- -
- 100%
- +
1
Елена Анатольевна Малькова, двадцатипятилетняя учительница истории, была в стабильных отношениях с Вадимом, двадцативосьмилетним менеджером по продажам в сети магазинов техники «Мечта».
Сегодня их роману исполнялся ровно год. По этому случаю Вадим в очередной раз пришел к ней в гости, Елена накормила его специально приготовленным праздничным обедом – это было мясо по-французски, после чего, они отправились по заведенному маршруту: он – в душ, она – стелить постель.
Елена привычно доставала белье из шкафа и снова ощутила приступ меланхолии, которая стала частенько проявляться в последнее время и почему-то именно во время свиданий с Вадимом. «Снова невесело», – отметила она про себя. Она догадывалась, что с любимым человеком надо бы чувствовать себя по-другому.
Девушка разложила диван, приготовила постель и, взглянув на результат своего труда, интуитивно поняла, что сегодняшняя встреча будет не такой как обычно.
В эту минуту пахнущий ее цветочным гелем для душа и безоговорочно уверенный в своей привлекательности, в одном полотенце на бедрах, Вадим, словно огромный грациозный кот, беззвучно переступил порог комнаты. Бросил ленивый взгляд на окно и вдруг увидел там что-то интересное. В несколько резвых шагов Вадим очутился у окна и одним рывком сдвинул в сторону прозрачный тюль. Слегка близорукая Елена рассеянно наблюдала за бойфрендом.
– Глянь-ка, там девка, кажись, спрыгнуть собирается, – удивленно и в то же время безразлично сообщил Вадим. Затем он быстро обернулся по сторонам в поисках смартфона – «успеть бы снять» было написано на его лице.
Елена тут же подскочила к окну – в доме напротив них, чуть наискосок, метрах в ста, на парапете общего балкона пятью этажами выше, на одиннадцатом, стояла одинокая фигурка. От волнения Елена не сразу вспомнила, куда положила очки. Наконец, нащупала их на столике рядом с окном, торопливо надела, словно боялась упустить что-то любопытное, укорила себя за это и, вздохнув, начала смотреть в окно вместе с Вадимом.
– Вадик, что же делать?.. Она же просто стоит?.. – растерянно бормотала Елена, не отрывая взгляда от фигурки. Теперь она видела, что это была девочка-подросток, лет двенадцати-тринадцати в короткой куртке, джинсах, кедах и белой вязаной шапке, великоватой для ее маленькой головки. Вьющиеся русые локоны, придавленные сверху шапкой, небрежно струились по обеим сторонам лица до тоненьких плеч.
Вадик был занят и потому не отвечал – он снимал фигурку на смартфон, то отдаляя, то приближая камеру и был серьезно озабочен качеством видео.
Девочка стояла, не шевелясь, на узком парапете, слегка расставив ноги и безвольно опустив руки. На контрасте с руками был ее взгляд – отстраненный и одновременно решительный, направленный в невидимую точку перед собой. Прошло не более минуты, как Елена, будто завороженная, следила за девочкой, не зная, что предпринять.
Та не двигалась и это было самым пугающим. Вдруг она поднесла обе руки к голове и стала поправлять шапку. Елена приободрилась – в этом действии она узрела заботу о собственном комфорте, значит, все не так уж плохо. Поправив шапку, девочка уверенно шагнула вперед, будто вместо пустоты там была твердь.
Пронзительный крик Елены, вылетевший в открытую форточку и усиленный акустикой двора, мгновенно сорвал всю дремоту с жителей близстоящих многоэтажек. Любой, кто планировал выспаться в то воскресенье, был в один миг разбужен этим страшным звуком и впоследствии долго не мог вычеркнуть его из головы.
2
Сауина стояла в рыдающей толпе женщин, поддерживаемая с двух сторон за руки тетками со стороны матери.
Мужчины по обычаю выстроились в несколько рядов и стояли спиной к женщинам, лицом к носилкам с покойницей, которые были покрыты темно-бордовой плюшевой тканью.
Мулла, статный мужчина средних лет в чапане1, накинутом поверх легкой куртки из плащевки и в белой высокой тюбетейке, единственный из всех стоял спиной к носилкам и окидывал присутствующих умеренно суровым взором, призывая плачущих на время смолкнуть.
