Симулятор совести

1

— Где я? — спросил я, растирая багровые полосы на запястьях. Тюрьма выглядела слишком подозрительно. Стерильная чистота больничной операционной. Через каждые десять шагов по стенам тянулись кварцевые лампы дезинфекции.

— В исследовательском центре ЭСИЛ. В святая святых.

— Что такое ЭСИЛ?

— Не сейчас. Дорога вас вымотала, да и те два дня размышлений были не из лёгких. Сейчас я провожу вас в комнату психологической разгрузки. Переоденетесь. Как видите, у нас строгий протокол чистоты; ни одна инфекция не должна сорвать эксперимент. Пока потрудитесь надеть это.

Он протянул прозрачные целлофановые бахилы с резинками.

Я молча натянул их поверх ботинок. Пакеты захрустели при каждом шаге.

— Зачем я вам нужен?

— О вашей миссии поговорим завтра.

— Я устал, подтверждаю. Но не настолько, чтобы перестать задавать вопросы. Вам не кажется, что лучший способ дать мне отдохнуть — это прекратить ломать голову о ваши ребусы? Из-за вас я не спал трое суток. Хотите добавить ещё одни?

Павлов задумчиво потёр подбородок.

— Резонно. Прошу прощения за грубый психологический просчёт со стороны специалиста. Думал, ваша организация личности более устойчива.

— Уж какой вышел.

— Итак, чего бы вы хотели? Хотя бы узнать суть миссии? — Он сам ответил на свой вопрос, увидев мой кивок. — Нам нужен наблюдатель.

— То есть?

— То есть вы. Человек извне. Посторонний для системы ЭСИЛ. Тот, кто будет вести летопись эксперимента. Взгляд со стороны. Вы умеете складывать слова в предложения, имеете опыт работы в прессе и… прочие критерии.

— Что за «прочие критерии»? — насторожился я.

— Мелочь. Не берите в голову, — он махнул рукой.

Мы шли вдоль длинного коридора. Запертые металлические двери через каждые двадцать метров. Таблички: «Секция №1», «Секция №2».

Мимо одной из них мы проходили, когда оттуда донёсся крик. Дикий, утробный. Так кричат только тогда, когда тело перестаёт принадлежать тебе и остаётся лишь чистая агония. Проклятия смешивались с мольбами. Звук шёл словно из-под земли.

Я замер. Павлов тоже остановился, пародируя мою позу. На его лице играла вежливая улыбка.

— Что это? — голос сел.

— Издержки производства, — пожал он плечами.

— Какие издержки?!

— Постепенно всё узнаете. Не стоит так спешить переваривать информацию.

— Хорошо, — сдался я, но внутри всё заледенело. — Вернёмся к наблюдателю.

— А что к нему возвращаться? — добродушно протянул Павлов.

— Почему именно я?

— Генератор случайных чисел выбрал вашу фамилию из базы данных журналистов страны. Компьютерная программа.

— Я понял.

— Великолепно. Затем второй фильтр отсева оставил одного кандидата. Вас.

— Слишком просто.

— Мы пришли, — вместо ответа сказал он и толкнул тяжёлую дверь в конце коридора.

Комната выбила меня из колеи. Мягкая кожаная мебель, стены-витрины со встроенными аквариумами, где плавали светящиеся твари, ковры с высоким ворсом. На стеклянных столиках — фрукты, дорогой алкоголь, лёд. Лёгкая джазовая мелодия лилась прямо из потолка. Это походило скорее на VIP-зал закрытого клуба или первоклассный бордель, чем на научный объект.

В глубине оказалась ещё одна дверь — сауна.

Павлов проводил меня внутрь, указал на плетёную корзину:

— Сложите одежду сюда. Отдыхайте.

И удалился.

Оставшись один, я первым делом вслух обложил матом Павлова, этот центр и свою сговорчивость. Разделся догола. Электроника управления паром была интуитивно понятной. Забрался на верхнюю полку, закрыл глаза. Наконец-то можно выдохнуть. Психика — цепь, даже самая закалённая сталь имеет предел прочности. Ещё полчаса таких умственных нагрузок, и я бы сорвался в полноценную истерику. К чёрту всё.

Пахло сухим кедром и раскалённым камнем. Дышалось легко. Воздух входил глубоко, расправляя лёгкие.

Память выкинула финт. Деревенька на краю света, отрезанная стеной тайги. Единственная связь с миром — пыльный жёлтый грейдер. Баня по четвергам. Низкая, прокопчённая, щелястая. Плеснешь воды на камни — и воздух становится густым, сиреневым от пара. Жар давит на плечи, печёт затылок, но из-под лавок тянет могильным холодом. Приходилось забираться с ногами наверх, пока живой дух бани не улетел в трубу.

