Сны и реальность Саймона Рейли

Пролог

«Люди всегда ищут легкие пути решения проблемы. И, конечно, если постараться, то находят. Иногда спрашиваю себя, искал ли их? Наверное, нет… Я не делал это намеренно. Да и пути были сложные. Казалось бы, тогда в школе, когда Карси не отвечала взаимностью, взять бы да забить, подумать о том, что вокруг столько разных людей. Но – нет. Ибо я тупой, как пробка.

Вся моя жизнь – череда случайностей. Череда идиотских случайностей. И, да, я по-прежнему не верю в то, что всё было предрешено. Судьба ли, что сижу здесь и не могу вновь начать верить в лучшее? Мёрзну, как дурак, забыв надеть перчатки.

Судьба ли, что чувствую себя так, словно всё вокруг умерло, словно меня затягивает в трясину, и я не могу выбраться из неё? Судьба?..

Если она действительно есть, то осмелюсь назвать эту даму идиоткой! Смешно. Мне всего семнадцать, а от жизни уже невыносимо тошнит. Смешно? Если подумать, то я даже мог бы выступить со стенд-апом в каком-нибудь дебильно-пафосном клубе. Если бы я умел шутить, хотел бы шутить над всем, что со мной случилось…

Если бы вообще чего-то хотел.

Психоаналитик, психолог, психотерапевт (какая разница, какая у него должность?) сказал, что мне нужно вести дневник, чтобы выходили эмоции, не держать их в себе. (А если у меня их нет?) Он даже хотел, чтобы я делился с окружающими тем, что чувствую! А не пойти бы ему и им всем на… на три весёлые буквы!

Злость, раздражение… Как же всё бесит! Хочется совершить нечто такое, о чём я даже подумать боюсь…

Мне страшно. Очень страшно.

Всё тянется-тянется, продолжается, и тьма окружает, шепчет что-то… Выдержу ли? Это – большой такой вопрос. Но пытаюсь убедить себя в том, что жить стоит, потому что во мне нуждаются другие люди, хотя и не нужен сам себе».

Мужчина дочитывает последнюю запись в холодном блокноте, поправляя прямоугольные очки в тёмной оправе, и кладёт его обратно в карман пальто, висящего на вешалке. «Что же с тобой происходит, Саймон?» – спрашивает он, вздохнув.

Часть 1. Глава 1. Наша встреча

– Видишь? – сказал Ёжик. – У него нет ни папы, ни мамы, ни Ёжика, ни Медвежонка, он совсем один – и не плачет.

(с) Сергей Козлов

Есть такой город в Зебландии – Лесвинт, ничем не выделяющийся из однородной массы населённых пунктов. Там такие же закаты и рассветы, такая же скучная погода, такие же занятые люди, как и в любом другом месте. Именно в Лесвинте и прошло моё детство – прошло быстро, жестоко и даже не успело попрощаться.

В доме номер три на серой улице, названной в честь то ли космонавта, то ли разведчика, мы жили с мамой до некоторого не очень приятного момента. Маму мою звали Фолия Рейли, и в свои двадцать восемь она одевалась как девятнадцатилетняя студентка, собравшаяся на экзамен «на шару» и рассчитывающая на внимание мужчины-экзаменатора. В чем заключался этот образ? Ну, смею заметить, не каждая утвердившаяся в жизни женщина, работающая в серьёзной компании, позволит себе идти на работу в мини-юбке, белой футболочке со стразами, поверх которой джинсовая куртка, на размер меньше, чем положено. Моя мама была натуральной блондинкой и очень любила стрижку «каре». Помаду предпочитала красную, почти алую, создавая на своём аристократическом бледном лице яркое пятно, на котором акцентировалось внимание каждого прохожего и прохожей. Складывалось впечатление, что эта дамочка очень легкомысленна и ей в жизни не светит ничего серьёзного.

На самом деле моя мама была довольно умным человеком, пережившим очень тяжелые моменты в личной жизни. Начнём с того, что с первым мужем (моим отцом) – Прохором Рейли – Фолия познакомилась, когда ездила стажироваться в Чалиндокс, столицу Листонского Королевства. Её туда манила беспрепятственная возможность обосноваться в другой стране, где можно надеяться на счастливое и успешное будущее.

После свадьбы и моего рождения мама с папой прожили в Чалиндоксе два с половиной года, которые можно назвать для них счастливыми, а затем переехали в Лесвинт, потому что мама очень скучала по своей родине. Такое решение оказалось роковым.