Наконец, стихли последние стоны. Мулла начал читать молитву, его приятный и достаточно громкий голос обладал какой-то гипнотичностью, он погружал в состояние временной нечувствительности, даже ступора. Это была альтернатива смирению, никому в тот момент не доступному, но которое могло стать лучшим вариантом на будущее. На краткий миг люди смогли примерить чувство покоя.
Тетки, крепко обнимая девушку за руки с обоих боков, продолжали сдавливать локти Сауины своими тяжелыми полными руками, хотя, в этом не было никакой необходимости. Девушка вполне держалась на ногах и выглядела достаточно стойкой и мужественной несмотря на слезы, которые обильно заливали ее лицо.
Чуть повернув голову в сторону, Сауина остановила взгляд на матери. Две немолодые женщины, старше тех, что были возле Сауины, какие-то дальние родственницы, стояли возле матери, также вплотную, с двух сторон. Они не держали ту за руки, но время от времени поворачивали к ней головы, следили, чтобы женщина ненароком не упала в обморок или не случилось еще чего худого.
Найля, так звали мать, была не в себе. С утра ее накачали успокоительным, от которого она ничего не чувствовала, ни с кем не разговаривала и бессильно моргала сухими глазами. Она то смотрела в одну точку перед собой, зависнув словно дисплей компьютера, то медленно обводила глазами присутствующих, будто не понимая, зачем они тут. Лишь глаза-щелки, опухшие от бесконечных слез, пролитых за два дня до этого, выдавали в ней человека, у которого случилось нечто страшное.
Мулла закончил молитву, ряды мужчин снова превратились в толпу, которая тут же слилась с женщинами, среди которых было несколько плакальщиц с громкими душераздирающими голосами.
Как только мужчины взялись за носилки, женщины исторгли первые, самые пронзительные звуки плача, сливавшиеся в один безутешный хор. Самые черствые в эти минуты ощутили царапающую сердце тоску, самые чувствительные зарыдали в голос вслед за остальными.
Мужчины-носильщики с сосредоточенно-хмурыми лицами, не мешкая, погрузили носилки в салон ритуального автомобиля и сами уселись туда же. Остальные быстро разошлись по другим машинам и все они отправились на кладбище.
Женщины, как это принято у мусульман, остались у дома покойницы, там же были и немногие мужчины. Плач постепенно стихал. Люди чувствовали себя подавленными и уязвимыми, но эти похороны были особенно мрачными, потому что умер ребенок – сестренка Сауины, которой через месяц должно было исполниться тринадцать.
Сауина со слегка обветренным лицом, что было неудивительно, ведь она столько раз утирала его от слез на прохладном ноябрьском воздухе, неподвижно сидела на лавке перед домом. Кругом толпились женщины, но тетки, что сдавливали ее локтями, отошли от нее и на скамье, кроме Сауины никого больше не было.
Внезапно все оставили ее в покое. Женщины, стоявшие перед лавкой, повернулись к ней спиной, невольно закрыв ее от людей, другие, что были там же, но в отдалении, и вовсе не смотрели в ее сторону. Они приходили в себя после тягостных минут прощания с умершей девочкой.
Для этого они заводили тихие разговоры, повторяя одни и те же, не дающие никакого утешения и, по большей части, бессмысленные вещи. Например, все повторяли, что случилось невообразимое горе, кошмар.
Так они восстанавливали себя. Эмоциями, диалогами напоминали друг другу о том, что они-то живы и, невзирая ни на что, надо жить дальше. Им это удавалось – не трудно вернуться в нормальное состояние, если до этого ты лишь на время притих, наполнившись всеобщей мимолетной скорбью.
По-настоящему тяжело было лишь одному человеку – сестре покойной.
Сауина ощущала свою боль как невидимый кокон, который все туже и туже стягивался вокруг нее. А еще временами накатывала необъяснимая тревога и трудно было усидеть на месте – хотелось вскочить и бежать прочь, или, хотя бы, ходить кругами, как бы странно это не выглядело.
Она изо всех сил боролась с этим желанием. Сауина хотела вырваться из ужасного кокона и ей казалось, что нелепый бег спасет ее. Девушка на мгновение прикрыла глаза, заставляя себя удержаться на месте.