Я приезжал туда гостить на лето. После города мыться раз в неделю казалось дикостью. К концу августа другой жизни уже не представлял.

Лица соседей, имена друзей детства — всё стёрлось. Осталась только та баня. Чёткое, яркое воспоминание. И запах — кисловатый, прелый, отдающий гнилым деревом и застоявшейся водой. Казалось, я чувствую его прямо сейчас.

2

Выйдя из сауны, я не нашёл ни своей одежды, ни обещанного халата — корзина была пуста. Но это недоразумение померкло перед тем, что открылось дальше.

На кожаном диване сидела обнажённая женщина азиатской внешности. Она улыбалась.

Я замер, забыв прикрыться.

— Ничего не нужно говорить, — произнесла она на чистом русском. — Подойдите.

Я шагнул вперёд, как загипнотизированный. Заворожённо смотрел на её гладкую кожу.

— Дышите ровно. Попытайтесь ни о чём не думать.

Она взяла махровое полотенце. Её движения были матерински нежными: плечи, грудь, спина, ноги. От каждого касания по телу бежали разряды. Инстинкт проснулся мгновенно. Я потянулся за полотенцем, чтобы скрыть эрекцию, но она мягко отвела мою руку:

— Не впускайте стыд. Очистите сознание.

Я принял это за приглашение к близости. Шагнул ближе.

— Нет, — она качнула головой. — Я здесь не для этого.

Прикрыв мне рот ладонью, она пресекла вопросы:

— Ложитесь на спину. Закройте глаза. И не думайте.

Её голос действовал как гипноз. Чувствуя себя идиотом рядом с этой странной женщиной, я всё же лёг.

Щелчок зажигалки. Незнакомый запах трав ударил в нос. Тело потеряло вес. Всё поплыло.

Сознание раздвоилось. Я сидел на том же диване напротив и наблюдал за собой. Женщина массировала голого мужчину, похожего на меня. Затем легла сверху… и они начали подниматься над ложем. Парить в воздухе. Их тела становились прозрачнее, призрачнее, пока не растворились вовсе. Остался только пустой диван.

Когда шок отступил, я оглядел себя. На мне была спецодежда бледно-зелёного цвета — такая же, как у Павлова. Головная боль исчезла. Хотелось бежать, действовать, дышать полной грудью. Словно скинул двадцать лет.

— Как отдохнули? — Павлов сидел на подлокотнике соседнего дивана.

— Удивительно…

— Ещё бы! Вы проспали восемнадцать часов.

— Не может быть. — Я был уверен, что секунду назад вышел из парилки. Но абсолютная бодрость подтверждала его слова. Спрашивать про японку я не рискнул.

— Итак, — начал он, предвосхищая мой главный вопрос, — ЭСИЛ. Экспериментальная система исправления личности. Что это значит?

Он посмотрел на меня так, будто ждал ответа именно от меня.

— Давайте сделаем отступление. Так будет проще донести суть. Что вы думаете о совести?

— Теология? — предположил я.

— Нет.

— Философия?

— Практика.

Я развёл руками.

— Совесть с точки зрения биологии. Для чего нужен страх? Это предохранитель от самоуничтожения особи. Любовь? Забота о потомстве. Человек слаб, ему нужна опека почти полжизни. Чтобы родители не придушили дитя на второй неделе, природа дала им гормональную привязанность. Сострадание? Единственный механизм, сдерживающий самоуничтожение всего человечества. Животное убивает столько, сколько съест. Мы утратили чувство меры. Если бы не жалость к ближнему, мы перебили бы друг друга ещё в пещерах. А совесть?.. — Он сделал паузу. — Это ретроспекция. Запоздалый сопереживающий фактор. Страх работает до, милосердие работает в процессе. А совесть бьёт уже после содеянного. Чтобы в следующий раз вовремя включилось сострадание. Программа предотвращения рецидива.

— То есть вы хотите сказать, что это софт? Который можно обновить или починить?

— В самую точку! Представьте, что программа заблокирована. Почему рецидивисты совершают одно и то же снова и снова, всё меньше сожалея? Биологически мы одинаковы. Значит, дело в блоке управления.

Павлов отошёл к аквариуму.

— Посмотрите на них. Идиллия. Гармония утопии. Невозможная для людей. Знаете почему? У рыб нет мнения. А у человека оно есть на каждый чих. Аксиомы опровергаются новыми учениями. Навязать всем одну правду невозможно.

— Вы отвлеклись, — напомнил я.

— Да. Мы говорили о тех, у кого сломан ограничитель. Кто черствеет. Фаза торможения переходит в стопор. Социум ломает психику, человек утрачивает способность запускать программу совести.

