- -
- 100%
- +
– Не переживай, я тебя буду осведомлять. Своевременно и надлежащим образом.
Её откровенность и спокойствие начинают переходить в состояние издевательства. И мне уже совершенно не смешно, и меня уже тошнит от неё, от человеческой подлости, от того, что это считается нормой.
– Слушайте, с чего Вы вообще взяли, что я буду этим заниматься? – цежу сквозь зубы и сверлю её ненавидящим взглядом.
– А с того, что ты получаешь здесь зарплату. И, насколько мне известно, вполне неплохую, – она ставит меня на место. И я вдруг вспоминаю, что мы живем по законам рынка, и о том, что на рынке труда есть конкуренция.
Мы стоим и смотрим друг на друга с откровенной ненавистью. Вообще, я ценю откровенность, но в тот момент я не знаю, откровенная ненависть – это тоже хорошо, или все-таки плохо.
Ясно лишь одно – я не смогу изменить её решение, и это моя новая откровенная правда…
Возвращаясь к себе, прохожу мимо полуоткрытого кабинета Тимура. Вдруг посещает болезненная мысль – всю подготовку решений отдали в распоряжение этой небезопасной женщины, завтра из её «лап» выйдут такие «перлы», а ему, Тимуру, всё это подписывать и нести за это ответственность. Почему его «крылатого» ума хватает только на то, чтобы красиво прописывать скрипты в программах, и никогда, чтобы позаботиться о себе. Я должна предупредить его. Но не сейчас. Сейчас для этого нет ни сил, ни слов. И работник из меня уже никакой на сегодня.
Плетусь в кофе-пойнт в надежде остаться в нём одной. Мрачное разочарование накрыло непроницаемой пеленой всё мироощущение.
Офисы живут по законам джунглей. Мы проживаем в этих стеклянно-бетонных, бездушных «джунглях». Здесь вечный бег на выживание. Выживают только те, кому не претит пресмыкаться, ставить другим подножки, играть в игры без правил. Те, кто не сильно обременен порядочностью и может не задумываться о чувствах других. И, может быть, это правильный порядок вещей для нас? Мы же находимся в погоне не за чувствами, мы же все – в погоне за деньгами. Несёмся, карабкаемся, ползём, кто как может. Бесконечно ищем признания. Выпячивая своё неугомонное эго, страдая от него…
И как всё это далеко от того декабрьского вечера, от Его бесконечно-серых глаз, Его искренней радости… От волшебных снежинок в их стремительном кружении. От того ощущения почти полёта в полметрах от земли…
***
Сначала зима внезапно надвинулась. Схватила нас, ещё не готовых к ней, в морозные ежовые хватки. Вымучила долгим застывшим январем с его крещенскими буднями. Затем обрушила на нас мятежный февраль. А он, не раздумывая, ворвался своими пронизывающими, «поющими» снежными бурями. Такими длинными, и повторяющимися без какой-либо логики. Мы же, зажатые в неподвижных пробках, погруженные сердцем в «зимнюю спячку», уже ничему не сопротивлялись, смирились и с ним тоже. И уже почти казалось, что это никогда не закончится. Что город так и останется погруженным и невидимым в снежных руинах, а жизнь застывшей…
А потом, незаметно зима решила, что с нас хватит, что мы отдали свою дань. И в морозном воздухе, над грудами всё тех же сугробов потянулся едва уловимый запах весны, а за ним – влажный шлейф ещё неосознаваемой радости. Особенно он чувствовался в сумерках, наступающих после удлинившихся световых дней. И чем дольше становились дни, тем больше становилось этого предощущения счастья. У него нет особых причин, для него нет логического обоснования, но оно есть, оно неотъемлемо, также, как ожившее течение жизни вокруг…
Если иметь немного терпения и при этом не думать слишком много, то можно смириться с обстоятельствами, которые раньше казалось невозможным принять, стать их частью, и даже извлечь из этого какие-нибудь пользы.