В эту секунду кто-то неслышно уселся рядом. Сауина разомкнула веки и увидела Лолика.
Лолик, она же Каролина Шиллер, выглядела как обыкновенный подросток с красивыми, несколько иностранными чертами лица, и теперь, волей судьбы она стала для Сауины самой близкой душой.
Едва ли кто-то еще в этот момент был бы так же уместен и выносим, как Лолик. Она была единственной, кто всегда чувствовал Сауину на расстоянии, но особенно сильно вблизи. Это особый дар, которого так часто не хватает тем, кто нас любит.
– Можешь впиться ногтями, если надо, – тихо произнесла Лолик и тыльной стороной вверх положила свою ладонь Сауине на колени.
Печальная улыбка на секунду возникла на устах Сауины и сразу исчезла, а подрагивающие уголки губ снова стали скорбно смотреть вниз. Одной рукой обессилевшая от горя Сауина даже попыталась крепко сжать ладонь подруги. Ничего, конечно, не вышло. Лолик вздохнула – она все еще не могла привыкнуть к некоторым вещам, которые изменились после даты номер два (так она предпочитала называть одно событие, перевернувшее ее существование).
Желание Сауины внезапно сорваться и бежать затихло. Единственное, что облегчает минуты сильной боли – кто-нибудь, кто может ее разделить и выдержать. Лолик молчала и не убирала руку.
Сауина закрыла ладонями лицо и заплакала. Лолик погладила подругу по спине, приобняла. Той стало легче. Она отняла руки от лица, кончиком шарфа утерла слезы и погрузилась в очередное оцепенелое ожидание, в котором мысли кружились на одном месте и многократно повторялись.
Сознание опасалось мыслей и особенно новых, необычных. За ними неизбежно пришло бы беспокойство. Иногда в этот хоровод ничем не примечательных дум врывались, просачивались воспоминания – как не особо желанные, но все же знакомые гости, от которых знаешь, чего ожидать.
3
После школы Сауина не торопилась домой. Она предпочитала бродить где-угодно: по центральным оживленным улицам, заглядываясь на все необычное, яркое, пробуждающее внутри что-то похожее на веселье, а также по заброшенным улочкам, с уныло разлитыми лужами в старых потрескавшихся полосах асфальта, вдоль которых теснились неухоженные некрасивые домики, в которых жили бедные люди. И там, и там ей было интересно.
В дорогом квартале она отвлекалась от безрадостных мыслей, потому что здесь хватало развлечений – один торговый центр чего стоил. В нем она могла слоняться по бутикам, играть в автоматы в детском парке, посещать кинозал и торчать сколько угодно на фуд-корте – для восьмилетнего ребенка она была на редкость платежеспособной. Матери было не до нее, но единственное, в чем она не обделяла дочь – это финансы. Их всегда было достаточно.
Мама пребывала в перманентной депрессии с того времени, как потеряла отца Сауины. Уже прошел год со дня его смерти, но вдова так и продолжала жить в своих переживаниях, обращая мало внимания на детей.
Младшую она с утра отводила в садик и до вечера та ее не беспокоила. Вообще, Адина всегда была необычайно спокойным и терпеливым ребенком. Если уж она и не могла ничего осознать четырехлетним умом, то интуитивно понимала, что капризы и требования внимания ей не добавят, только усугубят мамино нездоровое состояние. Так или иначе, крошка Адина, возвращаясь в конце дня домой из сада, большую часть вечера проводила наедине с собой, тихо играя в своей комнате, пока мама привычно грустила за стеной.
Единственный счастливый момент по вечерам был связан с приходом домой Сауины. Заслышав, как поворачивается ключ в входной двери, Адина выбегала встречать сестру, и они привычно бесшумно обнимались, на секунды замирая в просторном коридоре, в котором больше никого не было.
Остаток вечера девочки проводили вдвоем. Пока Сауина делала уроки, Адина, не издавая других звуков, кроме бормотания, которое понимали только ее куклы, играла с ними тут же, на ковре. Если детям хотелось есть, они шли на кухню, доставали из холодильника обед, приготовленный тетей Аней, приходящей по утрам домработницей, грели в микроволновке и ужинали.