Четыре года они жили и ни о чем не волновались, но затем белая полоса резко сменила цвет на противоположный. И всё из-за дурацкой телеграммы с «важным вселенским поручением», присланной отцу Листонской разведкой, на которую он, оказывается, работал. Прохор Рейли был вынужден срочно отправиться в Чалиндокс, а вскоре мама получила письмо о том, что её муж трагически погиб при выполнении опасного задания…

После трёх лет нежелания моей матери искать в себе силы к действиям повстречался ей богатый аферист (как оказалось позже) – Веригус. Он казался хорошим, честным и отзывчивым джентльменом, постоянно заваливающим меня игрушками, баловавшим сладостями и дарившим маме букеты и золотые побрякушки. Вскоре они поженились, и мы переехали в большой дом Веригуса. Этот человек стал мне отчимом. Но ни с того ни с сего его доброта резко перешла к отрицательному значению. Веригуса словно подменили. Он постоянно ссорился с Фолией, бил её, как будто она являлась его самой крупной неудачей.

Помню такой случай. Я, маленький и глупый скучающий ребёнок, пробрался в кабинет отчима, когда тот куда-то уезжал. В кабинет мне заходить было запрещено, и поэтому он оставался недосягаемой, манящей территорией. Чего же там есть интересного? Детское воображение побуждало меня к действию… Я осторожно подошёл к двери. Ах да, меня отчим не пугал теми байками, что из-за дверей кабинета может выскочить леший и утащить в неведомые края на съедение столь же неведомым тварям. В тот момент меня вообще ничего не страшило, хотя должно было. Когда я открыл дверь в кабинет, разочарованию не было предела! Более скучного помещения за свои шесть лет жизни Саймон Рейли, то есть я, ещё в своей жизни не видел. Стены – грязно-серые, как спина мыши, и на них чёрно-белые картины с непонятными мне тварями. Занавесок на окне не наблюдалось, лишь решётка с наружной стороны.

Осторожно пробираясь по безжизненному сизому ковру, я подошёл к чёрному столу из столетнего дуба, хотя мне тогда казалось, что дубы столько не живут. Я залез в кожаное кресло отчима и принялся изучать, что лежало на столе. Скучающая серая карандашница и её тусклое содержимое не привлекли моего внимания. Руки сами потянулись к чёрной папке, там должны были быть хоть какие-нибудь картинки. Я открыл папку, но внутри лежали листы: белые с печатными буковками, схемами и графиками, даже не цветными. Поняв, что зря сюда забрался, я увидел черный маркер. «Может, рожицу в этой папке нарисовать, чтоб отчим не скучал?» – подумал тогда я и принялся за дело. Рожиц на этих листах нарисовал много. И все они как одна улыбались. Наверное, ждали похвалы.

Но похвалы я тогда не дождался. Отчим застал меня на месте преступления, и лицо его побагровело от ярости, став единственным цветным пятном в этом кабинете. Рыкнув что-то нецензурное, он кинулся на меня. Спрыгнув с кресла, я выбежал в коридор, очень испугавшись такой реакции. «Разорвёт на части, если поймает!» – пронеслось в голове. Отчим гонялся за мной по всему дому, словно взбесившийся бультерьер. Я выдохся, устал, но за жизнь бороться не прекращал. В кухне меня ожидал подвох в виде дверного порога, я споткнулся и упал, разбив нос о кафельный пол. Веригус, торжествуя, навис надо мной, оскалившись, как удав над кроликом, загнанным в угол террариума. Я закричал, так как ничего другого не оставалось. Он отвесил мне тяжелый подзатыльник, схватил за шиворот, встряхнул и потащил к огромному антикварному шкафу, стоящему в одной из многочисленных гостиных. Перед шкафом он ещё раз меня встряхнул так, что я почувствовал тошноту, а голова сильно потяжелела. Я вырывался и ревел, казалось, будто такое «доминирование» над маленьким ребенком доставляло ему удовлетворение. Веригус прошипел мне в ухо: «Радуйся, что я не швырнул тебя в камин!» Отвесил пощёчину, которая оставила красный след на щеке, и бросил меня в темноту шкафа. Там я ударился лбом о заднюю стенку и был заперт наедине с головной болью, жжением щеки и тошнотой.

