Сахар на дне чашки. Повесть, рассказы

Август

В тот год, когда Таня окончила первый курс и еще надеялась, что второй принесет ей больше радости, в августе выпал снег, белый и мелкий. Снег падал неделю, целясь строго в район между Дибунами и Зеленогорском, перепугав дачников и нарушив планы – и тех, кто копался в огороде, и тех, у кого на веранде мариновалось мясо для шашлыков, и тех, кто хотел только гамака и книжки, и тех, кто планировал вечернее пиво на берегу залива.

Снег падал неделю и растаял за одну ночь. Вернулось сносное тепло и темно-зеленая августовская трава. Но ощущение несуетности, благодатной лени не вернулось – исчезло. Дачники, не сговариваясь, провели остаток сезона в тревожном ожидании, что с неба свалится еще какой-нибудь сюрприз.

На заливе было пустынно. Запах жареного мяса доносился только издалека.

Дачники сидели дома и провожали взглядом каждую проезжавшую машину. За закрытыми дверями они дочитывали романы, вешали грибные гирлянды, штопали сарафаны и шорты.

Танин день рождения – как раз в конце августа. Тане исполнялось девятнадцать лет.

«Больш-а-ая!» – пропела мама за неделю до события, глупо захлопав в ладоши, как будто это ей сейчас стукнет девятнадцать.

– Дочурка, выбирай: я могу тебе подарить набор косметики для молодой кожи, а могу подарить сертификат, чтобы ты сама купила, что хочешь, – пела мама.

– Дай деньгами, – сказала Таня.

– Но ты же девочка! – воскликнула мама.

– И? – угрюмо уточнила Таня, – Если хочешь порадовать девочку, порадуй деньгами.

И мама в который раз удивилась тому, как у нее, привлекательной, веселой, очаровательной женщины, получилась такая невзрачная и хмурая дочь.

– Коктейль у золотого Ленина, – объявила Таня на Skype-видеоконференции.

Они часто там встречались, в парке Лесгафта, у золотого Ленина. Приходили, смотрели на придурка, облитого золотой краской, и ржали. Им всем – Тане, Ланке, Мише, Денису и даже истеричке Лизе, нравился парк. Старые огромные деревья, корнями прорывающие асфальт, опустевшие дома, заброшенные физкультурные корпуса, проходные подъезды и темные, даже в июне темные, дворики. «У золотого Ленина» можно было сидеть верхом на скамейках, орать, ругаться и смеяться. Никто не лез, никто не учил жизни, не приставал с разговорами – такие вот люди обитали в парке.

…А на выходных, размечталась Таня, они с Ланкой покуролесят в каком-нибудь баре. На языке Тани и Ланы «покуролесить» значило: подцепить парней, угоститься напитками, всучить им номер телефона и уехать домой нетронутыми.

Ланка – красотка: волосы, наряды, бусы. У Ланки улыбка, как у феи. У Ланы есть квартира с ремонтом; она туда вселится, когда получит диплом менеджера по социально-культурному сервису.

Таня рядом с Ланой всегда «а вот еще моя подружка». Впрочем, это лучше, чем «наша Таня громко плачет», любимая дразнилка Таниной бабули.

– Коктейль у золотого Ленина. И чипсы, – Таня огласила программу еще раз, когда к вилеоконференции подключилась Лана.

– No way! – сказала Лана.

И остальные тоже сказали:

– No way! Фу. Не айс. Где твоя фантазия, Ломакина?

– Зайка, мы все решили за тебя, – ласково сказала Лана. – Мы едем на шашлыки.

Таня знала: они вряд ли будут дружить долго. Таня пророчила так: когда они – Ланка, Диня, Миша, Лизавета и она, Таня, – перестанут встречаться ненарочно, в институте, то и нарочные встречи прекратятся тоже.

Их дружба была легкой, простой и ненавязчивой. Не такой, как в пословицах и присказках о благородстве, выручке и беде. Миша, самый начитанный из них, сформулировал заповедь их дружбы: не напрягай ближнего своего.

