Симулятор совести

1

Грузовой ЗИЛ дёргается на ухабах так, будто пытается вытряхнуть из меня позвоночник. За решёткой — двое в форме внутренних войск. Автоматы лежат на коленях, пальцы расслаблены, но я знаю: одно движение — и лязг затвора оглушит тесную кабину.

На моих запястьях холодная сталь. Настоящие браслеты, никаких скрытых кнопок. Свет тусклой лампы под потолком режет глаза после темноты. Пространство давит на барабанные перепонки гулом мотора. От этого гула мысли путаются, становятся вязкими.

Я смотрю на свои руки и вдруг ловлю себя на животном ужасе: мне кажется, что я везу их в зону. Что за колючей проволокой меня ждёт нары на двадцать лет. Память пуста. Чтобы не сорваться, заставляю себя дышать по схеме: четыре секунды — вдох, шесть — выдох.

Я журналист. Меня зовут… Чёрт. Имя тоже тонет в рёве двигателя. Ладони липкие. Главное правило игры — молчать.

Конвоиры его нарушают:

— Таких бы я валил сразу. Без сожаления.

— Голосовал бы за вышку, если б спросили.

Они смеются, когда кузов подбрасывает на рытвине и мой затылок врезается в стенку. Искры из глаз. Боль отрезвляет лучше нашатыря. Это не сон. Металл холодный, синяк будет настоящим. Значит, игра началась всерьёз.

Резкий тормоз. Скрежет металла. Дверь будки отъезжает в сторону, вбивая в полумрак клин серого весеннего света. Пыль танцует в луче. После многочасового мрака бетонка слепит.

Мир обрушивается звуком. Оглушительный лай овчарок, рвущихся с цепей. Щебет птиц над забором с «колючкой». Шелест листвы. Стук берцев по асфальту. Резкие окрики кинологов.

Свобода пахнет озоном и уходит сквозь пальцы. Животный инстинкт кричит — бежать. Но ноги ватные.

— Бегом! Лицом вниз! Сумку на голову!

Толчком приклада между лопаток выбивают из кабины. Пригнувшись, бегу к воротам. Солдат не удержал поводок. Овчарка клацает зубами у самой икры, вырывая клок ткани из куртки.

Ещё удар прикладом, уже сухой, точный — по рёбрам. Влетаю в мрачное нутро коридора. Прислоняюсь к стене. Тяжело дышу.

Проклятый Павлов. Проклятая редакционная текучка, из-за которой я согласился на эту авантюру. Спина горит огнём. В ушах звенит тишина, сменившая собачий хор. ЗИЛ за спиной тоскливо взвывает двигателем и растворяется вдали.

Коридор стерилен. Белизна стен напоминает операционную, а не тюремный блок. Если бы не запах хлорки вперемешку с оружейной смазкой — полное дежавю больницы. И самое странное — меня оставили одного. Просто бросили посреди казённого кафеля.

Бросаю сумку на пол. Руки всё ещё скованы. Инстинктивно ощупываю замок. Никаких кнопок, никакой бутафории. Литая сталь. Конспирация на высшем уровне. Где все? Сколько мне стоять здесь, впитывая спиной холод стены?

Из глубины коридора рождается ритм. Чёткий, с каблука на носок. Не шарканье зэка и не шаг военного. Танец. Чечётка.

Показывается грузная фигура. Белый с зелёным отливом халат, просторная майка, брюки. На ногах — целлофановые бахилы поверх туфель. Доктор Павлов. Он улыбается, словно встретил меня в фойе отеля, а не выволок из автозака.

— Прибыли? Надеюсь, поездка не утомила.

Он замечает мой взгляд, брошенный на собственные запястья.

— Приносим извинения. Секретность протокола. Мы компенсируем неудобства.

Щёлчок ключей. Сталь падает в карман его халата.

— То, чем мы занимаемся, перевернёт криминалистику. Все взгляды на патологию преступников.

Неделю назад этот верзила сидел напротив меня в кабинете редакции. Монитор отбрасывал синеву на его лицо.

— Проект ЭСИЛ. Экспериментальная система исправления личности. Нам нужен инсайдер со стороны прессы.

— Почему я?

— Остальные не подходят.

— А я подхожу?

