Они слепы: Зрячий Бог

Кучер откинул потную голову, тяжело дыша.

- Корнерлендцы… - наконец прохрипел он что-то полезное. Спокойствия его слова, правда, не добавили. Скорее, окончательно напугали Мариуса. – Они зашли к нам… Госпожа… Госпожа сопротивлялась, и они… - Порывистый вздох и лунный луч, который сверкнул на щеке Бернарда тонкой дорожкой. Слеза? Что ж, не нужно быть дураком, чтобы понять, что случилось. – Я хотел её защитить… Но она сказала, чтобы я бежал к вам, месье Мариус… - Рука кучера потянулась было к ране, но обессиленно упала. – Прибежал к вашей келье… Там уже… Крики, огонь, вот и меня продырявили… Ну, думаю, помирать, так исполнить… - Он закашлялся, и Мариус увидел, что луна отразилась в ещё одном ручейке на лице Бернарда. Только не таком, как слеза. Снова кровь, теперь изо рта. Да уж, плохи его дела. Чудо, что он как-то дошёл до манора. - Просьбу госпожи, спасти вас… И я сюда.

Снова порывистый вздох, и поток слов сменился потоком крови. Мариус не мог смотреть, как вместе с ней из мужчины, лежащего на полу манора, вытекает жизнь, и одновременно не мог отвести глаза.

Весь небольшой последний монолог Бернарда Мариус промолчал. Сил хватало только на серьёзное лицо и борьбу с подступающим ужасом и удивлением. Со смертью кучера сил перестало хватать и на это. Мариусу показалось, что ноги его превратились в тряпичные. Он бы упал, если бы не привалился тяжело плечом к стене. Дыхание вырывалось из груди судорожными хрипами, будто это он, а не Бернард, спешил, раненый, от врагов к молодому Одноглазому Пэру.

Не может быть. Быть не может! Мариус жил в тихом, спокойном мирке - если не считать страх перед соверами, конечно. А тут… Корнерлендцы. Да, про них поговаривали, но и про вервольфов поговаривают, а люди в волков посреди дня не превращаются, и посреди ночи тоже! И что же… Корнерлендцы пришли, и начали убивать, и… Герцогиня де Менсон мертва? Да ведь она должна была пережить Мариуса вместе со своими историями про любовников… Как же так? Дама, которая служила неиссякаемым источником шуток и возмущения Мариуса, которая казалась почти столь же вечной, как восход и закат – и мертва. И кучер её истёк кровью почти на руках у Мариуса. Потому что она, эта смешная развратная госпожа, вспомнила о Мариусе в свой последний час.

Мариус много думал о том, что в один из дней его спокойная жизнь кончится. Но и предположить не мог, что вот так! Он думал, что кончится, именно его жизнь. А над деревушкой всё также будет всходить солнце, всё также Бернард будет говорить про своих детей теперь уже новому Пэру, а герцогиня – флиртовать с ухажёрами. Анна также будет готовить, а ее дочурка – помогать больной матушке. А потом, через несколько лет, Люси подрастёт и найдёт себе достойного мужа…

Анна. Её дочь. Мариус словно очнулся от своего первого оцепенения.

Он плохо понял сбивчивые объяснения кучера, но, кажется, он сказал, что вся деревня в огне, а жителей убивают. И что келья Мариуса тоже… А там, в соседней комнате…

Мариус живо представил утомленное лицо служанки и детское, только начавшее окрашиваться во взрослые черты – её дочери. Он помнил лица всех жителей деревни, всех до единого, но в голове всплыли именно эти два. И почему-то он не мог допустить даже мысли, что две этих женщины уже мертвы. Они столько трудились для него, Мариуса. Он должен их спасти, непременно должен. А иначе что он будет делать? Он итак живёт бесполезную, в общем, жизнь, и то без удовольствия. Ужас вдруг сменился спокойствием, а рассеянность – поразительно твёрдым решением.

«Или я спасу Анну и её дочь, или погибну вместе с ними. Пусть Зрячий Бог, если он все-таки существует, подаст знак, что делать, в лице их жизни или смерти».

Мариус распахнул дверь. И тут только вспомнил о Румате, который всё последнее время молчаливой тенью наблюдал за происходящим. Он тоже предупреждал Мариуса, но как мальчишка связан с корнерлендцами, думать не хотелось. Мариус разберётся с этим позднее, если переживёт эту ночь. А пока он позаботится, чтобы чей-то богатый сынок пережил её точно.

- Сидите здесь и не высовывайтесь, месье Румата! – выкрикнул он, смотря на спрятавшуюся в тени скамеек фигурку, но видя только пылающую деревню, полную бандитов. – Если услышите малейший намёк на опасность, бегите. Или через дверь, или бейте стекло, вы это сможете вашей тростью. Уходите как можно дальше от Бреборда, если я не вернусь к рассвету!

- Не ходите туда, всё равно никого не спасёте, - просительным тоном ответствовал мелодичный голосок.

Но Мариус не пожелал его слышать.

