Магнус : Пепел империи

Пролог

До того, как лёд стал стеной

Когда миры Магнуса ещё помнили друг друга и оставались открытыми, границы пересекались свободно. Переходы между мирами являлись частью привычной жизни. Дороги связывали их так же естественно, как реки и тропы.

Небо служило ориентиром точнее любых карт. Каждый мир отличался своим оттенком, и путники ощущали границы по изменению воздуха.

Решения тогда не принимались наспех. Если возникал вопрос, затрагивающий несколько миров, короли отправляли гонцов к одному человеку.

У него отсутствовали регалии и трон. Его имя не значилось в родословных правителей и не сопровождалось символами власти. При этом его присутствие принималось спокойно.

Он появлялся там, где решалась судьба. Появлялся без объявлений и сопровождения и вопросов о причине его влияния не возникало. Он входил в залы советов и занимал своё место.

Его положение оставалось непререкаемым.Говорил он мало. Голос звучал ровно и сдержанно. Речь отличалась ясностью и точностью.

Перед собравшимися стоял Тануй. Высокий, с густыми бровями и строгими чертами лица. Впалые тёмно-зелёные глаза с редкими янтарными вкраплениями смотрели прямо. Этот взгляд улавливал детали и не допускал лжи это было известно всем.

В его движениях ощущалась выверенность и последовательность. Начатое он всегда доводил до конца. Внешний вид оставался аккуратным: лёгкая щетина, короткие слегка волнистые волосы.

Тануй вмешивался только в случаях, когда последствия могли стать опасными. Он помогал, стремясь сохранить равновесие между фракциями.

Ему были доступны различные варианты будущего. Он не выбирал путь за других, а лишь указывал точки, где начиналось разрушение.

Многие решения принимались своевременно именно благодаря его словам.

Великая война не возникла внезапно. Она развивалась постепенно. Существовали слухи, что её начало связано с двенадцатой фракцией мира Магнуса.

Эта фракция не имела имени и истории. Те, кто входил туда, не возвращались. В редких случаях возвращения люди теряли память и внутреннее содержание.

Со временем её стали называть Небытием.Постепенно миры менялись. Усиливались агрессия, зависть и жестокость. Возникало ощущение внешнего воздействия словно из двенадцатой фракции распространялась разрушительная энергия.Начались споры. Одни утрачивали способность договариваться, другие игнорировали предупреждения, третьи удерживали власть там, где требовалось отступление.

Миры обсуждали границы, право прохода и допустимость вмешательства. Переходы разрушались, и каждая фракция стремилась захватить чужие миры.

Эф удерживала один из них. Это была фракция Земля.Земля оказалась особенно уязвимой. Здесь жили люди существа, зависимые от её защиты. Их исчезновение означало бы гибель мира.Эф удерживала Землю столько, сколько позволяла структура мира. Она создала энергетический купол, закрыв планету. Ни одно существо не могло проникнуть внутрь, разрушить её или лишить людей дома.Фракция Земля была самой малочисленной, однако защита требовала огромных ресурсов. Энергия расходовалась быстро, но структура мира сохранялась.Её смерть осталась без свидетелей. О ней стало известно позже по изменившемуся потоку энергии. Тогда стало ясно: Земля сохранилась. Люди продолжили жить благодаря Эф.Позже будет установлена каменная статуя в честь её подвига. На ней высекут: «Мы сильнее тогда, когда у нас есть за что бороться».Тануй потерял дочь, а его беременная жена исчезла. Существовали предположения, что она пожертвовала собой, чтобы Небытие не поглотило остальные фракции и чтобы Магнус сохранил своё существование.О ребёнке, который должен был родиться, сведений не осталось произошли ли роды, установить не удалось.Сохранилось лишь знание: если он выжил, в нём заключены силы, которым предстоит проявиться.После утраты семьи Тануй заявил, что более не станет вмешиваться. Он предложил возвести стены и покинул происходящее, отказавшись от участия в войне.

Тем самым он дал понять: Магнус изменился.Советы продолжали существовать формально. Короли собирались, принимали решения и заключали союзы. Однако равновесие оказалось утрачено. Предвидение более не направляло их действия.

Создание ледяных энергетических стен стало ответом на нарастающий хаос. Эти структуры ощущали намерения тех, кто пытался пройти. Одних они отталкивали, других могли задерживать на длительное время, пока не определяли их как безопасных.

