицом вверх. Остекленевшие, безжизненные глаза немца уставились в темный потолок. Вампир внимательно следил за мной. Его глаза полыхали злобным торжеством.

Трясущимися руками я упер острие кола в грудь покойника, выбрав место чуть выше сердца. Затем я замахнулся молотком и одним сильным, звонким ударом вогнал кол в тело.

Тело Мюллера колыхнулось, будто мешок, и вдруг... ожило. Из посеревших губ вырвался душераздирающий вопль. Я выронил молоток и отскочил.

– Он жив! – в ужасе воскликнул я.

– Не волнуйся, ему осталось недолго.

В. поднял молоток и указал им на несчастную жертву экзекуции. От первого удара кол вошел в сердце Мюллера больше чем на дюйм. Такая рана должна была бы вызвать практически мгновенную смерть. Но Мюллер жил! Все его тело корчилось в судорогах.

– Посмотри, как он страдает! Не мешкай, избавь его от боли!

Я оцепенел и только всхлипывал. Мне одинаково невыносимо было видеть страдания жертвы и добивать ее собственными руками.

Еще один вопль Мюллера не оставил бы равнодушным даже самое черствое сердце.

– Давай! – велел В., перебросив мне молоток. – Быстро! И бей сильнее!

Я схватил молоток, поточнее прицелился и ударил вторично. Мюллер содрогнулся, будто крупная умирающая рыба, и взвыл.

Я ударил снова, потом еще несколько раз, пока кол не пробил его грудь насквозь. Слезы градом катились по моим щекам. Из нанесенной мной ужасной раны не вытекло ни капли крови. Глядя на искаженное ужасом лицо немца, я постоянно вспоминал Джеффриса. Сейчас мне предстояло сделать то, что здесь, на этом столе, проделали с несчастным англичанином. Я взял самый крупный тесак и в несколько приемов отсек голову от туловища.

Это было жуткое и тошнотворное действо, и я не позволю себе описывать его здесь. Но самым тошнотворным для меня оказался безумный огонь в глазах В., следящего за тем, как я исполняю роль палача.

Потом настал черед фрау Мюллер. Мне было неловко глядеть на ее обнаженную грудь, и я наставил кол почти ощупью. Я молил Бога лишь об одном – чтобы немка была окончательно мертва и не изведала той жуткой боли, которая стала чудовищной пыткой для ее мужа. И потом, разве В. не остановил Жужанну, сказав, что кровь мертвых пить уже нельзя?

Мысленно подбадривая себя, я ударил молотком... Кошмар повторился: фрау Мюллер тоже оказалась жива. Я думал, что упаду в обморок от ее криков и стонов.

Значит, В. намеренно меня обманул, заставив убить живых людей? Но ради какой гнусной цели он это сделал? И зачем разыграл изумление?

– Как такое могло случиться? – вопрошал В., когда оба трупа были обезглавлены. – Я был абсолютно уверен, что они мертвы, по крайней мере женщина.

Я ответил ему взглядом, полным ненависти. Может, он хотел уничтожить мою "свободную" волю и заставить меня беспрекословно ему подчиняться?

– Я сделал все, о чем вы просили, – глухо сказал я. – Теперь отведите меня к Мери.

– Конечно, – ответил он и жестом велел следовать за ним.

За троном находилась еще одна, совершенно незаметная дверь. Мы прошли по узкому темному коридору и остановились перед тяжелой дубовой дверью. За нею слышались слабые стоны моей жены. В. взялся за ручку, помедлил, потом обернулся ко мне. Он умело прятал свое торжество, позволив лишь полуулыбку.

– Ты восхитительно справился, Аркадий. Правда, осталась еще одна мелочь. Объявился гость, которого я не приглашал. Я получил от него письмо.

Он сообщил, что утром прибывает в Бистриц, и просит прислать за ним коляску. Я собирался отправить Ласло, но он что-то занемог... ну а теперь... сам понимаешь.

В. снова улыбнулся, уже шире.

– Не согласишься ли ты...

– Я не могу оставить Мери! И потом, я провел несколько бессонных ночей.

В. картинно всплеснул руками.

– Что ты! Я не прошу тебя ехать прямо сейчас. А утром, когда ты хорошенько выспишься? Окажи мне эту маленькую услугу, а потом оставайся с Мери, сколько душе угодно.

Он не настаивал, он просил, однако благодушный тон лишь подчеркивал звучавшие в его словах угрожающие нотки. Мне было невыносимо стоять в темном коридоре, слушать стоны жены и сознавать, что нас разделяет лишь дверь. Мне захотелось поскорее увидеть Мери, и я устало сказал:

– Хорошо, но только утром. Утром я поеду.

– Вот и прекрасно.

В. улыбнулся во весь рот, обнажив острые зубы, затем толкнул дверь.

Комната была небольшой, без окон, с тяжелым, застоявшимся воздухом. Тление, коснувшееся владельца замка, тронуло и ее великолепие. По углам висела паутина, густо припорошенная пылью. Все это плохо вязалось с роскошными золотыми канделябрами, хрусталем и широкой кроватью под балдахином из золотой парчи. Рядом с кроватью на мягком стуле сидела Дуня. Едва Влад переступил порог комнаты, как глаза горничной сделались пустыми, а взгляд – отсутствующим.

Я вздрогнул, не в силах скрыть своего омерзения. И вновь я задался вопросом: как давно он заставил эту девчонку шпионить за нами? В. догадался о моих мыслях, а потому иронично улыбнулся.

– Не смею мешать вашему уединению накануне столь знаменательного события, – церемонно произнес он и удалился.

На постели, терзаемая предродовыми муками, лежала моя жена. Ее волосы были влажными от пота, лицо покраснело от боли. Я подбежал к Мери, взял ее руку, и мы оба заплакали.

– Ей нельзя доверять, – по-английски прошептала мне Мери. – Ее шея... Я видела ее шею.

Мери даже не взглянула на Дуню, а та сидела с невинным видом, даже не понимая, что речь идет о ней.

– Так он и ее укусил? – спросил я.

Мери горестно кивнула.

Вскоре у нее возобновились схватки. Я всем сердцем хотел хоть чем-нибудь ей помочь, но эти тяготы невозможно разделить на двоих. Я чувствовал: Мери неприятно, что я вижу ее в таком состоянии. Чтобы не добавлять ей ненужных волнений, я взял стул, открыл дверь и сел в коридоре. Мери знала, что я совсем рядом, и мое присутствие ободряло ее, и при этом мрак, царивший за пределами комнаты, скрывал мое лицо, искаженное невыносимыми душевными страданиями, на которые отныне обрек меня В.

Когда схватки усилились, Мери стало не до меня, а Дуня принялась хлопотать вокруг своей хозяйки, я незаметно спустился вниз и проверил двери. Как я и ожидал, все выходы из замка были заперты снаружи.

Мне не оставалось ничего иного, как вернуться в эту роскошную темницу, где я остаюсь и по сей момент, сидя за пыльным столом и водя пером по надушенной бумаге, которую я здесь обнаружил.

Боже, помоги мне! Я – дважды убийца. Мы с Мери – узники, лишенные всякой надежды вырваться отсюда.