Поколотившись в дверки, так и не получив свободы, я опустился на дно шкафа, тяжело дыша, и разревелся пуще прежнего. «Несправедливо бить и запихивать в шкаф, я же не делал ничего плохого. Подумаешь, нарисовал какую-то рожицу!» Затем я услышал ругань. Отчим орал на маму. А через миг – громкий удар и мамин крик. Веригус её ударил! В ужасе я закричал так громко, насколько мог. Секунду спустя страх парализовал всё мое детское естество и звук моего голоса куда-то пропал. Я кричал, но сам себя не слышал. От этого мне стало совсем плохо, захотелось испариться, исчезнуть, перенестись вместе с мамой в другое место, туда, где мы были счастливы давно-давно…

Для меня это был настоящий кошмар…

После того случая моя мать с Веригусом развелась, хоть он и сопротивлялся, а я перестал разговаривать, по ночам видел кошмары с участием Веригуса, который пытался меня придушить, а я кричал, кричал со всей силы, но меня не слышали.

Мы уехали обратно в Лесвинт. Там мама водила меня ко всяким детским психологам и неврологам, чтобы вернуть сыну дар речи, но они не сильно напрягались в своих начинаниях помочь. Наверное, большинство из них были шарлатанами, а те, кто к этой категории не относился, не знали, как справиться с моим стрессом. Конечно, о моей проблеме узнали. На помощь пришла знакомая маминой сестры, которая, потратив два долгих и кропотливых года, всё же заставила меня заговорить снова.

Эти события остались далеко позади, а мне уже исполнилось десять…

Мама сидела на кухне и красила ногти алым лаком. Настроение у неё было паршивое, а причиной всему – Веригус. Она не виделась с ним больше двух лет, но позавчера этот объект нарисовался в нетрезвом виде к нам в дом и умолял маму снова вернуться к нему, за что был послан не в самой корректной форме полем через лес. Покидая дом, Веригус предупредил, что Фолия ещё пожалеет.

Тяжело вздыхая и потряхивая кистями рук, чтобы лак сох быстрее, мама встала и вышла с кухни. Пройдя по тесному коридору, она дошла до моей двери и, стараясь не испортить маникюр, аккуратно постучалась.

– Да, мам?

– Саймон, сынок, хватит спать… – начала она.

– Так я встал уже.

Я быстро подошел к двери, чтобы продемонстрировать проснувшегося себя.

– Вот и молодец! – кивнула мама, потрепав меня по светло-русым волосам.

Глядя на неё, я понял, что Фолия чем-то расстроена, причём очень сильно.

– Что-то случилось?

– Нет, ничего особенного. Пустяки, по работе, – ответила она наигранно-твердым голосом.

– Ничего серьёзного? Не уволили хоть…

– Пусть только попробуют! – хмыкнула мама. – Просто надо кое-что доделать, чтобы впредь к этому не возвращаться.

– Ну хорошо.

Я понял, что ей не хотелось говорить про Веригуса и его многочисленные угрозы.

– Ты иди лучше что-нибудь съешь, – посоветовала мне она, – на плите овсянка сварена, как ты любишь.

– Хорошо, – улыбнулся я и отправился на кухню, где меня встретил запах маникюрного салона.

Мама прошла следом за мной, потянулась к шкафчику для посуды, чтобы взять себе чашку, и, смотря на меня с какой-то особой нежностью, налила себе воды.

– Что? – я вопросительно поднял бровь, становилось неловко от её такого взгляда.

– Если бы ты знал, как похож на своего отца! – снова улыбнулась она, как будто это были последние мгновения, когда она меня видит.

– И в чем это проявляется? – я фыркнул. Судя по его изображениям на оставшихся у мамы фотографиях, отец был высоким кареглазым брюнетом. Высоким, может, я и буду, когда подрасту, а вот кареглазым – точно нет. У меня глаза синего цвета, точно не такие, как у Прохора Рейли. Брюнетом – если только свои светлые волосы покрашу в черный. Но зачем? Да и кожа у меня гораздо бледнее, чем у отца, как будто я редко бываю на солнце. Бабки, которые просиживали свои последние деньки возле подъезда на лавочке, и вовсе считали, что я чем-то болен и плохо питаюсь. Они ведь «спецы» в вопросах питания, когда утренних передач о здоровье насмотрятся.