Тануй участвовал в расчётах и создании основы. Его вклад отличался точностью и значимостью. Короли и их жрицы вложили столь значительные ресурсы, что со временем стены обрели признаки восприятия память и подобие сознания.

После завершения работы он окончательно ушёл.Существовали разные версии: что он направился в Небытие, что утратил рассудок, что оказался сломлен войной. Истинная причина оставалась неизвестной.Он выбрал тишину.

Годы службы привели к усталости. Он ушёл, принимая всё произошедшее, словно заранее знал исход.Это стало тайной.

Он направился в Красный лес место, куда не решались идти и где его больше не искали.Его тело сохраняло следы войны. Одна нога почти утратила подвижность. Трость стала частью движения, помогая удерживать равновесие и задавая направление, которому он доверял больше, чем зрению.

Глава 1«Порог»

Мой возраст тогда определяли приблизительно — говорили, что мне около четырёх. Я сама этого не знала. В детском доме моё имя писали по-разному: иногда Айри, иногда Айро, и я привыкла откликаться на оба, потому что ни одно не казалось по-настоящему моим.Я оказалась там после того, как исчезла вся моя семья. Мне никто ничего не объяснял. Не было ни тел, ни прощаний, ни понятных слов. Сначала взрослые говорили «пропали», потом в документах появились отметка «дело закрыто» и поиски прекратились так, будто их и не было. Я чувствовала, что вместе с этими записями что-то окончательно закрыли, какую-то дверь, за которой осталась моя прежняя жизнь.

Когда меня принесли в детский дом, мне был всего год. Все знали, что я метис, носитель двух фракций, но каких именно — никто не мог определить. Слишком маленькая, чтобы проявились признаки. Метисы вообще рождались редко, потому что существа разных фракций не всегда могли иметь детей из-за различий в природе и, как говорили взрослые, даже в самой структуре крови. Я росла смышлёной, быстро схватывала, не отставала от других, но чаще оказывалась на виду из-за мелких проделок. Мне нравилось проверять границы мира вокруг: можно ли залезть, дотянуться, открыть, попробовать. Так прошли три года.

В день праздника Матери Природы всё вокруг изменилось. Это праздник ежегодно праздновался во Флориуме в середине осени ,во время сбора урожая.Флорцы украшали улицы, готовили еду, делились угощениями, смеялись, танцевали. Даже в детском доме чувствовался праздник: повсюду стояли цветы, ленточки, сладкие запахи смешивались в воздухе так густо, что от них кружилась голова. Мы ели до сыта, взрослые улыбались чаще обычного, и на какое-то время казалось, что мир добрый и большой.

Позже нас отправили спать. Две няни должны были уложить всех и следить за порядком, но, решив, что дети уснули, они тихо ушли — всего на полчаса, посмотреть на ярмарку и танцы в центре. Я спать не собиралась. Мне было обидно, что праздник есть, а меня от него закрыли стенами и кроватью. Я заметила в окно, как они уходят, и во мне проснулось упрямство, тёплое и решительное. Я выбралась во двор.

У ворот росли высокие кусты роз с колючками и бархатцы с плотными лепестками. Я села рядом и стала нюхать каждый цветок по очереди, стараясь уловить разницу в запахах. Один пах медом, другой — чем-то травяным, третий — почти как сладкая булочка. Когда я наклонилась поцеловать очередной цветок, из самой его середины вдруг выскочила искра — золотая, тёплая, живая, будто маленькое солнце.Она была на столько теплой ,хотелось смотреть и раствориться в ней.

Я засмеялась и стала играть с ней: пряталась, когда она ныряла в цветы, тянулась к ней, когда она вылетала. Это были салки без слов. Мне казалось, что она зовёт меня, и я не чувствовала страха — только интерес.Потом искра перелетела за ворота.Я пошла за ней.

Сначала дорога была знакомой. Слышались музыка, смех, голоса. Я проходила мимо улиц с праздником, мимо зданий, мимо рынков. Но постепенно звуки менялись: становились тише, реже, дальше. Потом городской шум исчез совсем. Воздух стал плотнее, как будто его можно было пить. Солнце будто задерживалось в небе и не спешило двигаться.