Встреча была назначена на 14.00 у метро «Удельная». Таня опаздывала.

Она решила выглядеть не хуже Ланки и Лизки, но точно сама не знала, какого «не хуже» добивается. Поэтому долго принимала ванну, мучительно долго выбирала одежду («Где мой сарафан? – Какой? – Ну какой?! У меня один сарафан!»), не спеша причесывалась и несколько раз подводила глаза, так, чтобы линия карандаша была прямой и четкой; потом смывалась и красилась заново.

В итоге Таня явилась в белом тонком сарафане, единственном и самом красивом, в туфлях-балетках, уже однажды склеенных. На каждом запястье – по два браслета, в ушах – серьги в форме рыб. Поверху красоты – джинсовая куртка, не очень чистая и не очень подходящая, но куртка тоже была одна. Танины глаза блестели зеленым перламутром и оттенялись черной, густо намазанной тушью.

Миша вежливо сказал: «Прекрасно выглядишь»,

«Ну-у!» – сказал Дениска и обнял Таню.

Девочки повизжали: «Хорошая наша!».

Много раз потом Таня прокручивала всю эту минуту – как она вышла из метро, как помахала рукой, как они удивились, как девочки рассматривали и восхищались – единственную минуту, прилетевшую из самого космоса, когда Таня чувствовала себя красивой и важной.

Дениска и Миша выпрыгнули из пригородной электрички, погромыхивая мангалом, вином и маринадом в рюкзаках. Денис галантно подал руку девчонкам. Девочкам было поручено нести пакеты с соком, овощами и бумажной посудой. Пока жизнь была без бед, их дружба сияла.

– Куда сейчас идти? Кто-нибудь знает, куда идти? – беспокойно спросила Лизавета, едва сойдя на платформу «Солнечное» и принюхиваясь лисьим носиком к новому воздуху.

– Разберемся! – сказал Дениска, по привычке старший и за все отвечающий, – Я знаю пару мест.

Лана и Таня переговаривались о чем-то полушепотом, и Лана до того внимательно слушала, что машинально полезла в пакет, достала банан и откусила вместе с кожурой.

Миша сунул в ухо наушник – так, чтобы только частично слышать происходящее вокруг. Миша не очень-то жаждал залива, он бы лучше почитал на диване, но оставаться дома с родителями он не хотел еще больше. Друзья хотя бы не ели мозг и не требовали, чтобы он «разговаривал нормально». Скидываясь на пикник, Миша дал, как обычно, больше всех.

– А почему нет людей? – продолжала волноваться Лиза, – А где все люди?

– Мы тебе не люди, что ли? – весело сказал Денис.

– Тут какой-то природный катаклизм недавно был, я что-то такое слышал, – молвил Миша, выбирая мелодию в плеере.

– Какой катаклизм? Какой, какой? Я боюсь.

Лиза вообще часто боялась – что вот-вот случится страшное, а она не будет готова, потому что даже не знает, как выглядит страшное и чего конкретно нужно бояться. Поэтому Лиза много говорила. В общем-то, казалось, что любая мысль, впрыгнувшая в Лизину голову, требовала немедленного рождения в слове. Лиза льстила, ныла, истерила, кокетничала, накаляя страсти до тех пор, пока друзья (обычно Миша) не требовали заткнуться.

Лиза была совсем необидчивой девочкой. На нее можно было наорать и не извиняться: в общем-то, только потому Лизу и терпели.

Миша сказал:

– У тебя опять припадок бешенства? Мокроусова, дура, возьми дядю за руку и не выноси мозг.

Он предложил ей руку, и Лиза, поджав губы и повиснув на Мише, на время затихла.

На платформе, действительно, почти не было людей. Будний день, недавно растаял странный снег, в воздухе растеклась тревожная прохлада. Только двое мужичков без возраста и выражения лиц заедали семечками пиво, сторожа скамейку, не разговаривая и не меняя позы. Казалось, что они здесь всегда, независимо от сезона, дня недели и прочих обстоятельств.