– Прохор был хорошим человеком, – ответила мама, – умел понимать людей, всегда помогал им. Ты у меня такой же…

– Ты так говоришь, словно не на работу, а в суд в качестве обвиняемой собираешься. – Я положил себе овсянки и сел за стол.

– Просто я немного волнуюсь… – призналась она, уже в коридоре, надевая свои белые сапожки на шпильках.

– Ты справишься! – воскликнул я. – Ты же всегда справляешься, значит, и в этот раз тоже.

– Ну да, – кивнула мама.

Затем она взяла сумочку, нашла ключ, вздохнула и вышла из квартиры. Жаль, что я ещё не знал, что готовит этот день. Мама собиралась вовсе не на работу, а на встречу с Веригусом, чтобы расставить все точки над «i» и навсегда вычеркнуть его из своей жизни.

Я закрыл дверь за мамой и вернулся к своей остывшей овсянке. Уныло поковырявшись ложкой в тарелке, я подумал, что же люди находят в этой прелестной каше? В общем-то, в ней нет ничего необычного. Не понимаю, она же такая склизкая, что представляется, будто в твой рот проникает множество маленьких скользких пиявок, а вовсе не благородная каша аристократов, сваренная из отборных овсяных хлопьев.

«Если хочешь быть здоров, кушай кашу и посещай докторов», – возникла в голове дурацкая рифма.

Докторов я посещать не любил. Получалось так, что мама водила меня в поликлинику чуть ли не два раза в месяц, а то и чаще. А все из-за того, что ко мне липла всякая простуда и я имел свойство температурить неделями. При этом температура обычно не поднималась больше тридцати семи, но и не опускалась до нормальной человеческой отметки. Придирчивый врач не знал, какой диагноз поставить, осматривал меня, ставил ОРЗ, выписывал микстуры и отправлял на всякие прогревания, которые мало помогали. Он не мог найти причину моего состояния и начинал уверять маму, что я симулянт. Мама на это, как правило, обижалась и искала другого врача, история с которым повторялась…

Однажды, мамина двоюродная сестра предположила, что, может быть, какой-нибудь недоброжелатель сглаз наложил, и посоветовала обратиться к экстрасенсу. И мама решила поступить так, как советовала эта «мудрейшая» женщина, и повела меня к местной ведьме, которых развелось в Лесвинте пруд пруди, как лягушек в болоте. «Сниму сглаз за раз! Маг Иллория», – гласило объявление большими жёлтыми буквами на рекламе возле подъезда магички. Экстрасенсом оказалась престарелая дама, лицо которой выглядело настолько добродушным, что заподозрить её в обмане не представлялось возможным. Лукаво улыбаясь и поправляя свой многозначительный тюрбан, Иллория поклонилась и провела нас с мамой в свою обитель – большую комнату, мрачную и душную, с чёрными занавесками, которые не пропускали никакого лишнего света. Находиться там не хотелось, а хотелось стремглав выбежать на улицу за глотком свежего воздуха. Кислорода почти не хватало, было жарко, спёртый дурман ароматных свечей входил в резонанс с пространством, у меня разболелась голова. Усадив нас за круглый столик, покрытый чёрной вуалью, посреди которого покоился хрустальный шар, она, глядя на меня, произнесла:

– Я могу сказать сейчас, что у вашего сына, миссис Рейли, нехорошее будущее, – сказала она и начала ловить галлюцинации.

В её голосе не было ни капли сожаления. Я не знал, бояться или нет. Наверное, ожидал сигнал к отступлению, а мама насупилась, скрестив руки на груди.

– С чего вы взяли? – из её голоса пропало всяческое доверие.

– Простите, что так сразу. Иногда я опережаю события.

Я посмотрел на Иллорию, совершенно не понимая, что она хочет этим сказать. Мама готова была уже встать, взять меня за руку и уйти.

– Вы говорите, не стесняйтесь, зачем пришли, – экстрасенс вела себя так, словно забыла, что сказала нам мгновение назад.

– Саймон часто болеет, и я подумала, может, это как-то связано… – мама держалась из последних сил, мечтая, что, когда вернётся домой, позвонит своей двоюродной сестре и выскажет всё, что думает насчет её «сверхгениальной» идеи о предоплате. Но деньги за «лечение» уже не вернуть, поэтому стоило потерпеть этот показушный сеанс.

– Это не сглаз, – отмахнулась Иллория. – А очень древнее проклятие, причина которого кроется ещё в прошлой жизни этого мальчика.