Я шла через поляны с разными растениями и цветами, не замечая, как далеко ухожу. Искра летела впереди, и весь мой мир сжался до её золотого мерцания. Так я дошла до Красного леса. Я не знала, что он называется именно так. Я просто видела, что деревья вокруг становятся всё краснее.

Когда я зашла вглубь леса, искра начала тускнеть, словно у неё заканчивались силы. Во мне поднялось беспокойство. Я вдруг поняла, что не знаю, где нахожусь. Второй мыслью пришёл голод. Я не знала, сколько часов шла, зачарованная светом.Живот жалобно заурчал. Я вспомнила недоеденную запеканку в столовой, тепло комнаты, голоса воспитателей. Ту самую запеканку, которую я тогда есть не хотела. Теперь я бы съела её всю и попросила добавки.Стало прохладно. На мне была тонкая пижама, ноги босые. Я обняла себя руками, пытаясь согреться, и медленно пошла дальше, внимательно оглядываясь. Вокруг росли грибы, светящиеся янтарным светом. Если к ним прикоснуться, они издавали тихий булькающий звук, будто в них жила вода. Рядом были ягоды странной формы, необычные растения, цветы, которых я никогда не видела. Маленькие существа шуршали и прятались, а земля была покрыта толстым мягким мхом, как ковром. Я даже наступала тише, потому что он казался живым.Потом я увидела хижину.Она выглядела так, будто выросла из леса вместе с деревьями. Старая, небольшая. В углу виднелся крошечный сад. На стене висели вилы, лопаты и странные инструменты, назначение которых я не понимала.Я открыла дверь.Внутри было тепло. Очаг, простой стол, один стул, большой сундук. Деревянный стеллаж с книгами, отварами, сушёными травами и сухоцветами. На другой полке — камни и амулеты. У окна стоял диван с аккуратно сложенным пледом. Рядом — тумбочка, на ней карты миров и старые газеты о войне.

И ещё — тарелка с кусочком хлеба и шоколад в бумаге.

Голод победил всё. Я залезла на диван, укуталась пледом и начала есть. Хлеб казался самым вкусным на свете, шоколад сладко таял во рту. Я нашла чашку с остатками чая и выпила его, даже если он был чужой и уже остывший. Тепло разлилось внутри. Глаза сами закрылись.

Я уснула.Когда он вернулся, я этого не слышала. Я вспоминала утро, но не сам момент его появления. Мне рассказывали, что Тануй пришёл с озера на закате. В тот день как раз шли красные рыбы — длинные, нежные, с плавниками как паруса. Они появлялись раз в год, в один и тот же день и час, выпрыгивали из воды и ныряли обратно синхронно, как танец. Он никогда не брал лишнего, относился к природе с уважением, не позволял себе избыточного.

Он шёл по натоптанной тропе к хижине с удочкой и сеткой, где лежала редкая рыба для ужина. Его трость вдруг остановилась — будто почувствовала чужое присутствие. Он насторожился. Он уже был стар, темно-седые волосы и борода говорили о прожитых годах. Нога после войны болела редко, но он всё равно хромал — скорее по памяти тела, чем от боли.

Он открыл дверь.И увидел меня.Грязную. Спящую. С зажатым в ладони хлебом. Шоколад растаял на подушке,он долго смотрел, прежде чем сделать шаг.

Утром он отвёл меня обратно в детский дом. Я помню только, как крепко держалась за его одежду, потому что рядом с ним было спокойно. Воспитатели благодарили его, няни были в шоке, суетились, говорили слишком громко. А я смотрела на него и чувствовала странную уверенность, будто мир сделал поворот, который уже нельзя отменить.

И тогда я ещё не знала, что эта ночь изменила не только меня.

Прошла неделя.

В детском доме время тянется странно: дни одинаковые, но внутри они ощущаются по-разному. После Красного леса я стала тише. Воспитатели решили, что я испугалась. Они не знали, что дело не в страхе. Просто во мне появилось чувство, будто где-то за пределами стен есть место, где меня уже однажды ждали.

Иногда я вспоминала хижину. И старика с тяжёлым взглядом, в котором не было ни жалости, и раздражения — только внимательность, как будто он смотрел не на ребёнка, а на знак который может изменить жизнь .

Через неделю в детский дом пришла женщина.