Середина марта, и мой статус по проекту N – «невидимый боец», или боец «невидимого фронта», что в общем-то одно и то же. С единственным уточнением, статус «невидимости» ношу только я, все остальные участники группы вполне видимы, внешне активны, совершенно «не засекречены». Это нелепо, это rɪ’dɪkjuləs, как у нас любят говорить, но вздорная прихоть «неоднозначной» женщины стала моей реальностью – официально меня нет в переговорах с партнером по проекту, меня словно и не существует, но я выполняю всю кропотливую и сложную работу по нему: пишу документы, разрабатываю формы, участвую в согласованиях с дочерними компаниями и пытаюсь находить компромиссы с ними, хотя с каждым днем это становится всё сложнее. Необходимые сводки «с фронта», «ценные» рекомендации и четкие инструкции надлежащим образом и своевременно (как и обещала) поставляет мне Елена. Работы у меня стало больше раза в три, и с каждым день я все более совершенствуюсь в своем искусстве быть «незаметной» рабочей лошадкой.
Тимур в курсе моей эксплуатации, но он не просто так закрывает глаза на всю эту офисную «несправедливость». Он сам просил меня остаться частью процесса (пусть и невидимой), быть в курсе всех изменений и сообщать о любых рисках. Он не доверяет Елене, но доверяет мне. Меня радует его доверие, хотя от этого нелегче.
Ситуация по проекту принимает всё более динамичные обороты, сроки задач сокращаются, а объёмы с каждым днем растут. Рабочего времени категорически не хватает, и всё чаще мы покидаем офис в 11 часов вечера, в полночь или даже под утро. Мы – это участники проекта, а чаще «мы» – это я и Елена. В нас с ней, объединенных огромным количеством свалившейся работы, появился дух сотрудничества. Она не может без моей правовой поддержки, я не могу без её специальных знаний. И когда мы покидаем офис в тот момент, когда за окном уже начинает светать, каждая из нас невольно чувствует уважение к работоспособности другой. Я думаю о ней: «Какая же она большая и выносливая!». И она, наверное, думает обо мне: «Какая стойкая рабочая лошадь!». Несмотря на всё, что между нами случилось, все эти мысли друг о друге больше похожи на взаимоуважение, чем на что-то другое. Если бы вся страна работала как мы, мы бы уже точно замыкали какой-нибудь десяток из развитых стран.
Я не то, чтобы забыла об её подлости, я перестала болезненно относиться к ней. Я впервые задумалась о том, что может думать другой человек. В её случае официально убрать меня из переговоров, это исключить сложные радикальные пути, это возможность облегчить её собственные задачи. Она исходит из собственных интересов, что в общем-то естественно для человека – думать только о себе.
А я, о чём думаю я, когда вместе с ней «надрываюсь» над проектом?
Если смотреть неглубоко на мою мотивацию, то первое, что лежит на поверхности – это моя «д-о-б-р-о-с-о-в-е-с-т-н-о-с-т-ь», она такая же неотъемлемая, как, например, мой интеллект. Да, да, не пугайтесь, у девочек, рожденных в период социализма, часто бывает такой недостаток. С ним ничего нельзя сделать, это данность, которая портит жизнь самим таким девочкам, но весьма удобна для других. Здесь я, наверное, должна сказать: «Привет маме!», а ещё я должна сказать «привет» октябрятам, пионерам, и всей этой пусть и прошлой, но вполне успешной системе для промывания мозгов. Что говорит мне моя добросовестность? Она говорит: «Ты же работаешь, ты же получаешь зарплату. Поэтому, даже, если ты с чем-то не согласна, ты всё равно должна выполнять свои поручения в срок. Ты же не можешь просто так тратить деньги работодателя. Это по меньшей мере не хорошо».