Недалеко от платформы, в кустах, дети в кофтах до колен тихо строили шалаш. Скучала продавщица мороженого. Магазины по дороге на пляж, обычно срывающие куш, торговали остатками овощей и перележавшими пирожками. По лесу бродила женщина с маленькой девочкой; женщина собирала букет из каких-то растений и покрикивала на ребенка: «Куда пошла? Держись рядом! Куда пошла?». Мимо пронесся немолодой бегун в желтых шортах, а за ним следом – собачка, тявкая и позвякивая колокольчиком на ошейнике.

На берегу было так же – пусто, прохладно, свободно и оттого странно.

Они расположились на самом козырном месте – так, что и воду видно, и деревья укрывают от ветра, и разлечься можно, как хочешь. Распаковали сумки, кинули пледы, осмотрелись.

– Кто купаться? – спросил Денис, собирая мангал.

– Шутишь, – сквозь зубы сказала Лиза, – У нас столько бухла нету.

– А сколько тебе надо бухла? – поинтересовался Миша, – Три бутылки на пятерых!

– Это по глотку, – сказала Лиза, как человек с опытом.

Лана и Таня неторопливо выкладывали на тарелки помидоры и огурцы. Укрепили скатерть, расставив коробки сока по углам. Девочки, все еще шепчась, достали пластиковые стаканы. Таня о чем-то задумалась, отвлеклась, и пару стаканов тут же унесло к воде.

– Повнимательней, девушки. Стаканы в дефиците, – строго сказал Денис.

– А вот мой Гриша не жадный, – сказала Лиза.

– Какой еще Гриша? – спросил кто-то.

– Аспирант. Мой Гриша, только он еще об этом не знает. Такой, подающий надежды. Не то чтобы красавчик. Харизматичный.

– Ты хоть знаешь, что означает это слово? – буркнул Миша. Теперь он настраивал фотоаппарат (большой и тяжелый) и, не теряя серьезности лица, тыкал на все кнопки.

– Знаю! – взвизгнула Лиза, но тут же вспомнила: Гриша Гришей, а на сегодня Михаил – ее кавалер, – и резко сменила тон.

– Мишаня, ты такой умный! – промурлыкала, – Давай поиграем в слова? То есть как поиграем: ты меня поучишь новым словам. Как идея?

Лана и Таня хмыкнули, переглянулись.

Таня как бы в мольбе подняла глаза к небу:

– Друзья постоянно выбивают из меня дурь, но я знаю, где взять еще, – процитировала она шутку из Интернета. Никто, правда, не засмеялся.

Кроме ребят, сегодня на заливе отдыхала еще одна компания с мангалом. Довольно далеко – можно было пересчитать количество людей, но чтобы разглядеть, сколько там мужчин, а сколько женщин, – уже не разглядишь. Оттуда изредка доносились веселые крики.

То ли из-за погоды, то ли из-за пустынности, то ли просто день такой выпал, но линия залива, отделяющая сушу от воды, казалась нечеткой, с разрывами, чем дальше – тем сильнее пунктир. А горизонт и вовсе сливался с водой, и было непонятно, где болтается тусклое солнце – в заливе или в небе.

Денис ловко собирал мангал, велел девочкам нанизывать мясо, да побыстрее. Девочки дрожали, кутались по очереди в запасной плед, капали соусом на летние платья, но с шашлыком справились, уж как могли. Миша сходил за деревяшками. Начали жарить мясо, рядом развели костер. Чуть потеплело. Лана ввинтила штопор в бутылку вина, дернула и раскрошила пробку.

– Блин, что ты, блин, делаешь! – крикнул Миша, выхватил бутылку. Кое-как, с руганью, протолкнул пробку внутрь. Наконец, наполнили бумажные бокалы.