— Вы нам подходите. Всем.

В его глазах не было вопроса. Он пришёл не просить, а уведомить о моём согласии. Ждал только формального «да».

— Мне нужно подумать.

— Два дня, — выдохнул он с театральной горечью. — Но я разбираюсь в психотипах. Вы придёте.

Я остался один. Смотрел в монитор, пытаясь закончить статью, срок сдачи которой истекал завтра. Буквы плыли. «Система исправления личности». Исправление. Они собираются стирать людей? Перепрошивать мозги, превращать в послушных кукол? Или им просто нужны расходники? Лабораторные крысы.

Единственный способ узнать наверняка — переступить порог. Страх ледяной иглой входил под лопатку, но любопытство журналиста оказалось сильнее. Оно всегда сжигает мосты дотла.

Шаги Павлова стихают. Он остановился в десяти метрах.

— Раздевайтесь. Одежду — в утилизатор. Санпропускник дальше по коридору. У вас три минуты, пока готовится нейроконтур.

Нейроконтур. Слово падает в тишину тяжёлым камнем. Игра окончательно перестаёт быть игрой.

2

Два дня я провёл в съёмной клетушке у старой дамы, не выходя на улицу. Курил одну сигарету о другую. Мысли ходили по кругу, стирая границы между паранойей и здравым смыслом. Шанс засветиться выпадает раз в жизни. Мои прошлые ошибки — когда я трусил взять нужный ракурс или промолчал там, где должен был кричать — жгли кислотой. Теперь же моя хвалёная осторожность делала ту же работу, что и прежняя глупость: обе они надёжно блокировали любое действие.

«Ты идиот, если снова сольёшься, — говорил я отражению в тёмном окне. — Что ты теряешь? Семьи нет. Друзей нет. Работа катится в пропасть».

Я уснул под утро второго дня. В редакцию пришёл выжатым досуха. Тело само рухнуло в кресло, палец механически нажал кнопку системника. Монитор моргал заставкой.

— Решились?

Голос раздался из угла кабинета. Я вздрогнул так, что больно хрустнули позвонки.

Павлов сидел в моём кресле, скрыв лицо развёрнутой газетой. Видны были только глаза — холодные, смеющиеся.

— Вы давно здесь?

— С девяти утра. Газета открывается в восемь. Журналисту стоило бы знать график собственной редакции.

Он аккуратно сложил бумагу. Без четверти двенадцать.

— Как вы вошли? Замок…

— Дверь была открыта, коллега. Два дня головоломки, бессонная ночь, и всё ради того, чтобы забыть повернуть ключ. Ваша нерешительность имеет физическую цену. Взгляните в зеркало.

В замке провернулся ключ. В кабинет ворвалась Верочка. Волосы дыбом, воротник блузки перекручен. Не поздоровавшись, она швырнула мне на стол распечатку:

— Статья! Срок был вчера! Так да или нет?!

Я переводил взгляд с неё на Павлова. Горло пересохло.

— Вера… Мне нужно исчезнуть. На время.

Она замерла.

— Исчезнуть? Ты в своём уме?

— Этот человек предложил работу.

— А газета?! — её крик ударил по ушам. — Свет клином сошёлся?! Да мы закрываемся через месяц! Наш счёт арестован, кредиторы дышат в затылок! Единственный журналист, ради которого нас ещё покупают, — это ты! Только твои тексты держат этот тонущий корабль!

— Вера, перестань…

— Талантливых много! — она заметалась по кабинету, сметая всё со стола. Ручки, степлер, календарь полетели на пол. — А ты один! Кто он? Большие гонорары посулил?

— Я не знаю условий.

Верочка нервно рассмеялась. Её рука потянулась к тяжёлой металлической пепельнице. Я вскочил, перехватывая запястье.

— Почему ты всегда всё усложняешь?

— Всё плохо, — голос её вдруг сел до шёпота. — Сроки горят. И лучшие люди разбегаются. А газета… это всё, что у меня есть. Моя семья.

Её плечи дрогнули. Она высвободила руку и отвернулась к окну. Чёрт возьми. Я знал, что она ко мне неровно дышит. Знал, что дела конторы дрянь. Бросить её сейчас — предательство чистой воды. Но два года в этой болотной жиже вытравили из меня остатки альтруизма.