Другая часть мотивации, которая тоже расположилась недалеко от поверхности, ещё хуже, чем первая. Она не от мамы, не от октябрят с пионерами, самое грустное – она от меня самой. Как говорится, мой личный вклад в усложнение собственной жизни. Называется она «перфекционизм». Это самый большой враг, который может случиться с Вами. Его логика проста и ужасна одновременно: «Ну раз уж ты взялась за это, то сделай это максимально хорошо. По-другому нельзя».
В итоге, в силу своей добросовестности я перелопачиваю горы файлов, а в силу перфекционизма – стараюсь делать это наилучшим образом. И всё это в конечном счете для результата Елены, бесцеремонно заявившей акционерам о моей профнепригодности. Так что, если искать полную идиотку, то далеко ходить не надо. Это я.
Но это про поверхность. А если говорить об истинных, глубинных желаниях, которые мы иногда даже не осознаём…
Официально меня нет в переговорном процессе с партнером. Меня нет в приглашалках, меня не ставят в них даже в копии. Я не просиживаю на долгих встречах. Но… я всё равно знаю, когда и где они проходят. Я знаю, что Он присутствует на каждой такой встрече. Мне даже известно Его мнение по тем или иным возникающим в ходе переговоров вопросам. Я знаю, в какую встречу Он был зол, а в какую – лоялен. Да, из-за проекта я делаю очень много дополнительной работы, но, оставаясь в проекте, у меня есть эта, очень тонкая общность с Ним. Она невидимая ни для кого, и для Него тоже. Она существует только для меня и моего неравнодушного воображения, но она продолжает греть. А ещё… Я очень верю, я почти предчувствую, что настанет момент, и мы всё равно каким-то образом пересечемся в рамках проекта, пусть на мгновение, на что-то совсем несущественное, но мы обязательно увидимся. Однажды так невзначай сойдутся звезды. Я посмотрю Ему в глаза и пойму, помнит ли Он про ту встречу, чувствует ли Он это притяжение. Притяжение, которое не покоряется, которое не подвластно никакой логике, никаким внешним обстоятельствам. Я не знаю, зачем мне всё это. Вернее, я понимаю, что мне всё это ни к чему. Только это всё равно случится. Потому что ничего не бывает случайным.
***
Душный мартовский полдень в офисе. Ситуация с проектом накалена до предела, что мы уже перестали расстраиваться из-за того, что ничего не успеваем. Задачи сыплются откуда-то сверху, сбоку, снизу, и тут же вываливаются из наших рук, потому что невозможно охватывать одновременно столь большое их количество.
Сейчас я сконцентрирована только на одной из них. Для этого мне нужно найти Елену и просто «прижать» её к стенке. Она скрывается. Не только от меня. От многих. Она не справляется со своей миссией, напоминает готовый взорваться баллон, но она, видимо, ещё сама не знает предела своих возможностей.
Как только её полосатый балдахин «нарисовывается» в офисе, я угрожающе кричу на весь опен-спейс: «Е-ле-на!!!», вскакиваю и несусь в её сторону с максимальной скоростью на 12-сантиметровых каблуках. Секунды три она ещё в замешательстве по поводу того, удастся ли ей меня избежать или нет, но, видя мою скорость, понимает, что не удастся. Поэтому она останавливается, наспех одевает на лицо дежурную улыбку и лучезарно улыбается ею мне навстречу.
Мне наплевать на её дежурные ужимки, её загруженность и её стремление сбежать. Меня интересует только мой вопрос.
– У энергетиков и Баталова полная истерика! – сразу ввергаю её в степень проблемы. И чувствую при этом, как истерика энергетиков может прямо сейчас трансформироваться в мою личную истерику.
– По поводу? – вопрошает она, с невозмутимой улыбкой.
Какая же она все-таки умница с этой своей способностью спокойно улыбаться, даже в состоянии полной ж…ы!