Я сидела на кухонной столешнице, поджав одну ногу, и грела ладони о кружку чая с корицей и фруктами. Пряный пар поднимался к лицу, мягко касался кожи, щекотал нос. Вся квартира тёти Ирмы была наполнена этим густым ароматом — домашним, укутывающим, словно он тихо обещал: любую тревогу можно пережить, пока есть свет в окнах, тепло кухни и родное присутствие рядом.

От неё всегда исходило ощущение солнечной энергии, словно вокруг её силуэта воздух становился светлее и теплее. В детстве воображение снова и снова рисовало мечту о крыльях, похожих на крылья Ирмы — прозрачных, пронизанных золотыми прожилками, где каждый отблеск напоминал лучи рассветного солнца.

Её волосы ложились мягкими волнами тёплого рыжего оттенка, будто впитали сияние закатного света, а среди этих прядей иногда проглядывали аккуратные кончики ушей, придавая облику утончённую особенность. Вся её внешность говорила о принадлежности к фракции Саляриума, к тем, чья природа связана с теплом, светом и живой солнечной силой.

С детства я любила наблюдать, как она готовит. Её руки двигались уверенно и спокойно: нож ровно скользил по овощам и фруктам, пальцы выводили узоры на тесте так бережно, будто перед ней лежало не тесто, а хрупкая мелодия. Иногда я ловила себя на том, что смотрю на это, забывая о времени. Как смотрят на огонь или на воду — не отрываясь, позволяя мыслям стихнуть.

Сколько себя помню, она ни разу не отмахнулась от моих вопросов. Даже возвращаясь уставшей после долгого дня в библиотеке, она слушала меня внимательно, с той редкой мягкостью, которая даёт ощущение значимости. В такие вечера я старалась быть спокойнее: подать тарелку, помочь нарезать, просто посидеть рядом. Молчание между нами никогда не звенело пустотой. В нём жило тихое согласие и тепло.

В памяти всплыл один школьный день. Нас тогда отпустили раньше — учитель истории заболел. Я пришла домой в непривычный час, когда Ирма обычно уже хлопотала у плиты. Квартира встретила меня тишиной. Внутри шевельнулось желание сделать для неё что-то хорошее. Не из обязанности — из искреннего порыва порадовать человека, который стал мне опорой.

Я достала с полки кулинарную книгу. Перелистывала страницы, пока из неё не выскользнула фотография. Подняв её, я увидела мужчину с густыми тёмными бровями, чёткими скулами и глубоким взглядом. Он стоял рядом, а молодая Ирма целовала его в щёку, светясь счастьем. Края снимка были потёрты временем. На обороте аккуратным почерком значилось:

«Где бы я ни был, ты там, где моё сердце».

Что-то внутри меня дрогнуло — тихо, трепетно. Я улыбнулась смущённо, словно случайно прикоснулась к чужой сокровенной памяти. Хотела вернуть фото на место и заметила рецепт персикового пирога. Тогда он показался мне простым и понятным.

Это оказалось наивной уверенностью.

Скоро кухня утонула в муке, раковина наполнилась посудой до краёв, а я выглядела как герой неудачной сказки про юного пекаря. Волосы припорошены мукой, щёки в пятнах теста. Закончив, я стряхнула с себя следы кулинарной битвы и поставила пирог в духовку.

Тридцать пять минут тянулись медленно, будто время решило испытать моё терпение. Я металась по кухне, приводя всё в порядок. Хотелось, чтобы к её приходу всё сияло.

Щелчок духовки совпал со звуком поворачивающегося ключа в замке.

Я замерла с фартуком в руках, разрываясь между духовкой и дверью.

— Боже, как вкусно пахнет! — донеслось из прихожей.

Она вошла, снимая верхнюю одежду, и воздух будто ожил.

— Ты сегодня рано. Что ты там придумала? И какой аромат…

— Урок отменили, — сказала я, принимая у неё сумку и пакет с фруктами. — Учитель истории заболел.

Её взгляд скользнул по столу.

— Сервировка… цветы… как красиво.

— Переодевайся, мой руки и за стол, — повторила я её же слова, стараясь скрыть волнение.

Мы сели ужинать. Она рассказывала о ревизии в библиотеке, о четырёх пропавших редких книгах, из-за которых на ноги подняли всех сотрудников.

— И не нашли?

— Нет. Доступ был закрыт. Книги старые, ценные. Потом объясню, я сегодня без сил.

Я подвинула к ней тарелку.