– Танюшенька, ты наш милый чистый человечек! Оставайся такой же! – пропела Лана.

– Ну… Таня, ой, ну поздравляю. Желаю, знаешь… Желаю, наверное, упорства, – высказалась Лиза.

– Желаю, чтобы дождь в твоей жизни всегда сменялся солнцем, и чтобы встретилась любовь, которая заменит собой солнце, – пожелал Миша; девочки уважительно прыснули.

– С днем рождения, ты, солнце наше сама, – Денис обнял и поцеловал Таню так, будто он старше лет на десять.

Таня сказала: «Всем спасибо», – хотя понравилось ей только, как Денис сказал.

Быстро допили бутылку. Лана разошлась, все подпевала: «Теперь за нас! За то, что мы такие дружные и классные!»

Попытались играть в ассоциации.

– Нет-нет-нет! Загадываем только тех, кого все-е знают! – визжала Лиза, – Я не знаю никакого Конюхова, что за хрень…

– Давай поставим вопрос иначе, – кипятился Миша, – Кого ты знаешь? Принцессу Кейт? Тома Круза? Джастина Бибера? Какой спектр известных людей мы можем использовать?

– Вот ты умничаешь, а лучше рассказал бы, что за перец этот Конюхов, и почему я должна его знать, – подлизывалась Лиза.

– Всё! Я загадал, – объявил Денис.

– Животное!

– Белочка.

– Еда!

– Гренки с яйцом.

– Профессия!

– Хм. Путешественница.

– Ага, значит, женщина… Одежда?

– Белый сарафан, – засмеялся Денис.

– Танька? – обрадовалась Лана, – Ты Таньку загадал? Танька, слышишь? Ой, а где она?

Пока препирались и играли – не заметили, что Таня исчезла. Скомканный плед валялся на бревне, на тарелке – плевок кетчупа и недоеденный шашлык. Один из Таниных браслетов накинут на полупустую вторую бутылку.

Заорали: «Таня!! Та-аня!! Ты где?!». Денис кричал громче всех, Лизка побледнела, вот-вот разрыдается: «И как это мы не заметили?» Лана побежала к воде, посмотрела по сторонам – не гуляет ли Таня по берегу. Миша хмурился:

– Ну не пошла же она купаться? – сказал он, – Ломакина!!! Быстро вернулась, или я тебе руки вырву!

В тот раз Таня ушла недалеко. Она пошла за новыми ветками для костра и прогуляться по лесу. Услышав грозный рев Михаила, вернулась. «Ну да, надо было предупредить… Извините…».

– Я за тобой буду следить, именинница, сядь рядом, – велел Денис вроде бы весело, в шутку. Но посмотрел на Таню таким долгим, настойчивым, чуть растерянным взглядом, что можно было подумать, что Денис встревожился.

– Если Танька с Диней сидит, то я буду сидеть с Ми-ишенькой, – решила Лиза и плюхнулась рядом, – Согрей меня.

Поскольку Миша и не думал никого греть, Лиза сама прислонилась плечом к его плечу, убедилась, что он не дергается, и разрумянилась, умиротворенная близостью.

Лана, оставшись без пары, уселась на центральное бревно.

– А я тут научилась сережки вязаные делать, – сказала она, – И брошки тоже.

– Мастерица, – лениво отозвался Денис.

– Хэндмэйд идейно вообще не мое, но куда-то же надо девать свои полезные навыки, – продолжала Лана, – Раз научили вязать – надо вязать.

– Бедняга, бедняженька, – не без иронии посочувствовала Таня; она помнила все до одной Ланины жалобы на то, с каким убийственным старанием родители воспитываютв ней женское начало.

«Пироги, шитье, длинная коса и мягкий голос, и это все обо мне. Хочется сбрить волосы, напиться и швырнуть косу им в лицо, – мрачно говорила Лана и тут же винилась за грубость, – Хоть они и лапушки, и обычно я их люблю».