– По поводу?! Вы меня сейчас спрашиваете об этом?! Я Вас неделю назад ставила об этом в известность. И уже тогда это было «critical», очень «critical»! И Вы сейчас меня спрашиваете!
– Прости, но так много инфы в последнее время. Можешь напомнить?
У неё привычка во время разговора брать собеседника за край одежды. Я сейчас не в своем ультрамодном костюмчике, я сейчас в каком-то бесформенном вязаном балдахине, как и она. Поэтому она берёт меня не за воротник, а за край рукава, и начинает внимательно разглядывать его, словно изучая структуру вязки. И я невольно переключаю на это своё внимание. И вот уже образ взъерошенного Баталова с огромными от негодования глазами сменяется мыслями о том, сколько изнаночных петель следует за двумя лицевыми петлями в вязке моего рукава. Я продолжаю говорить про энергетиков, но уже без излишней эмоциональности:
– Энергетики должны выйти с нашим вопросом на своё правление. Правление в понедельник. Уже в понедельник. А сегодня пятница, если Вы помните. При этом у них проблемы. Аудиторы выкатили им замечания по нашему проекту, и они, то есть, мы должны обоснованно ответить на все их замечания. Без нашего «успокоительного» ответа на замечания аудиторов они не смогут выйти на правление. Если не пройдут правление в понедельник, они не уложатся в поставленные им сроки. И акционер… Вас убьёт, – подытоживаю я, окончательно убедившись, что за двумя лицевыми петлями следует три изнаночных.
Елена оставила мой рукав, задумалась, видимо, представляя, как акционер будет «убивать» её. И поскольку угроза эта такая же реальная, как то, что завтра наступит утро, она вынужденно переходит к конструктивному диалогу.
– Да, я понимаю. И припоминаю, что у их аудиторов, действительно, серьёзные замечания. Над ними нужно хорошо поработать. Ты, конечно же, всё красиво напишешь. Но тебе нужна суть. И чтобы эта суть не противоречила нашим текущим переговорам с партнером…
Я молча слушаю ход её мыслей, успокоившись, что она наконец-то ощутила всю серьёзность.
– Но я так занята, немыслимо занята, – продолжает Елена. – Сегодня до конца дня я точно не выберусь… А завтра у меня целый день встреча с Тарановым в их офисе…
Она уже было решилась отрицательно мне ответить, но тут картинка об «убийстве» акционером опять всплыла в её многослойном мозге, и она повелась.
– Если только… ты не придешь завтра в офис к партнерам, и я, в перерывах обсуждений с Тарановым, не попробую обсудить с тобой нашу позицию по энергетикам. Знаешь, мы ведь завтра должны с Тарановым окончательно выработать все альтернативные варианты и представить на согласование акционерам…
…С момента, как она произнесла Его имя, как будто острый светлый луч пронзил меня с макушки и до пяток. Охватил каждую клетку своим золотым излучением. А потом, когда она сказала «придешь в офис», ударная доза адреналина ворвалась в кровь, сметая всё на своем пути. Сердце заколотилось, заколотились виски, и румянец предательски полез на лицо…
Я делаю над собой нечеловеческое усилие, чтобы казаться равнодушной, чтобы продолжать дальше членораздельно изъясняться.
– Конечно, я смогу подойти к ним в офис. Когда будет лучше? Мне кажется, с утра. Я тогда к десяти подойду?
– Да, наверное… Думаю, да…
Она отвечает неуверенно, видимо, уже пожалев, что предложила мне этот вариант.
Но я, не дав ей опомниться и передумать, моментально завершаю наш разговор:
– Хорошо, тогда я буду у них в офисе в десять часов… ждать Вас. До встречи.
Разворачиваюсь и с таким же максимальным ускорением покидаю её.
Сажусь на своё рабочее место. Чувствую, как горит моё лицо, и стараюсь спрятать его за экраном монитора. От неё, от финансиста Анечки, от других коллег.
«Господи! Как же это возможно?! Я завтра Его увижу?! Поверить не могу! Какое же это счастье!»