— Попробуй пирог.

Она откусила, прикрыла глаза, и на её лице мелькнуло далёкое воспоминание.

— Я давно не ела персиковый пирог… очень давно.

В груди у меня разлилось тёплое волнение.

— Я по твоей книге готовила. Слушай… тот мужчина на фото — это твой бывший?

Её взгляд стал мягким, наполненным тихой печалью.

— Это мой жених. Майк. Мы не успели сыграть свадьбу. Война забрала его.

Холодок прошёл по коже.

— Прости… я не хотела вторгаться. Фото просто выпало.

— Всё хорошо, дорогая. Спасибо за пирог. Он его любил.

Голос у неё оставался ровным, но в нём жила память. Тогда я впервые почувствовала, что война — это не даты в учебнике. Это кухни, где один стул всегда пустует.

— Айри? Ты где? — её голос вернул меня в настоящее.

Я моргнула, возвращаясь из воспоминаний.

— Задумалась. Что ты говорила?

— Во сколько ты встречаешься с девочками? И ты правда хочешь отметить заранее?

— Да. Завтра хочу быть у Тануи. В прошлом году он расстроился, хоть и не показал.

Она усмехнулась краешком губ.

— Этот отшельник… Ты поступаешь правильно. Он ждёт тебя, даже если молчит.

— Было бы легче, если бы он иногда выходил из леса.

— Пока рано. Он не готов. Мир считает, что он исчез. Иногда так безопаснее.

Я спрыгнула со столешницы, подошла к ней и украла ломтик огурца. Хруст раздался отчётливо и весело.

— Слушай, Ирма, я никогда не спрашивала, как вы познакомились с Тануем?

Ирма подняла на меня взгляд, в котором на мгновение мелькнула дальняя память, будто она перелистывала внутри себя годы, лица, дороги.

— Ох, дорогая, наша встреча случилась задолго до того, как ты вошла в нашу жизнь таким тревожным вихрем, — произнесла она мягко, усаживаясь удобнее. — Тануй помогал нашей семье в трудные времена, его знали как человека, к которому приходят, когда обычные решения уже не работают. К тому же он дружил с моим братом.

— У тебя был брат? Ты никогда о нём не рассказывала.

Лёгкая улыбка коснулась её губ, спокойная, тёплая, без тени смущения.

— Ты никогда не спрашивала. Когда-нибудь я расскажу всё подробно, каждую историю, каждую тропу, что нас связала, только сегодня передо мной стоит девушка, чьи глаза горят жизнью, чьи мысли заняты совсем другим, и эта девушка уже смотрит на время с опозданием.

Её взгляд скользнул к часам на кухонной стене, стрелки которых уверенно подталкивали время не ждет

Я жду Пелин, она вот-вот подойдёт. Мне нужна её помощь, выбор наряда сегодня превратился в настоящее испытание: красное платье тянет к смелости, чёрное обещает загадку.Дилемма достойная целой драмы, - усмехнулась я. — Я давно не видела Пелин, куда она пропала? Она же собиралась поступать в университет, как её дела?Последние два месяца она живёт в бешеном ритме: помогает в заповеднике Флориума, вытаскивает редких существ буквально с края гибели, параллельно работает в приюте, а завтра у неё вступительные экзамены, - в голосе Ирмы звучала гордость, спокойная, глубокая.Мне нравится, что вы держитесь друг за друга.

Пелин - человек действия, в ней столько огня.

Пелин на парковке бывшего парня, в руке тяжёлый шар для боулинга, в глазах буря; фраза о том, что она «недостаточно леди» для знакомства с родителями, разлетелась вдребезги вместе со стеклом его машины, вечер утонул в алкоголе, злость нашла выход в грохоте и крике.

Пелин в маленьком маркете, продавец отказывает в продаже пива, упрямство берёт верх, бутылки оказываются в её руках, стремительный побег заканчивается падением, нога цепляется за шнур холодильника, стекло разлетается по полу, продавец ловит её у выхода, деньги всё равно ложатся на прилавок, а мы навсегда вычёркиваем этот магазин из своих маршрутов.

Пелин тащит домой гуся с речки, утро встречает её раскалывающейся головой и картиной полного хаоса: кухня испачкана гусиными следами, перья липнут к полу, на вопрос «зачем» звучит искренний ответ о голодной птице и желании спасти, а потом выясняется, что гусь вовсе не дикий, а из того самого заповедника, где она работает.