Я стоял посреди разгрома. Чаша весов металась. Пока не встретился взглядом с Павловым. Уголок его рта дёрнулся вверх — лёгкая, почти незаметная издевательская усмешка. Он смеялся над моей слабостью. Это стало последней каплей.

— Знаешь, Вера… — начал я, чувствуя себя последним куском дерьма. — Мне тоже надо расти. Не вечно же гнить в твоей провинциальной…

— …газетёнке, — глухо закончила она за меня. — Вот оно что. Тебе плевать. На газету. На меня. На то, что между нами было.

— Вера, это не то…

— Именно то! Психологическая разгрузка, да? Удобно иметь начальника, который пускает тебя в постель, а потом делает вид, что это ничего не значило? — она никогда не стеснялась посторонних, боль била фонтаном. — Руки этого человека снимали с меня трусики. И вот теперь, когда меня топят, ты прыгаешь за борт. Да кто ты после этого?

— Я уже слышал эту формулировку, — ляпнул я, пытаясь сбить градус пафоса дешёвой шуткой. — Про трусики.

Эффект разорвавшейся бомбы.

— Ах так?! — завизжала она. — Совести у тебя нет!

— Совести? — подал голос Павлов, которому явно наскучило быть мебелью. Он произнёс это слово с каким-то гастрономическим интересом.

— Да, совести! А что такое?

— То, — передразнил её интонации Павлов, — что моё ведомство может помочь вашему подчинённому решить эту проблему.

— Помочь приобрести совесть? — опешила Верочка. — Это не хлеб в магазине.

— Ошибаетесь. Можно. Представьте, что эмпатия — это мышца. Атрофировалась — можно нарастить. Открою вам тайну, но только между нами: именно этим мы и занимаемся. Помогаем людям приобретать совесть.

Верочка расхохоталась. Искренне, зло.

— Чудесно! Это как раз то, что прописано этому красавцу! Человеку, который…

— Знаю-знаю, — перебил Павлов, поднимая руки в жесте сдачи. — Вы уже просветили нас относительно предметов женского гардероба.

— Я не об этом хотела сказать! — вспыхнула она.

— Надеюсь.

— Хам!

— Как угодно. — Оскорбление стекло с него, как вода с плаща.

— Знаете что? — прищурилась Верочка. — Если вы такой эксперт по части морали, начните с себя. У вас самого совести ни на грош.

— А ведь мысль! — восхитился Павлов, изображая учёного на пороге Нобелевки. — Жаль, времени нет. Себя лечить — самая неблагодарная работа.

Она обожгла меня взглядом, резко развернулась и вышла. Хлопнула дверь. Наступила звенящая тишина.

Но через секунду щёлкнул замок, дверь приоткрылась. Из-за косяка показалась растрёпанная голова. Верочка нагнулась, чем-то загремела, натужно сопя. Выпрямилась. Лицо её было белым, губы дрожали. Резкий бросок.

Хлопок двери оглушил.

Я стёр с щеки пыль. На ладони лежал кусок белой шёлковой ткани. Пахнущий её духами.

Павлов тихо засмеялся.

— Неужели то самое?..

Меня затошнило от того, с какой лёгкостью этот тип копается в грязном белье моего прошлого. Я кивнул, пряча лоскут в карман пиджака.

— Я попросил бы…

— Простите, увлёкся, — тут же сменил тон Павлов. Голос стал бархатным, соболезнующим. — Искренне прошу прощения. Хотите, извинюсь перед ней прямо сейчас?

— Не надо.

— Нет, я чувствую вину. Позвольте хотя бы позвонить ей и…

— Полно, — оборвал я. — Может, оно и к лучшему. Ненавижу оправдываться.

Лицо Павлова мгновенно утратило скорбное выражение. Маска спала.

— Вопрос закрыт. Можно переходить к основному? Итак, ваше решение?

Я молча достал из его внутреннего кармана дорогую перьевую ручку и подписал гербовые бумаги внизу страницы. Павлов удовлетворённо мурлыкнул, убирая листы в портфель.

— И это всё? — удивился я.

— Ах да, — он словно очнулся. — Следующие два дня постарайтесь ничему не удивляться. Что бы с вами ни происходило.