– А чего не подарила сережки-то вязаные? – развязничала Таня. Она валялась под боком Дениса.

– Ой, милая, не подумала! – виновато ответила Лана, – За мной сережки, обязательно подарю. Именные!

Поболтали, полежали. Миша сделал несколько кадров и после каждого говорил: «Шит, опять не в фокусе».

– Сними меня, сними меня, – прогундосила Лиза.

– Ты особенно размытая получаешься, – отрезал он.

Открыли последнюю бутылку.

Попробовали играть в «Крокодила».

– А карточки, карточки? У нас с собой? – забеспокоилась Лиза.

– Лиза, вообще-то Крокодил – несложная игра, – ласково сказала Лана, – Мы на даче один раз всю ночь играли, и загадывали без всяких карточек. Загадывали только строчки из песен. Вообще весело было, очень круто. Разошлись, когда бабуля моя уже первый раз встала, чтобы чаю попить. Причем, такой репертуар загадывательный подобрался клёвый – сплошная классика. Для гитары. Виталик зажег. Творческий, очень круто.

Лана большим глотком допила вино и разнежилась, вспомнив дачного Крокодила или дачного Виталика:

– Неужели без инструкций не справишься?

– Так Мокроусова всю жизнь, как на экзамене – пытается угадать правильный ответ, – расхохотался Миша.

– Это потому что тебя рядом нет, Миша, – будто нарочно подначивала она, – Дай волосы поправлю.

– Уйди, – отмахнулся Миша.

Он носил круглые очки и, чтобы не быть просто очкариком, отрастил волосы, завязал их в хвостик и воображал себя с минуты на минуту философом или хотя бы писателем.

– Достали! – Таня встала, отряхнув уничтоженный кетчупом и убитыми комарами сарафан.

– Куда пошла?! – это Денис.

– Я загадаю. Достали, – сказала Таня, села на центральный пенек и стала сидеть.

– И? Ты что, уже показываешь? – заинтересовалась Лана.

Таня кивнула. Продолжала сидеть.

– Хоть намек дай, – попросил Денис.

Но Таня продолжала сидеть.

– Мыслитель? – предположил Миша.

Таня помотала головой.

– Памятник?

– Нет.

Таня обвела рукой просторы.

– Залив?

– Сама ты залив, – это Миша Лизе, – Может, бесконечность?

Таня закрыла лицо руками.

– О боже, что ты показываешь! – нервно засмеялась Ланка, – Меня на той неделе?

– Танюш, подсказку дай. Это какая-то картина? – сказал Денис.

Таня встала, прошлась, потом легла на песок и уставилась в небо.

– Перформанс, блин, – сказал Миша.

– Реально, что ли, перформанс загадала? Как слово? – обрадовалась Лиза, – Какой ты умный, Мишуня!

Но Таня продолжала лежать.

– По-моему, ей просто хочется полежать, – вздохнул Денис, – Чего-то мне надоело.

Денис вернулся к остаткам вина и закуски. Остальные тоже заскучали.

– Танюш, я понимаю, твой праздник, но мы, знаешь, растерялись как-то, – сказала Лана, – Странный какой-то крокодил.

Еще минут пятнадцать Таня валялась на песке («набухалась, что ли», – предположил Миша), а друзья доедали и допивали. Вторая компания, не дождавшись, пока догорит костер, исчезла. Становилось холодно. Всем хотелось домой.

– Да ну вас, – зло сказала Таня, вставая и отряхивая песок с сарафана, – Никакой фантазии. Я загадала пустоту, если кому-то еще интересно.

– Блестящее исполнение, – съязвил Миша, – Тебе точно дорога в современное искусство.

– Тань, ты в порядке? – осторожно спросила то ли Лиза, то ли Лана.

– Ладно! Домой, – решил Денис, – На ногах еле держусь.