* * *

Пожар и хаос не были предсмертным видением раненого в более мирных обстоятельствах кучера, как какой-то крохотной частичкой души надеялся Мариус. От манора до деревни идти было не больше пяти минут, и уже на середине пути он услышал крики и почувствовал острый, царапающих запах гари. Его чуть не затошнило, а руки, всё ещё окровавленные, затряслись хуже прежнего.

Мариус понятия не имел, как собирается спасать Анну, Люси или кого-то еще в таком состоянии. У него даже оружия не было – молоток так и остался в маноре. В любой другой момент Мариус, наверное, не узнал бы в запинающемся о все ветки на бегу, ни о чем не думающем человеке себя. Но это был он. Не знающий что делать и потому действующий по воле чувств, а не разума, Мариус. Мариус, который раньше всегда умудрялся сохранять холодную голову.

Огонь он увидел издалека. Там, где прежде стояли небольшие домики из камня и дерева, теперь вздымалось и плясало буйной ведьмой что-то огромное, жуткое, одновременно слишком мёртвое и слишком живое, чтобы быть настоящим. Это пламя походило на огоньки свечей или печи также мало, как Мариус сейчас походил на себя обычного.

Подойдя ближе, он увидел среди огня небольшие островки, по которым сновали люди. Когда-то эти маленькие полоски земли можно было назвать дорогами. Неказистыми, протоптанными, а не из плитки, как в городе, но дорогами. Тогда, кажется, в прошлой жизни, но на деле ещё вчера, они выглядели совсем иначе. Люди, впрочем, тогда тоже вели себя по-другому.

Корнерлендцы или просто какие-то воины рыскали по деревне грозными хищниками. Из домов, не успевших погрузиться в пламя полностью, они выносили еду и вещи, а потом швыряли в окна для воздуха горящие факелы. Хватали крестьян за волосы и, смеясь, чуть не тыкали их лицами в огонь, заставляя смотреть на полыхающие жилища – при том, что большая часть бедняг ничего не видела, просто так, чтобы те корчились от страха. Крестьян, которые кричали слишком громко от боли и ужаса, пронзали саблями насквозь.

Некоторые пытались сопротивляться, стоило отдать им должное. Пока Мариус наблюдал, не в силах пошевелиться, по крайней мере несколько мужчин заградили собой своих жён и дома. Они наставляли на врагов длинные кочерги, острые вилы, кто-то даже сам смог раздобыть факел… Но что такое необученный крестьянин, да ещё слепой, против зрячего вояки? У Мариуса потемнело в глазах, когда он увидел, как одного такого храбреца с лёгкостью убили, разрубив почти пополам. Второго сбил с ног по велению всадника конь, ещё и пару раз найдя на руки крестьянина копытами. Стонущего беднягу бросили в его же полыхающий дом. Третьего оставили в живых, но лишь до тех пор, пока его дочерей… Мариус отвернулся.

Если в нём появилась какая-то смелость во время рассказа Бернарда, то теперь от неё не осталось и следа. Его трясло с головы до ног. Что делать? Спуститься и принять смерть с остальными? Сбежать?

…Неожиданно Мариус услышал стук копыт. Ему показалось было, что это пришли за ним, но стук затих на некотором расстоянии. Заставив себя обернуться снова, он увидел, что подъехали и правда несколько нападающих, вот только не к нему, а к его келье. Мариус остановился совсем рядом с ней, но в спасительной тени дубов, что еë окружали.

Это маленькое, неказистое здание тоже горело. Мариус не знал, куда лучше смотреть: то ли добивать себя, глядя на полыхающие стены цвета облаков и рискующую обвалиться старую деревянную крышу, то ли не сводить глаз с людей, которые наверняка убьют его, если заметят.

А приехавшие люди принялись переговариваться. Речью они только подтвердили, что были иностранцами – Мариус не понял ни слова. Говорили они чопорно, отрывочно, с присвистом. Бернард не солгал, как-то механически отметил Мариус: очень похоже на корнерлендский.

* * *

- Пэр, значит, не появился? – мог бы услышать Мариус, знай он этот язык.

- Улизнул, лейтенант. В маноре тоже никого, - почтительно отозвался один из всадников. – Надо спалить дом и начать отступать. Ардийцы наверняка уже узнали и скоро будут здесь, а мы из-за этого приказа без ружей. И нас всего тридцать.

- Дурно, дурно. Нам приказалии пошуметь, и убить всех. Обыщите-ка кусты вокруг, вдруг он отсиживается где-то рядом. Потом загоните всех, кто остался жив, сюда. Пусть их зрячий божок приглядит за ними, пока они будут гореть, - усмехнулся лейтенант.

- Вы уверены, лейтенант? – спросил третий, покосившись на келью. – Они зовут Зрячим нашего Лунобога, так что это святое место… Нехорошо.

Лейтенант резко взмахнул саблей. В свете огня, перепачканная кровью, она выглядела особенно угрожающе.

- Пока ты в моём отряде, Смит, единственный бог, который у тебя есть – вот этот! – он взмахнул саблей, и та со свистом рассекла воздух. – А единственное святое место – твоя койка! – солдат склонил голову, пробормотав извинения, и лейтенант перевёл взгляд на остальных всадников. – Кажется, я отдал приказ. Пошевеливайтесь!