Мама иногда выходила из своей комнаты. Незаметно проходила через бесконечный коридор, останавливалась на пороге и, глядя сквозь детей, задавала им одни и те же вопросы. Девочки быстро поняли, что маме безразлично, как они ответят на вопрос «как дела», поэтому обычно отвечали «все хорошо».
После ужина и уроков сестры играли или смотрели мультики. После мультиков наступало тревожное время, когда за окном было темно, но спать было еще рано, да и не хотелось. Девочки могли сидеть на кровати, прижавшись друг к другу, не разговаривая и думая о чем-то своем, похожем и печальном.
Сауина вспоминала бедный квартал и людей, которые там жили. У большинства были серые угрюмые лица и некрасивая одежда. Их покосившиеся домики и отталкивали девочку, и возбуждали ее любопытство. Она удивлялась тому, как люди живут в таких убогих местах, мысленно вздрагивала, на секунды представляя себя на их месте, и в то же время, жалела их. Нередко она видела детей: те выглядели получше, чем взрослые. По крайней мере, они были веселые и с удовольствием играли в своих чем-попало огороженных дворах. Они были на виду, как и их родители, но казались счастливыми и всем довольными.
Сравнивая себя с ними в эти минуты безмолвия и одиночества вдвоем, Сауина испытывала смешанные чувства. С одной стороны, она понимала, что ей повезло больше, чем им, оставшимся на своих мрачных улицах, где темнота еще более пугающая и по-настоящему опасная, а ей ничего не грозит в элитном доме с охраной, где стоит нажать кнопку и все прибегут тебя спасать. С другой стороны, Сауина представляла, как все эти дети и их родители собираются вместе в своих тесных домиках, едят ужин и смотрят телевизор в одной комнате. Это казалось чем-то манящим и недоступным.
Однажды Сауина задержалась в том квартале дольше обычного и когда спохватилась, что пора домой, на улице уже смеркалось. Она быстро зашагала мимо домов, невольно заглядывая в те окна, в которых горел свет. Женщины возились на своих кухнях, кое-где уже семьями садились ужинать. На мгновение Сауина живо представила себя на их месте и тут же отказалась от этого удовольствия. Бедность ее, конечно, не прельщала.
Но вечерами, сидя на уютной кровати в своей комнате, Сауина привычно возвращалась мыслями к тем домикам и их обитателям, фантазируя о том, что бы она делала, если бы оказалась там, среди них. Как-то раз она решила поделиться будоражащей темой с сестрой.
«Дин, ты знаешь, что некоторые люди бывают бедные и живут в старых ужасных домиках?»
«Где?»
«В нашем городе. Не очень далеко отсюда.»
«А как они бедные?»
«По-настоящему. Если б ты увидела – ты бы сразу поняла»
Крошка Адина замолчала, пытаясь представить этих людей. В ее воображении это были некие человеческие существа без пола и возраста, одетые в лохмотья.
«А что они едят?»
«Не знаю. Наверное, хлеб и жареную картошку.»
Во время той самой поздней прогулки Сауина разглядела за одним окном семью: мужчина и дети уже уселись за небольшой круглый стол, а хлопотавшая там женщина поставила перед ними большую сковороду с дымящимся жареным картофелем. Мужчина, по всей видимости, глава семейства, вытащил откуда-то лепешку, поделил ее на части и раздал всем сидящим за столом.
В этот момент сердцем Сауины на секунду овладела горькая детская зависть. Это тут же прошло. Будь она помладше и поглупее это чувство могло бы застрять комом в горле, вынудив ее разреветься от острого душевного дискомфорта. Обычно так происходит у маленьких детей. Сауина же просто отвернулась и ускорила шаг в сторону дома.
«Я тоже хочу жареную картошку.»
«И я.»
Сауина обняла сестренку.
«Правда хорошо, что мы здесь, а не там, в старых домиках?»
Адина, теснее прижавшись к сестре, охотно кивнула.
Эта мысль странным образом согревала их обеих и делала все вокруг не таким тревожным. Их просторная квартира не казалась теперь слишком большой и пустой для них двоих (мама была не в счет). Грустные вещи легче переносятся, когда знаешь, что где-то у кого-то все хуже.