- Наша дружба - отдельная вселенная, — сказала я, чувствуя, как внутри растёт предвкушение новых историй, которые однажды займут своё место в моей копилке памяти.

Звонок в дверь прозвучал чётко, ритм знакомый до последней паузы, узнаваемый годами дружбы.

— Это Пелин, я открою!

Я соскользнула со столешницы, почти перелетела через коридор, пальцы провернули замок, дверь распахнулась.

Пелин ворвалась своим привычным вихрем, обняла крепко, поцеловала в щёку, вложила в ладонь коробку с бантом.

- С днём рождения, Ри. Ты ещё не готова.

Только она называла меня так.

- Я ждала тебя, мне нужна помощь, а ты выглядишь просто сногсшибательно.

Родная фракция Пелин (Морвин - подземные), характерные белые волосы стекали по её плечам мягкими линиями, серые глаза ловили свет, красная помада подчёркивала улыбку, топ с серебристым блеском облегал фигуру, юбка подчёркивала бёдра, тёмная кожа сияла теплом. Я рассматривала её с искренним восхищением, как картину, в которой каждая деталь на своём месте.

С кухни донёсся голос Ирмы: Пелин , входи, дорогая.

Ирма уже стояла в проёме, раскрывая объятия.

Пелин прижалась к ней с той свободой, какая бывает только между по-настоящему близкими людьми.

- Ирма, ты сегодня особенно прекрасна, и этот аромат... новые духи?

Их общение текло легко, насыщенно, они подхватывали мысли друг друга на полуслове, иногда мне казалось, что между ними существует особая настройка, недоступная остальным.

Ну всё, пойдём, - сказала я, мягко разъединяя их.Нам предстоит серьёзная миссия.

Пелин по-своему прошла первая в комнату , уверенно, без сомнений, как человек, который в любом пространстве мгновенно чувствует себя главным. Он толкнула дверь плечом не церемонясь, и прыгнула на кровать, матрас пружинисто качнулся. Пелин устроилась в своей привычной манере: закинула ногу на ногу, раскинула руки упёрлась об кровать ладонями , и посмотрела на меня с таким видом, будто это не моя спальня, а её личный трон.

— Ну что, показывай варианты, — протянула она, с нетерпением в голосе.

— Да-да, — отозвалась я, — давай поторопимся. Нас уже заждались в клубе.

Я сказала это скорее себе, чем ей — будто пыталась ускорить не только нас, но и время. Внутри было лёгкое напряжение и предвкушение : «Кристал» то место который требовал идеального внешнего вида ,и хорошего вкуса. Пелин приподняла бровь и подняла ладонь, останавливая меня одним жестом.

— Так, стой, Ри. — Она выпрямилась, как будто собиралась произнести тост. — В этот день весь мир будет ждать того момента, пока ты будешь искать себе самый подходящий наряд. Пусть мир ждёт. Ведь если уж он тебя увидит… — она сделала паузу, — значит, ему это понравится.

Слова повисли в воздухе. В комнате возникла гробовая тишина — такая плотная, казалось что в комнате были слышны далекое стрекотание сверчков . Я замерла на месте, не сразу понимая, что больше смешит: её внезапная философия или то, с каким серьёзным лицом она это произнесла.Смех подступил мгновенно , горячим комом к горлу. Я сдерживала его изо всех сил: сжала губы так сильно, что почувствовала, как ноют скулы. Мне казалось, если я сейчас засмеюсь — уже не остановлюсь.Но через секунду я увидела взгляд Пелин. Она тоже поняла. Поняла, что переборщила с величием момента, что её «мудрость» прозвучала слишком торжественно для обычной спальни, где мы просто выбираем платье, чтобы пройти охрану и не выделяться не там, где надо.Её губы дрогнули.

И всё…

Мой смех вырвался наружу — резко и свободно без шансов остановить.

— Ахаха… слушай, ты философ! — выдохнула я сквозь смех.

— Ахахах, Ри, ты меня доводишь! — отозвалась Пелин, и в следующую секунду она уже сгибалась пополам.

Она схватилась за живот — судорога смеха скрутила её так сильно, что она почти сползла с кровати. Пелин пыталась вдохнуть, но получалось только судорожно и коротко.