Значит, всё было не зря. Эти сумасшедшие дни, эти ночи на работе. Я вымучила для себя эту возможность. Каких-то два месяца, и это стало возможным. Я увижу Его!!! И я люблю всех, и Елену с её хитрой физиономией, и грустных энергетиков, и Баталова с его истерикой. Я люблю весь этот мир, в котором есть Он! И эта потрясающая возможность видеть Его!
***
Утро субботы. Разлилось безудержным солнцем по горизонту и призывает к неге, расслаблению. Призывает забыться о любых заботах. Но я уже собранная и натянутая.
– Ты опять на работу? – спрашивает муж. Он просто недоволен, это обычное недовольство мужчины. Но в его голосе мне слышатся недоверчивость и подозрительность.
– Да, – отвечаю тихо и осторожно.
– Это уже третья суббота подряд.
– Да. Я знаю. Помнишь, я говорила, что так может быть. Пока не завершим проект. Мне, возможно, завтра тоже придется выйти, – стараюсь привлечь в свой голос максимум мягкости.
– Слушай, они тебе уже должны три премии выдать за твои подвиги. Я бы на твоём месте пошел бы прямо к этому твоему Тимуру и сказал бы: «Давай уже премию!». И поверь мне, он бы никуда не делся. За одни переработки сколько он тебе должен. Нам ипотеку нужно закрывать, а ты просто так даришь своё время работодателю.
Я смотрю на мужа и завидую его спокойствию и этому простому взгляду на жизнь. Если бы в моей голове всё было так же просто и понятно. Но у меня всегда всё сложнее. А сейчас я готова сама платить премию Тимуру и Елене, лишь бы они почаще отправляли меня в офис к партнерам.
– Ты довезёшь меня? – это весь мой ответ на тираду мужа.
В девять сорок пять я уже в холле их бизнес-центра.
…31 декабря прошлого года я не только нашла во вселенском пространстве свою Любовь. Со мной, видимо, случилась ещё одна вещь. Я утратила легкость во всём, что касается Него. Мне теперь невероятно сложно, услышав Его имя, сохранять прежний цвет лица. Я теперь не представляю, как можно спорить с Ним на переговорах, доказывая свою правоту. Я элементарно не представляю, как подойти к Нему, просто сказать: «Здравствуйте» и не выглядеть при этом как взволнованная до предела, бальзаковская дура. Я хочу выглядеть естественно и просто, так, как раньше, но это вдруг стало недоступно.
Я сижу в холле бизнес-центра, респектабельного, чопорного, в самом центре города, и чувствую, как от страха дрожат руки. Степень моей досады на саму себя сложно передать.
«Ну вот, приехали. Совсем хорошо. Давай ещё разрыдайся, как увидишь Его. У Елены как раз появятся новые впечатления, ей хоть будет над чем поржать».
Как раз приходит сообщение от этой женщины: «Привет! Ты уже на месте? Я задерживаюсь. Подожди меня там. Таранов уже в офисе».
Когда я понимаю, что мне придется встретиться с ним один на один, страх как дикий рыжий лев набрасывается на меня с удвоенной силой. И теперь …отнимаются ноги. И, всё чего искренне хочется, это взять себя и ноут, и уйти отсюда. Как можно быстрее. Туда, где нет волнения, и жизнь течет понятным размеренным течением.
Тут в мыслях возникает взъерошенный Баталов с полным «Всё пропало!» на лице, и я понимаю, что у меня нет другого выхода, что мне необходимо решить этот вопрос, а, значит, не избежать встречи с Ним. Поэтому я сейчас встану, соберу в кучу остатки своего благоразумия, возьму на ресепшене полагающуюся мне прокси-карту, и мои ватные ноги каким-то образом донесут меня до лифта, потом до шестого этажа, до их красивого стеклянного офиса…
Офис у них, правда, красивый. Хайтек, в синих тонах, с большими стеклянными витражами в пол. На всем отпечаток рациональности и мужской сдержанности. На полу уютный серый ковролин. Поэтому мои подкошенные ноги ступают бесслышно, и я никак не выдаю своего присутствия. Путь в их конференц лежит через опен-спейс. Возможно, мне повезёт, и я проскочу, ни с кем не встретившись.