С этих пор Сауина регулярно пересказывала сестре все увиденное в бедном квартале. С ее слов (крошка Адина в них ни капли не сомневалась) то был дивный параллельный мир, но нежелательный и даже опасный.
4
Депрессия Найли продолжалась еще года два. Это был долгий путь с периодами просветления и бесконечными возвратами разума во тьму, в которой он оставался глухим ко всему и всем, кто пытался его оттуда вызволить.
Сестры покойного отца находили Найле психотерапевтов и психологов. Как могли, заботились о детях, физически этим занималась домработница тетя Аня. Впрочем, девочки не доставляли никаких хлопот. Они обе были послушные, сообразительные, обеих всегда хвалили учителя и воспитатели.
Однажды зимой мама выздоровела. Это случилось незадолго до нового года, когда в школах и садах готовились к утренникам и елкам.
Обычно Найля не принимала участия в подготовке к подобным мероприятиям, но тут на нее что-то нашло, и она целый час помогала Ане с костюмами девочек – в этом году они обе были снежинками; красивые воздушные платья им купили в магазине, а вот короны надо было делать самостоятельно. Аня смастерила их из картона и успела обшить тканью, а украшать их белым блестящим бисером взялась Найля. У нее хорошо получилось: не зря она в юности отучилась на дизайнера одежды, пусть и ни дня не работала. Короны получились – загляденье. Найля выглядела пугающе счастливой и не переставала улыбаться.
Девочки отгуляли на утренниках и до главного праздника – семейного нового года оставалась пара дней. Найля светилась загадочной радостью. Дети уже начали привыкать к ожившей матери, которая, наконец, стала интересоваться происходящим вокруг нее и, как это бывает у всех людей, чьи надежды еще не умерли, с затаенной радостью ждали праздника.
В канун нового года мать преподнесла детям сюрприз и это было совсем не то, на что они рассчитывали.
Он появился на пороге под вечер: холеный, с сияющей улыбкой, безупречно одетый, с хорошими манерами и большими бумажными пакетами с подарками.
– Ален, – максимально дружелюбно представился мужчина, протягивая руку старшей из двух девочек и подкрепляя действие улыбкой.
Сауине он не понравился. Она не стала подавать руки, а молча уставилась на него. Ему понадобилась секунда, чтобы сориентироваться. С той же улыбкой в тридцать три зуба он направил взгляд правее – светловолосая и ангелоподобная младшая внушала больше надежд на расположение.
И вправду, крошка Адина была добрее и доверчивее, чем сестра. Немного подумав, она протянула ему свою ручку. Ален, расплывшись в умилительной улыбке, еще шире раскрыл свою челюсть, театрально поклонился и обхватив длинными пальцами ладошку Адины, легонько ее потряс.
Мать, стоявшая тут же, с слегка блаженным видом наблюдала за этой сценой. Ее не смутила реакция старшей дочери, младшую она снисходительно вознаградила поощрительной улыбкой.
Ален был старше тридцатилетней матери на пять лет, но выглядел довольно моложаво. Можно было подумать, что они с Найлей ровесники. Было в нем что-то мальчишеско-обаятельное.
Найля познакомилась с ним в гостях у общих друзей во время очередной ее попытки выбраться из ямы душевных страданий. На ее счастье, в этот момент появился Он. В этот раз депрессия сдалась быстро: оказывается, всего-то нужно было сильные негативные чувства перекрыть мощными позитивными – как следует влюбиться. Ален ответил взаимностью.
На первый взгляд, Найля показалась ему одной из тех непредсказуемых женщин, которым нравится представать в драматичных образах. В ней угадывалась экзальтированность на грани с резким угасанием интереса ко всему, а это, скорее, напоминает один из признаков сумасшествия, нежели возбуждает интерес. По крайней мере, Ален был достаточно приземленным и прагматичным, чтобы его могли привлекать дамочки подобного склада.
Однако, в тот же вечер узнав о ней чуть больше, он взглянул на нее по-другому: с искренним интересом и желанием продолжить знакомство. Все же, она смогла запасть ему в душу: стройная брюнетка с правильными чертами лица, с прекрасным вкусом в одежде, который идеально гармонировал с ее финансовыми возможностями. Вдова ни в чем не нуждалась, кроме любви. А он был как раз тем, кто мог щедро одарить ее чувствами. В общем, он быстро увидел перспективу в их союзе и с энтузиазмом взял курс на сближение.