рисунок автора

— Звучит как Фрейд.

— Вторая топика. Супер-эго против Ид. Цензор против агрессии и либидо. Сознательное лишь потребляет энергию бессознательного. Задача наших исследований обратная фрейдовской — не ослаблять давление цензора, а пробуждать его там, где он уснул.

— Вам это по силам?

— Девяносто девять процентов уверенности. Вопрос — каким образом? Признайтесь, сидя в тишине, вы ведь мечтали о вещах, которые осуждает мораль? Что вас останавливало воплотить фантазию? Только возможность поставить себя на место жертвы. Заглянуть в ту боль. Способность загодя пережить чужую смерть остановила вашу руку в переулке.

— Верно. Но как навязать этот опыт другому?

— Представьте, — он наклонился ко мне, — если преступнику дать возможность перевоплотиться в того, против кого было направлено преступление?

— Чистая фантастика.

— Отнюдь. Пойдёмте, продемонстрирую.

Мы поднялись.

— Небольшая ремарка. Мы упомянули Фрейда для наглядности. Наш метод шире. Видите параллели с Берном? Трансактный анализ. «Ребёнок — Взрослый — Родитель». У нас цензором выступает «Родитель». Провокатором — вытесненный «Ребёнок» с подавленными комплексами. Плохой ребёнок внутри убийцы когда-то был заперт взрослым, но взрослый деградировал. Наша цель — воскресить его. Можно вспомнить Юнга с его экстраверсией-интроверсией, но Юнг слишком мудреный, завязнем.

— Я тоже хотел предложить оставить Юнга, — выдохнул я. Голова гудела от имён. — Мы куда-то собирались?

— Именно туда, где вам сделают прививку.

— Прививку?

Павлов посмотрел непонимающе, по-детски хлопая ресницами.

— Прививку совестью.

3

Мы вышли из комнаты разгрузки в стерильный коридор. Шли молча. Мимо проплывали запертые железные двери. От каждого лязга металла тревога подступала к горлу.

Слова Павлова не укладывались в голове. Фантазия рисовала гротеск: скальпели, вскрытые черепа, хирургическая пересадка личности. Вживление модуля в мозг преступника для перепрограммирования серого вещества. Жуткие образы сменяли друг друга.

Я тогда ещё не знал, что реальность окажется куда страшнее любой гравюры эпохи Возрождения. И всё же… где-то глубоко шевелился червь тщеславия. Павлов сказал это на пороге: «Вы присутствуете при историческом событии». Гипноз сработал. Казалось, я стою у истоков новой эры.

И крик. Тот самый вопль из-за железной двери. Теперь он звучал иначе. После лекции о совести этот звук обрёл физическую форму. Так кричит человек, когда ему насильно показывают его собственный грех. Выдержу ли я? Смогу ли смотреть?

Мы остановились перед одной из дверей. Такой же серый металл, как везде, но внутри меня звенела уверенность: это та самая комната. Предчувствие встречи со своими скрытыми страхами. Тем, чего я подсознательно стыдился.

Раньше мне не было дела до бессознательного. Я наблюдатель, а не пациент. Меня привезли фиксировать чужое безумие, а не обнажать своё.

— Не правда ли, здесь подошли бы слова Данте? — задумчиво произнёс Павлов, глядя на дверную ручку. — «Оставь надежду всяк сюда входящий».

Повеяло могильным холодом. Я зябко повёл плечами.

— Это шутка, — тут же добавил он, заметив мою реакцию. — Мы дарим надежду. Надежду обществу на исцеление отдельных элементов.

Он набрал код. Электронный замок щёлкнул гулким эхом. Дверь открылась, открывая лестницу, круто уходящую вниз. Ступени узкие, стены сырые. Если бы снизу тянуло серой, сходство с преисподней было бы полным.

На удивление — тишина. Ни стонов, ни криков.

Внизу ждал короткий коридор. В конце — очередная дверь. Но слева был проход в другое помещение. Павлов шагнул туда.

Конференц-зал. Овальный стол. Ряд дутых кожаных кресел. Мониторы вдоль дальней стены транслировали чёрно-белую рябь камер слежения. Белёсые пятна дёргались в темноте.

В креслах сидела группа людей в зеленоватых комбинезонах. Семеро врачей. Четверо мужчин, три женщины. Один выделялся чёрной рясой и золотым крестом. Он сидел особняком, сложив ладони, словно на молитве.

Я скользнул взглядом по женским лицам. Сердце пропустило удар. Азиатка. Та самая, из сауны. Доктор Алимжанова. Она заметила мой взгляд и улыбнулась уголками губ. Скрыть изумление не вышло.

— Вижу, вы уже знакомы, — буднично заметил Павлов.

— Не совсем.