Но нет. Исполинская фигура посреди опен-спейса не оставляет шансов. И мой пульс в момент ускоряется на сорок показателей и отдается неразборчивым гулом в висках.
Он стоит с опущенной головой, разбирая какие-то бумаги на столе. И во всей Его фигуре, в хмуром невыспавшемся лице сквозит недовольство. Я только сейчас вспоминаю, что, если смотреть на Него издалека, посторонним взглядом, то Он всегда кажется очень недовольным человеком, человеком, которому постоянно что-то не нравится. Но я уверена, что это просто маска, а внутри бьётся ясное, чуткое и очень благородное сердце.
– Добрый день, – шевелю сухим языком между губами.
Он даже не услышал это. Ему просто послышались шаги, и Он поднял глаза.
Он посмотрел на меня… Как, например, смотрят на пролетающего мимо воробья или привычный пейзаж за окном. Или, как едва замечают безликого дворника, подметающего листву во дворе дома. Его лицо не выдало не единой эмоции. Одна сплошная надменность.
Он лишь слегка наклонил голову в знак приветствия.
– Мы с Еленой договорились встретиться. Обсудить один срочный вопрос, – мямлю я, словно пытаясь оправдаться. – По запросу одной из наших дочерних компаний. Вы не будете возражать, если я подожду её у Вас?
Поначалу Ему даже лень говорить что-нибудь мне в ответ, и Он лишь головой указывает в сторону их конференц-рума. Но потом, видимо, вспомнив про деловую этику, неохотно отвечает:
– Да, Вы можете пройти и подождать.
Захожу в их конференц-зал. Он ещё прохладный с утра. Солнце только начинает понемногу наполнять его, скользя по верхушкам кресел.
Его безразличный приём моментально охладил всё: пульс пришел в норму также резко, как и вышел из неё, руки уже не трясутся и машинально набирают пароль на ноуте, мысли не летят в смятении, а ступают стройным ходом, и краски вокруг… моментально поблекли, вернувшись в прежние тона повседневности.
Что я там думала? Ах да, я думала: «Посмотрю на Него и сразу пойму, помнит ли Он про ту нашу случайную встречу, чувствует ли Он притяжение».
Как-только вспомнила об этом, злой скептический зверь внутри меня разразился истерическим хохотом: «Что ты там ожидала? Притяжения?! Ой, ржу, не могу, держите меня! Ты что из себя возомнила? Джоконду?! С тонкой душевной организацией? Такой тонкой, что Ему с первого взгляда должно быть заметно?! Да Он даже не помнит, кто ты вообще такая! Серая офисная мышь. Заурядная тетка. С заурядной профессией. Занимайся своим делом. Продолжай дальше стучать по клавиатуре и невидимо батрачить на Елену. Кому ты нужна, старая идиотка! Реально насмешила! Ржу, не могу!»
Что-то во мне смиренно отвечает зверю: «Хорошо. Я, возможно, заблуждалась. Так бывает. Я сейчас всё сделаю, выполню, что обещала людям. И пойду домой. И выйду из мира иллюзий, и вернусь назад».
Он вошел в конференц незаметно, в самый разгар моего самобичевания. Неслышно прошел по ковролину и сел прямо напротив меня, загородив своей спиной солнце. Я, только что спустившаяся с небес на землю, усмиренная собственным скептическим зверем, с удивлением взглянула на Него, и с этого момента удивление уже не покидало меня.