Моя мама ещё сильнее насупилась. Она не верила в то, что мы проживаем множество жизней, в то, что есть душа, которая способна возрождаться, как феникс. Для неё истина была лишь в том, что есть одна-единственная жизнь, единственная попытка, которой и остаётся довольствоваться, несмотря ни на что, и в том, что после смерти ты уже перестаёшь существовать. Да и вообще, после смерти тебе уже становится всё равно, как именно ты жил. Мысли, чувства, слова, эмоции – всё тлен.

– Однако не значит, что у этого мальчика будет короткая жизнь, – поспешила добавить Иллория, вспорхнув со своего места, словно бабочка, во всех своих причудливых кружевах. – Наоборот, очень и очень длинная. Я не могу определить дату смерти, а это крайне необычно.

Я был даже рад. Страшно, когда кто-то начинает предполагать, в каком именно возрасте ты отбросишь коньки (особенно, когда в момент получения этой не совсем нужной информации тебе всего десять лет), и даже если это ложь, все равно пугает неслабо. Вот представьте: дожили вы до «радостного» обещанного момента, заранее переделали все дела, морально подготовились, отметив, сколько часов вам осталось быть в своём бренном теле, не зная, сбудется или нет, моля богов, чтобы этого не случилось. И сидите «кроликом в норке», как идиот, – боитесь.

– Так что же в этом плохого? – мама, похоже, перестала сомневаться в шарлатанстве «экстрасенса».

– Плохо, когда умирают другие, а ты это видишь и не можешь ничего сделать, – в голосе Иллории возникла таинственность. Медиум смотрела сквозь маму отсутствующим взглядом. Может, тётка вовсе не про меня говорит, а так, между делом рассуждает?

– Этот мальчик очень несчастен и, к сожалению, не будет счастлив никогда…

– Неправда! – я рассердился: было обидно, что женщина не называет меня по имени, хотя прекрасно его знает. Это наталкивало на мысль, что отношение её к нам презрительное. А ещё угнетала душная обстановка, в которой нечем было дышать. И почему Иллория предрекает беды? Неужели все, кто имитирует магическую деятельность, так поступают? А может, она будет с мамы деньги требовать на очистку моей «обширной кармы»? По телевизору часто показывают, что люди доверяются таким субъектам, а потом раскаиваются в этом, спустив целое состояние.

– Если вы не умеете снимать сглаз, так бы и сказали! – наконец не выдержала моя мама.

– Умею, но это не поможет, – Иллория жестом попросила маму остаться на месте. – Однако если вы так желаете, то могу сделать.

С неприязнью я смотрел, как она подходит ко мне. С нежеланием развернулся обратно к столу, позволив ей коснуться ладонями моих висков.

Вот тут-то это и произошло! Я под влиянием духоты закрыл глаза и отключился. Сознание отправилось в неведомую даль, глаза застелила белая пелена, а после того, как она рассеялась, раздался стук. Я оказался в белом помещении спиной к тяжелой двери, в которую кто-то упорно колотился. Передо мной находилась большая кровать, застеленная белым кружевным покрывалом. Странное зрелище. Интересно, почему привиделось именно это?

«Ладно, надо потерпеть, сейчас меня приведут в чувство, надеюсь, у Иллории есть нашатырный спирт, говорят, он помогает. Странно, я осознаю, что это всё происходит не на самом деле, а во сне. Но это не совсем сон».

Под кроватью кто-то был, я слышал копошение. Любопытство взяло верх, даже если там монстр, то ничего со мной не случится. Я присел на корточки возле кровати, осторожно приподнял покрывало и встретился глазами с девочкой. Да, вот вам и монстр! На вид ей было столько же, сколько и мне. У девочки этой вились тёмно-рыжие волосы чуть ниже плеч. А глаза красивого зелёного оттенка – я даже невольно залюбовался, но затем взял себя в руки и спросил:

– Что ты тут делаешь?

– Прячусь, – ответила она, выползая из-под кровати. Хотя не сказал бы, что она была напугана.

– И как, получается? – не знаю, почему вдруг сказал именно это.

– Вроде, – она кивнула, расправив подол своего полосатого платья. На шее у девочки висел золотой амулет.

– И от кого спасаешься?

– Не знаю, но они колотятся в дверь и хотят меня убить.

– Почему именно убить? Они могут хотеть и подружиться? – я был спокоен, потому что знал, что ни со мной, ни с ней ничего не случится.