До станции шли молча и тяжело. От вина гудело в голове, ноги прилипали к земле. Покрывала, мангал и прочее весили целую тонну. Лане хотелось плакать – например, о вечеринках, которые заканчиваются весело. Денис думал о том, что придет к себе, а там другой сумасшедший дом. Таня злилась и сама не знала, почему.

– Странный день рождения, – шепнула Лиза Михаилу, – Таня странная.

Очкастый Миша согласился, вдруг ощутив симпатию к Лизке, которую почеши за ушком, и тем осчастливишь.

– Развезло так развезло, – сказал Денис, упав на сиденье электрички, – Мне бы ехать и ехать… А то сейчас приду домой, там бардак. У бабульки запоздалая гульба с подружками, дедулька водяру себе подливает. Дурдом, чую.

Денис жил с бабушкой и дедушкой. Куда делись родители, друзья не спрашивали, чуя, в свою очередь, трагедию, о которой боялись узнать. Бабушка и дедушка кормили Дениса кашей и супом, а также рассказами о скорой кончине кого-нибудь из них. Хотя старики были бодры и, по большому счету, не старики даже, Денис старался жить так, чтобы не расстраивать их покалывающие сердца и ноющие поясницы.

– Побыстрей бы в тепло, – ныла Лиза, – Побыстрей бы, чтоб хорошо все было.

– Ну скажи, скажи, как жить дальше, как жить в этом противоречивом мире? – говорила Лана, – Во что верить? Куда идти, скажи? Куда идти девочке, красивенькой девочке, волевой такой, умненькой и, такой, о-оч-ень честной, если она не хочет замужа, а хочет свободы?

– Ого самооценка, – заметил Денис.

– А что такого? Вы слышали, что теперь выпускников вузов будут штрафовать, если они работают не по специальности? Слышали? То есть если я не хочу работать в туризме, а хочу, может, овощами торговать – все, штраф! – продолжала Лана, то трезвея, то уплывая.

– Пофиг вообще, – Таня подремывала, забравшись на скамейку с ногами и положив под голову Денисову куртку.

Всех сегодня развезло.

– Если задуматься, в этом есть здравое, это самое, здравое зерно, – встряла Лиза.

– Так было всегда, и каждый на своем месте, – сказал Миша и икнул, – Во веки веков.

– Во-во, полная х-ня, – отрезала Лана, – Про здравость мне мама втирает, про место – папа. Х-ня – и то, и это.

– Ого, – опять удивился Дениска, – Чтоб Лана Таранта дважды матернулась за пять секунд… Великий день.

– Вы ее плохо знаете, – усмехнулась Таня, – Вы вообще невнимательные. «Уж полночь близится, а близости все нет».

– Ну и юмор. Куда уж нам, – сказал кто-то из мальчиков.

По домам, наконец. Попрощались быстро, сдержанно, не размазывая слова. «Крошки, целую ваши ручки». «С днюхой, Татьяна!». «На связи». Не на сто лет прощались.

Увидятся раньше, чем соскучатся.

Дома у Лизы грохотал телевизор, пахло жареной картошкой, в обеих комнатах, на кухне и даже в ванной орал свет. Вышла лохматая, как старая болонка, мамаша.

– Садись есть, где тебя носит, – скороговоркой сказала мать.

– Я не голодная.

– Да не хочу, мам, мы с ребятами шашлыков наелись, – Лиза говорила тихо.

– Так, две ложки. И поговорим заодно, как ребята, расскажешь, да я оголодала, тебя жду, посиди со мной, я не могу есть одна.

Лиза вздохнула, послушалась. Села. Запихала в рот дольку масляной, пережаренной картошки. Мать бухнула майонеза и кетчупа, сидела наворачивала.

– Что ж ты, целый день не ела? – спросила Лиза.

– Конечно! Когда одна, кусок в рот не лезет, – сообщила мать с набитым ртом. – По телевизору интересные передачи были. Оказывается, есть специальная метода – за месяц можно выучить десять языков. Надо попробовать тебе.

– Ага.