Где тот надменный безразличный человек, встретивший меня в офисе? Где недовольство, сквозившее во всём, во взгляде, в каждом движении? Высокомерие, отбрасывающее тебя куда-то глубоко ниже? Передо мной тёплый взгляд голубого бездонного моря. Греющий, играющий как морская гладь, пока ещё незнакомыми оттенками. И вновь это выражение, которое не сравнить ни с чем, – когда Он сосредоточенно всматривается в меня, пытаясь проникнуть в мысли…
Какая удивительная метаморфоза! После моего столь глубокого падения у моего интеллекта нет ни сил, ни времени что-либо анализировать, нет никаких аргументов. Я и не думаю, как интерпретировать это изменение, как нужно реагировать на него, как нужно дальше себя вести. Я уже не способна думать. Я просто… погружаюсь в море (раз меня опять туда пустили). И отдаю себя в полное распоряжение морю и собственному сердцу…
Он всё помнит. И ту случайную встречу в декабре, и ту светлую радость, внезапно случившуюся с нами. Он носит в себе эту память. Море рассказало мне об этом. В самую первую секунду. И чем больше я погружаюсь в него, чем больше понимаю, насколько это небезразлично Ему…
– Ещё раз добрый день! – говорит Он, мягко улыбаясь. Как будто пытается своим повторным тёплым приветствием отменить действительность первого, холодного и равнодушного.
– Добрый день! – я с удовольствием соглашаюсь на такую замену.
– Вас давно не было видно. Прошел уже целый пул переговоров, но Вас не было на них. Я даже подумал, что Вы вышли из проекта.
«Он думал?! Обо мне?!» Не успеваю осмыслить значение этого откровения, чувствую лишь как острый всплеск радости толкнул кровь и погнал её несдержанным потоком к вискам, а потом по всему телу.
– Я не вышла из проекта. Я продолжаю оставаться в нем. Просто в другой его части. Я участвую в согласовании с дочерними компаниями. Больше на этом сконцентрирована.
– Вот значит как… Тогда Вам не позавидуешь. На самом деле это самая сложная часть процесса. Могу себе представить, с чем Вам приходится сталкиваться каждый день.
У Него о многом правильное и чёткое понимание вещей. Наверное, в результате незаурядного интеллекта и интуиции. Вот и сейчас Он говорит о моей ситуации, словно сам побывал в ней. Хотя Он может иметь о ней лишь отдаленное представление.
– Да, это не просто. Но я держусь. Избрала для себя один метод и следую ему.
– И какой же это метод? – Его тон становится теплее, также, как и взгляд. И теперь море почти изумрудное.
– Возможно, «метод» – это слишком громкое слово. Просто в какой-то момент я поняла, что не справляюсь со всей этой ситуацией, и если продолжу в том же духе, то это закончится либо бегством, либо нервным срывом. Анализировала, выбирала для себя и выбрала то, что показалось наиболее подходящим…
Он слушает внимательно, изучающе, и я понимаю, что придется углубиться.
– Вы же знаете, как дочерние компании относятся к соглашению. Будем откровенны, они плохо к нему относятся. И когда заставляешь их присоединяться к нему и нести на это затраты… Каждый день приходится сталкиваться с негативными эмоциями людей. Эмоциями, замешанными на страхе. А это очень сильные эмоции. Они вызывают во мне ответные, такие же сильные эмоции. В итоге для самой работы не остается сил… И я решила выключить эмоции из процесса. Вообще. Я выключила собственные эмоции, как будто у меня нет этой функции, просто не предусмотрено. А в отношении эмоций других людей. Конечно же, я не могу запретить им эмоционировать. Но я могу исключить своё восприятие чужих эмоций. И когда отключаешь собственное восприятие, собственную оценку чужих эмоций, дистанцируешься от всего этого, получается, что эмоций больше не остается. Остаются факты, с которыми нужно работать, действия, которых от тебя ждут и которые нужно совершать. Так намного легче. Меньше информации, но больше энергии.