— В каком смысле?

— Просто инструкция. Ведите себя адекватно. Любое событие воспринимайте спокойно. Без суеты.

— Что должно произойти? — сердце пропустило удар.

— О! Ничего страшного. Обычный адаптационный период. Главное — не паникуйте.

— Такая секретность, что даже это нельзя сказать?

— Сожалею, — он развёл руками. Затем взглянул на часы. — Ба! Опаздываю!

— Подождите! — я шагнул к нему. — А условия? Оплата?

Но мой вопрос утонул в гулком эхе пустого коридора. Павлов буквально испарился, оставив после себя лишь запах дорогого парфюма и фразу, брошенную через плечо:

— Ни о чём не беспокойтесь. До свидания.

3

Я остался один. Голова отказывалась строить логические цепочки. Два дня умственного марафона выжгли предохранители. Сунув ключ в замок кабинета, я вдруг подумал о Верочке. Зря сорвался. Мог бы помягче. Впрочем, объяснять ей нечего — сам плаваю в тумане.

Улица ударила по глазам апрельским солнцем. После серой недели город высох за одну ночь. Тени листьев мелко дрожали на раскалённом асфальте. Я стянул пиджак, перекинул через плечо и пошёл куда глаза глядят. Город лечит лучше психотерапевта: стоит выйти из затхлого офиса, и вселенская тоска скукоживается до размеров двух-трёх знакомых кварталов.

Речная встретила меня пустотой. Ни рыбаков, ни собачников. Только блики слепили сетчатку, да пластиковый пакет с лицом фотомодели медленно плыл по маслянистой воде. Лицо гримасничало: улыбалось, хмурилось, пока трубу водостока не затянуло его в бурлящую воронку. На горбатом мостике мальчишка на велосипеде едва не снёс меня в воду. Площадь приняла гулом старого трамвая, который протащил меня три остановки и выплюнул у кабака в подвале старого фонда.

Внутри пахло жжёным кофе и сыростью. Идеально. Темно, тихо, никого лишнего. Парочка студентов лет двадцати целовалась в дальнем углу. Пожилой мужчина дремал над пустой рюмкой у стойки. Мой формат.

Я взгромоздился на высокий стул.

— Лонг-айленд, лёгкий. Без льда.

Бармен — долговязый парень с татуировкой скрипичного ключа на шее — скучал. Увидев клиента, он воспрял и начал жонглировать шейкером. Подбрасывал, крутил, ловил одной рукой, добавляя ликёр прямо в полёте. Профессиональный цирк. Я смотрел на это безучастно, хотя внутри всё замирало от восхищения. Не хватало ещё пускать слюни на дешёвые фокусы.

Второй стакан провалился внутрь, растворяя остатки вины перед Верочкой. Вспомнился бред Павлова про «приобретение совести». Шутил? А если нет? Принять таблетку — и каяться, посыпать голову пеплом. Бред. Химическая мораль.

Я перевёл взгляд на парочку. Они давно вышли за рамки поцелуев. Рука парня уверенно хозяйничала под столом. Девушка смеялась, запрокидывая голову, но лицо её становилось всё более отрешённым. Дети. Играют во взрослые игры. Ни стыда, ни совести. Павлову бы их в лабораторию.

— Как зрелище? — спросил бармен, лениво протирая бокал.

— Первый экскурс, — усмехнулся я. — Обычно вы такое видите в пятницу вечером?

— По утрам чище, — кивнул он. — Но первый опыт… Его трудно забыть. Сейчас они посидят, допьют лимонад и поползут в туалет обжиматься. Вот увидите.

Парень действительно щёлкнул пальцами, подзывая официанта расплатиться. Через минуту они, держась друг за друга, скрылись за дверью с надписью WC.

— Провидец, — констатировал я.

— Психолог, — поправил он. И вдруг резко дёрнулся. — О! Джекпот!

Он перемахнул через стойку, нырнул под их столик и выпрямился с торжествующим видом. В руке был зажат шёлковый лоскут чёрного кружева.

— Коллекционер, — пояснил он, разглаживая ткань на полировке. — Энергетика. Запахи. Мысли. Мёртвые вещи из магазина мне не нужны.