В середине января, спустя полмесяца с момента, как Ален впервые появился в их квартире, он перевез к ним свои вещи. Перевозить особо было нечего, всего два вместительных чемодана, в которых большей частью была хорошая одежда – единственное его богатство. Внешний вид имел для него большое значение, поэтому свой гардероб он берег и ценил. Будучи журналистом и ведущим одной популярной программы на ТВ, он порой мог разжиться качественными вещами от спонсоров. «Встречают по одежке» – с младых лет он уверовал в эту аксиому и во всех случаях это срабатывало, включая встречу с безутешной вдовой.
В марте, когда потеплело, Найля и Ален официально расписались, отметив это событие визуально скромной, но очень продуманной (все было по трогательному сценарию) брачной церемонией, в которой одно только элегантное платье невесты стоило примерно столько же, сколько Ален при хорошем раскладе мог заработать за полгода.
Молодожены были счастливы. Девочкам стало перепадать от счастья матери – она больше не пряталась в своей комнате от них и всего света, она улыбалась, радовалась, ласкала детей, выплескивая на них остатки любви, которой в ней теперь было с избытком.
В карьере Алена особых трансформаций не наблюдалось. Он делал ту же работу, но теперь вместо тревог, которым он раньше не позволял оформиться в мысли (они бы его уничтожили), он ощущал уверенность во всем. Обеспеченная жизнь успокоила его и, как ни странно, сделала менее амбициозным в профессиональном плане. Он четко понимал, в чем (или в ком) источник его благополучия и отныне все основные его усилия были в заботе об этом источнике.
Первое время Ален старательно делал все, чтобы расположить к себе и девочек, и тех немногочисленных родственников жены и ее покойного мужа, которые имели на Найлю влияние. С последними это было не трудно, поскольку единственное, что он умел блестяще делать – это подавать себя. Ален производил на всех впечатление коммуникабельного, отзывчивого, воспитанного, обаятельного и приятного во всех отношениях человека.
С девочками было сложнее. Десятилетняя Сауина не выказывала к нему неприязни, но предпочитала сторониться отчима: лишний раз избегала его общества и предпочитала не вступать в инициируемые им диалоги. Адина во многих вещах перенимала поведение старшей сестры и поэтому в ее поступках и словах по отношению к отчиму также сквозила некоторая отчужденность.
Ален довольно быстро понял, что все его усилия пробить щит, которым от него отгородилась Сауина, бесполезны. С этого момента он формально оставался хорошим отчимом, но никогда больше не предпринимал попыток каким-либо способом сблизиться со старшей падчерицей. Она его большей частью игнорировала, он со временем привык не замечать ее молчаливые выпады в его сторону.
Сауина так и не научилась к нему обращаться. По имени – было бы слишком фамильярно и невоспитанно, «дядя» – не вполне уместно, «папа» – просто невозможно. Так они и коммуницировали: она – не называя его никак, он – всегда полным именем, словно был ее школьным учителем. Обменивались они только необходимыми фразами, которые произносились вынужденно и оттого их немногословное общение никогда не было легким.
С Адиной поначалу тоже было непросто. Она никому не доверяла так, как сестре, поэтому, видя, как у той складываются отношения с отчимом, не ставила под сомнение правильность поведения сестры. Правда, она не понимала причину подобного отношения к нему со стороны Сауины. Однажды она решила прямо поинтересоваться у той, в чем дело.
«Почему ты его не любишь?»
Сауина впервые задумалась, как это донести до сестры, ведь она даже самой себе не могла внятно ответить на этот вопрос.
«Это все не похоже на правду.»
«Что все?»
«Он не может нас любить, а мы его.»
«А как же мама?»
Сауина вздохнула.
«Не знаю. Пусть любит, если хочет.»
«А он же любит маму?»
«Мама красивая, ее можно любить»
По задумчивому молчанию сестры Сауина поняла, что без пояснений не обойтись.
«Еще любят родных. Их любят не за красоту.»