– Они злые…

– Это мой сон, я могу контролировать, что происходит, – заверил её я. – Ничего плохого не произойдёт.

– Обещаешь?

– Да.

– Спасибо, – и она улыбнулась…

На этом видение закончилось, и я пришёл в себя на ковре в душной комнате экстрасенса Иллории. Судя по всему, сглаз был снят. Мама очень перепугалась, оно и понятно. Схватив меня в охапку, она направилась в прихожую, в которой было гораздо уютней, чем в комнате, бормоча:

– Так и знала, что не стоило сюда приходить! Шарлатанство!

Иллория не была ошеломлена такой реакцией клиента, оставшись стоять на месте, словно не слышала обвинений в свой адрес. Наверное, ей стоило удивиться, почему мама не забирает деньги, заплаченные за сеанс.

Поспешно надев на меня куртку и чуть не прищемив мне подбородок молнией, мама раздражённо сняла с крючка своё пальто.

Иллория неторопливо прохаживалась по прихожей, важная, словно императорский пингвин. Пронаблюдав, как мы одеваемся, она изрекла:

– Вы не всё знаете про сына. Самый главный вопрос «кто он?» не даёт вам спокойно спать…

Мама при этом напряглась, но взяла себя в руки и ответила:

– Я хорошо сплю.

Иллория перегибала палку, хвалясь своими якобы приобретёнными от одной из прабабушек способностями.

– Вы боитесь, что мальчик окажется не совсем «нормальным»…

– Он нормальный! – мама распахнула входную дверь, выпихнула меня на лестничную площадку, жалея, что пришла к этой бездарной выдре, и покинула «обитель» духоты, темноты и спёртого воздуха.

Когда мы спускались по лестнице, она раздраженно пробормотала: «Знаешь, Саймон, если когда-нибудь в жизни окажешься в затруднительной ситуации, то никогда не обращайся ни к гадалкам, ни к экстрасенсам». Я пообещал, что не буду. Мне в голову такая мысль точно не придёт, я не верил в их способности. Да и мама всегда отвергала их. Но почему-то именно перед походом к Иллории здравомыслящий скептик её уснул и разомкнул свои заспанные очи только сейчас…

Что ж, закончим предаваться воспоминаниям и вернёмся к тому моменту, когда мама вышла из нашей квартиры, оставив меня наедине с кашей.

С большим трудом покончив с овсянкой (меня учили, что выбрасывать еду плохо), я налил себе чая с молоком, опустил ложку, мерно размешивая получившуюся тёплую жидкость. Я всегда разбавляю горячий чай холодной водой, правда, нужная концентрация тепла получается не сразу и на несколько секунд я становлюсь химиком, переливающим воду из одного сосуда в другой. Часы на кухне громко тикали, секундная стрелка выстукивала ритм бесконечности, растянутой и непонятной. Я никуда не торопился, вытянул ноги на противоположный стул, медленно приподнял чашку и поднёс к губам, чтобы отпить, поморщился и отправился доливать кипяток.

В этот самый момент, словно камешек в голову, ударила писклявая трель телефона, и я, подскочив от неожиданности, чуть не пролил содержимое кружки. Пробормотав, какой дурак осмелился прерывать мою беспечность, я медленно вышел в коридор. Ничего, кому надо – тот дозвонится, а если не в силах подождать и четырех телефонных гудков, значит, мой ответ на том конце провода не очень-то нужен!

– Прикинь! Мне предки ролики подогнали! – радостно хвастался из трубки приглушенный голос моего приятеля с фамилией Оважкин.

– Поздравляю, – я сделал вид, что рад за него. – Тем более ты ролики всё время у родителей клянчил. А это своего рода маленькая победа.

– Правда, они от двоюродного брата достались… – смущённо признался Оважкин. Он стеснялся материального положения собственной семьи. Родители редко покупали ему что-то новое и дорогое, деньги берегли, которых и так не хватало.

– Ничего страшного! Главное, что колёсики есть… Ведь есть? – я даже начал иронизировать, чтоб его подбодрить.

– Да, – голос на том конце трубки развеселился. – Саймон, вываливайся во двор, заценишь!

– Сейчас буду.

Я вернулся на кухню, заглянул в свою чашку, понял, что не хочу это допивать, и вылил всё в мойку. Светло-коричневая жидкость растеклась по грязным вчерашним тарелкам.

И в хорошем настроении вышел во двор.