— Чем же надо думать, чтобы мысли остались на эдаких вещицах?

— Вы смеётесь, а любой медиум расскажет о вас всё, взяв вашу зубную щётку.

— Ты медиум?

— Учусь. Пока безуспешно, — признался он. — Хотя… Хотите фокус? Расскажу всё о владелице этого изящества.

Мне стало мерзко. Захотелось проверить его. И тут же захотелось врезать ему по зубам.

Я достал из кармана скомканный белый шёлк. Тот самый, которым швырнула в меня Верочка.

Бармен принял тряпицу двумя пальцами, как улику. Понюхал. Помял щёки.

— Итак, — резюмировал он. — Взрослая. Интеллигентная. Много читает, знает язык. Любит Серебряный век. Образование — два красных диплома, сразу видно породу. Последние месяца три у неё ад. Что-то любимое отмирает, работа или дело всей жизни. Она на грани нервного срыва. Недавно ушёл мужчина. Единственный, кажется. Тот, которого она любит. Или любила. Так сильно любят только один раз.

Смех застрял у меня в глотке похолодевшим комком. Он не ошибся ни в одном слове. Каждая фраза — гвоздь в крышку моего самообладания. Слова об ушедшем мужчине ударили под дых. Никогда я не чувствовал себя настолько мелким, сидя на дешёвом пластиковом стуле.

— Да, чуть не забыл, — бармен прошёлся вдоль стойки, сжимая тряпицу. — Имя. Что-то набожное. Мария? Нет. Вера. Её зовут Вера.

Тонкий, упругий удар по позвоночнику. Мир качнулся.

— Нисколько, — прохрипел я. — Совпадений ноль.

— Жаль, — он разочарованно бросил платок на стойку. — На этот раз не вышло. Знаете… подарите мне эту вещицу.

Я сгрёб шёлк со стола, чувствуя тепло чужого пота.

— Водки. Двойную. Чистую.

Сорок градусов обожгли пищевод. Я отказался от закуски. Меня тошнило уже без всякой водки. От липкого сочувствия бармена, от собственной трусости, от слова «совесть».

— Кстати, о мозолях, — сказал я, глядя на вернувшуюся парочку. Девица рылась под столом, шипя что-то про золотую канитель и мать. Парень ухмылялся. — Что есть совесть?

Бармен задумался.

— Это старая мозоль на пятке. Когда свежая — ходить больно. А когда закостенела — её не замечаешь. Зато она помогает не набить новую.

— Туманно.

— Сколько с меня?

Я кинул купюры.

— Всё же отдай им. Мать её прибьёт за вышивку.

— Сделка, — прищурился он. — Те, что у меня в кармане, в обмен на Верочкины.

— Облезешь.

— Всё-таки я был прав. Её имя — Вера.

Я вышел в жидкое марево улицы. Асфальт плавился, воздух дрожал линзой, обманывая лужами. Рубашка мгновенно стала мокрой. Перед глазами плыли круги. Старые мозоли тоже причиняют боль, думал я, пытаясь удержать равновесие, стоит только их расковырять. Тебе это удалось, сволочь.

Ноги стали ватными. Желудок скрутило спазмом. Добравшись до того самого горбатого мостика, где утром веселились велосипедисты, я перегнулся через перила. Меня долго и мучительно выворачивало чёрной желчью прямо в ту самую реку. Прохожие обходили стороной, кто-то брезгливо бросил: «Нализался». Мне было всё равно. Внутри образовалась звенящая, стерильная пустота.

4

Очнулся я от холода. Вода заливала глаза. Трое пацанов лет десяти-двенадцати сидели надо мной на корточках. Один, самый старший, в ярко-красных плавках, держал палец у моего шеи, считая пульс.

— Очухался? — спросил он басом. — Мы тебя по луже тащили. Думали, всё.

— Что произошло?

— Утонул ты, дяденька, — буднично ответил он. — Стоял на мосту, перегнулся за ограду — и бульк. Пузыри пустил. Хорошо, мы тут карасей тягали.

Самый младший, крестик на худой груди блестел на солнце, наклонился совсем близко:

— Дяденька… ну как там?

— Где?

— На небесах.