— Шинар Алимжанова. Институт восточной медицины.

Я пожал её маленькую тёплую руку.

— Вас здесь тоже знают, — сказала она. — Ваше досье изучили первым делом.

— У меня есть досье? — вырвалось у меня. — Архивы ФСБ?

Она лишь улыбнулась в ответ.

Павлов начал представлять остальных. Я отключил слух, запоминая только суть: светила нейробиологии, психиатрии, генетики. Взгляд снова упал на священника.

— Отец Иона, — представил его Павлов. — Наблюдатель от Православной церкви. Межконфессионального союза.

— Союза Мировых Религий, — мягко поправил монах. Его рукопожатие оказалось неожиданно крепким. — А вы представитель прессы?

— В некотором роде.

— Поясните. Насколько мне известно, проект закрытый.

Злость на Павлова снова кольнула под рёбра.

— Я неофициально представляю СМИ. Частное лицо.

— Закрытый объект, гриф секретности, отсутствие допусков, — отец Иона покачал головой. — По-вашему, это соответствует нормам безопасности?

— Полностью, — вмешался Павлов. — Приглашение согласовано. Гриф «Совершенно секретно» здесь оправдан.

— О, я не беспокоюсь, — священник сцепил пальцы в замок. — Ваша секретность должна беспокоить вас. Тайное всегда греховно.

— Мы призваны избавить человека от греха, — улыбнулся Павлов.

— Не берёте ли вы на себя функции Бога? — голос монаха стал жёстким. — Право отпускать грехи принадлежит не электронике. Даже священнослужитель не прощает сам, он лишь свидетель таинства. Не становитесь на путь индульгенции.

— Простите, отец Иона…

— Называйте меня Григорий Алексеевич. Мы не в деревенской церквушке.

— Хорошо, Григорий Алексеевич. Мы не раздаём отпущения. Мы помогаем человеку осознать содеянное и раскаяться.

— Своей аппаратурой? — усмехнулся монах.

— Почему бы и нет? Раскаяние — величайшее таинство во спасение души. Человек должен прийти к нему сам.

— Принудить к покаянию невозможно даже Господу. Это последнее право выбора.

— Мы не нарушаем выбор. Мы лишь даём инструмент для правильного решения.

— Посмотрим, — сухо бросил Григорий Алексеевич. — Информации слишком мало для выводов.

Я слушал их спор молча. Наука против религии. Одинаковая цель спасения, разные методы.

— Мне бы хотелось поставить вас в известность, — обратился ко мне Павлов, — что отец Иона прибыл вчера. Как и вы, он не введён в курс дела. Наш спор может показаться беспредметным.

— Вчера? — уточнил я. — Тоже в наручниках?

— В наручниках? — озадаченно оглянулся священник.

— Нет? — разочарованно протянул я. — Странно. Некоторых доставляют именно так.

— Подопытных, — догадался Григорий Алексеевич.

Павлов метнул в меня раздражённый взгляд.

— Именно их, — подтвердил он поспешно. — Давайте прервёмся. Чтобы ознакомить вас с сутью работы, предлагаю провести небольшую экскурсию. Встаньте, пожалуйста.

Мы поднялись. Группа потянулась к выходу. Я намеренно замедлил шаг. Когда Алимжанова оказалась позади всех, замыкая строй, я поравнялся с ней.

— Шинар, можно вас на минутку?

4

Мы отошли к стене.

— Не знаю, как сказать… — я потёр подбородок, жалея, что не побрился перед разговором с женщиной. — Скажу прямо: что это было? Там, в сауне.

Она терпеливо ждала, пока моя мысль оформится в слова.

— Вы хотите спросить о левитации?

Меня прошиб ток. Если бы не стена за спиной, я бы сел на пол.

— Разуму не стоит всегда доверять чувствам. Чувства обманывают разум. Так говорил мой дед.

— И всё же?

— Позже. Мы отстали, экскурсия проводится ради нас. Не будем задерживать группу.

Догнав делегацию, мы вошли в сектор содержания. Тюремный блок из голливудских триллеров. Двенадцать камер по правую руку. Вместо железных дверей и стен — толстое бронированное стекло от пола до потолка. Внутри — кровать, санузел, стол. Телевизор упрятан в стальной короб-«аквариум». Окон нет. Люминесцентный свет заливал пространство мертвенно-белым.

Павлов ждал нас у камеры №1.

— Третий сектор. Всего их три, везде по двенадцать камер. Тридцать шесть подопечных. Стадии обработки разные: есть старожилы, есть новенькие. Смешивание даёт результат. Почти все — пожизненный строгий режим. Серийники, маньяки, педофилы. Милые граждане, вырезавшие или изнасиловавшие не одну семью.