– Ага-ага. Когда ж ты уже порадуешь мать.

Лиза сполоснула тарелку, налила себе чаю.

– Отец звонил. На границе застрял, говорит. И чего они там возят, что их держат по трое суток?

– Это не они, это наша таможня.

– Не знаю, вечно ты его защищаешь, короче, скоро будет. Глянь, Лизон, что купила.

Недавно Лизина маман увлеклась искусственными цветами, так что по квартире были расставлены букеты из пластиковых роз и бумажных хризантем. Сегодня к искусственным цветам мать добавила пластмассовые красные яблоки – украсила ветхое трюмо в прихожей.

– Ну! – сказала мама, – Красота!

– Фу! – отрезала Лиза, – Кошмар! Ты хоть, не знаю, посмотри журналы по интерьеру.

– Вот сама и смотри!

Еще немножко – Лиза отлично знала сценарий – и мать понесет на слезы. Она подожмет губы, пойдет трагическими пятнами и, наконец, разрыдается: «Стараюсь-стараюсь, а в ответ что слышу. Вот сама и украшай, как хочешь, я не против, я только рада буду, если хоть кто-то поможет».

Действительно, мать краснела и пухла, как комар, напившись крови.

– А ведь от вас только слышишь «фу» да «фу», а я так надеялась – будет муж-кормилец-помощник, будет доча-умница-помощница-красавица…

Не выдержав, Лиза метнулась к себе в комнату и хлопнула дверью: от картошки мутило, да и от остального тоже.

В квартире у Мишы было тихо; у них почти всегда было тихо. Родители любили роскошь и излишества, но на домашнем общении экономили – дома отдыхали. Миша кинул ключи на трехногий столик в прихожей, объявив о своем возвращении. Ноль эмоций.

Тихо тикали дубовые часы, откуда, по преданию, должна была и кукушка вылетать, только Миша ее ни разу не видел. Побулькивала мультиварка на кухне; на такой блестящей металлической кухне, что куда ни глянь – наткнешься на свое отражение.

В гостиной работал телевизор, тоже, конечно, тихо: на экране почти беззвучно сражались боксеры. Из-за кожаной спинки дивана торчала отцовская макушка, из-за подлокотника массивного кресла выглядывала рука матери.

– Привет, – сказал Миша.

Макушка вроде бы кивнула, рука помахала.

– Овощи сейчас будут, – вполголоса сообщила мать.

– Сыт. Спасибо.

– Тогда я выкину, – так же тихо и бесстрастно отозвалась мать.

Миша не выдал никакой реакции, ушел к себе, плюхнулся на кровать, не переодеваясь. Кивнул, как обычно, портретам на стене: Ницше, Керуаку, Конан Дойлу, Хантеру Томпсону, Бегбедеру и Мураками, – с четырнадцати до восемнадцати Мишу здорово колбасило. Из-за портретов на стене Мишу в свое время называли девочкой с томиком стихов, интеллектуалом с хвостиком, фанаткой и т. п. Сейчас-то Миша повзрослел и мог справиться уже без этих ребят, но как-то неловко было скручивать портреты и куда-то запихивать: когда Мише хотелось поговорить (а дома с этим всегда было туго), они здорово выручали.

Миша включил камеру и принялся рассматривать фотографии с пикника. Было много Тани (Денис постарался), и на всех фотографиях она была задумчивая и, даже когда обнималась с Ланой, какая-то отстраненная. От изображений Мокроусовой Лизы, так настойчиво улыбающейся и лезущей в камеру, Мише было неловко – будто бы это он виноват в том, что Мокроусова такая тупая.

Он увеличил и внимательно просмотрел фотографии, сделанные незаметно. С недавних пор, прочитав какую-то глянцевую, однако убедительную книжку, Миша полагал, что вся суть человека проступает, когда снимаешь его в правильный момент скрытой камерой. Миша хотел бы однажды стать настоящим репортером. Он бы хотел уметь наблюдать и видеть.