Я выдавил улыбку. Рёбра болели так, будто по ним проехал тот самый ЗИЛ.

— Не знаю. Меня оттуда выгнали обратно к вам.

Пока они помогали мне встать, вода хлюпала в моих ботинках.

— Больше не тони, — сказал парень в красных плавках.

— И не пей в жару, — добавил мальчик с крестиком.

Я пожал им руки. Мокрые, жёсткие ладони. Сделал шаг, другой. Остановился. Пацанёнок с крестиком догнал меня, дёрнул за мокрый рукав рубашки.

— Дяденька… а ангелов видел?

— Видел, — кивнул я. — Они только что выволокли меня из воды. Вон стоят, сети сматывают. Беги к ним.

Они снова махали мне вслед, как старому знакомому.

Только пройдя квартал, холод пробрал меня уже изнутри. Пиджака не было. Вместе с ним на дне реки остались бумажник, документы, ключи от редакции. Спасла только цепочка с квартирными ключами, пристёгнутая к ремню.

Когда дверь квартиры захлопнулась за спиной, я рухнул на кровать прямо в мокрой одежде. Сон навалился бетонной плитой.

Мне снилась Верочка. Она уплывала от меня по реке лицом вниз. Я грёб изо всех сил, хватал её за одежду, но пальцы соскальзывали. В руке остался лишь кусок мокрого шёлка.

Потом мальчишки пытались делать ей искусственное дыхание, а бармен-коллекционер, воспользовавшись суматохой, стягивал с неё кружевную ленту.

— Это для моей коллекции, — шептал он, облизываясь.

Я ударил его ногой в лицо. Он беззвучно ушёл под воду.

Затем я оказался в трамвае. Битком набитое ржавое нутро сдавливало рёбра. Мне нужно было выйти, моя остановка давно осталась позади, но люди превратились в монолитную массу пота и злых лиц.

— Пропустите! — кричал я. — Задушите же!

Никто не реагировал. Только та самая молодая парочка из бара смотрела на меня сочувственно, разевая рты в крике, которого я не слышал. Рядом крутился мальчик с крестиком, дёргал за штанину:

— Про ангелов расскажи!

Внезапно толпа расступилась. Послышались змеиные шёпотки:

— Посмотрите, ведь он голый.

Я опустил глаза. Действительно. Голый. Кто-то бросился ко мне, пытаясь скрутить локти. Я дрался насмерть — бил костяшками в переносицы, коленом в пах. Лица хрустели, кровь заливала чужие белые рубашки. Вспомнил о кармане. Натянул найденный белый шёлк на бёдра.

Мёртвая тишина. А затем — гомерический хохот. Они падали в реку один за другим, показывая на меня пальцами.

Трамвай тронулся дальше, пустой. Из темноты дальнего конца вагона, покачиваясь, вышел Павлов. В руках он держал чёрную капсулу.

— Вы совсем голый, — констатировал он. — Даже эта тряпка вас не оправдывает. Ни стыда, ни совести. А вот это, — он протянул ладонь, — должно помочь. Здесь ваша доза. Ваша новая совесть…

И тут память прорвалась сквозь бред. То, что случилось после кабака. Животный ужас сковал горло даже во сне.

Переулок, заваленный гнилью и газетами. Солнце печёт затылок. Навстречу бредёт мужичонка — помятый, опухший, смердящий перегаром. Поравнявшись со мной, он вдруг оскалился, выхватил из-за пазухи заточку.

Инстинкт, въевшийся в мышцы ещё со школьных секций бокса, сработал сам. Уклон. Хук справа. Сухой треск хрящей. Бродяга упал навзничь, запрокинув голову под неестественным углом. Я бросился к нему. Пульса нет. Затылок превратился в кровавое месиво. Я оглянулся. Никого. Чистая улица. Только запах пыли и раскалённого асфальта. Я побежал.

Во сне я наконец признал очевидное. Я убил человека. Страшно не было. Было тошнотворно-буднично. Мозг лихорадочно искал выход: стереть следы, обеспечить алиби, найти свидетелей. Раскаяния — ноль. Чистейшая механика самосохранения. Самооборона. Пусть попробуют доказать обратное.

Грохот вырвал меня из сна. Деревянная дверь ходила ходуном.