* * *

Покончив с разговорами, иностранцы пришпорили лошадей и направились каждый в свою сторону. Никто не стал возвращаться в деревню – все разобрали себе по кусочку рощи.

И вот теперь один из них ехал прямо на Мариуса.

Тот понял это не сразу, а когда понял, то ощутил, как его прошиб холодный пот.

Что делать?! Куда бежать?

Он окинул дубовую рощицу, в которой укрылся, лихорадочным взглядом. Ночь сковывала глаза, уравнивая зрячих и незрячих, но благодаря всплескам огня на несколько метров вокруг угадывались силуэты деревьев и кустарников. Наверное, именно поэтому Мариус расцарапал одежду, руки и ноги, но добежал до кельи, ничего себе не сломав. Ведь, в отличие от незрячих ардийцев, он не обладал удивительной способностью на расстоянии осязать, что где находится, которая позволяла слепцам фехтовать и ездить верхом. И одно дело, научиться вслепую чинить скамейки, а совсем другое – сломя голову бежать по лесу.

Листва закрывала луну и звезды, отгораживала Мариуса от глаз Зрячего Бога, но находилась слишком высоко, чтобы укрыть его и от более реального, опасного взора. Холмистую землю под деревьями толстым одеялом укрывали мирт и можжевельник. Мариус сидел на земле между дубком и одним из таких кустов.

Кустарник, правда, выглядел весьма ободранным, поэтому, настолько, насколько мог, тихо и аккуратно, Мариус отполз чуть дальше от своего места и чуть ближе к зарослям погуще.

Затем снова нервно огляделся. Всё равно слишком заметно! И зачем он вообще пришёл сюда? Герой! Лучше бы остался в маноре, собрал какие-никакие вещи и сбежал.

А всадник всё приближался. С каждым мгновением стук копыт раздавался всё ближе, словно отсчитывая секунды до смерти Мариуса. Проклятый иностранец, как назло, очень придирчиво оглядывал каждое дерево, каждый куст, мимо которого проезжал, освещая их прихваченным с собой факелом. Когда до него остались жалкие пара метров, Мариус зажмурился и облизнул потрескавшиеся губы.

«Зрячий Бог!», - взмолился он последнему, кто мог спасти его, если, конечно, существовал. Потная ладонь скользнула под сутану и нащупала висящий на груди Глаз – деревянный, состоящий только из контуров, плоский. Такие носили все Пэры как символ того, что Зрячий лишил их очей, как и других своих ардийских детей, но оставил им другой глаз, духовный. Потому их так и называли. – «Я грешил, непозволительно много для Пэра, знаю. Я не верил в тебя, а это ещё хуже. Но говорят, ты бываешь милосердным. Прошу, помоги!».

Тук. Тук. Тук. Копыта глухо ударяли в потрескавшуюся от жары землю. Всё ближе и ближе… Мариусу казалось, что сейчас он сойдёт с ума. Вот стук раздался прямо рядом с ним. Дальше прозвучало шуршание – это воин начал наклоняться и оглядывать тёмные заросли.

Всё произошло быстро. Звук возни, шорох – и всадник вдруг закричал что-то на всё том же непонятном языке. Мариус думал не открывать глаза до самой своей смерти, но от удивления не сдержался. И чуть не подавился нервным смешком.

Прямо над ним, сидя на коне, возвышался воин. Но смотреть в сторону Мариуса он даже не думал. Его широкие плечи покрывали ветки, на груди виднелось что-то мокрое. По тонким кусочкам чего-то, похожего на лепестки ромашек и обсыпавшего одежду иностранца, Мариус понял, что это желток, вытекший из разбитого яйца. Понял он это ещё и потому, что над головой врага летала, громко и возмущённо вереща, какая-то птица, явно норовясь клюнуть человека в голову. Бойцу оставалось лишь махать руками. Да и то осторожно, чтобы не обжечь себя огнём факела.

Когда птица пару раз ухватила его за пальцы, иностранец понял, что единственным спасением будет бегство. Так и не посмотрев туда, где укрывался Мариус, он велел лошади развернуться и поскакал обратно, громко о чём-то сообщая единственному оставшемуся возле кельи товарищу.

Мариус схватился за грудь, будто это могло унять бешено колотящееся сердце, и перевёл дух. Ему не верилось, что он спасен. И кем – птицей!

Та, ещё покружив над местом, где стоял воин, подлетела к Мариусу, словно подслушала его мысли. Совсем уже ничего не понимая, он протянул ей руку. Он думал, птичка улетит, и все-таки не мог отвести глаз от небольшого тельца и тонкого клюва.

Как бы это ни было странно, Мариус вдруг ощутил на пальцах прикосновение цепких коготков. Птица, дикая птица, и притом только что потерявшая детёныша, села к нему на руку! В любой другой момент Мариус бы подумал, что спит. Но этой ночью он уже готов был поверить во что угодно.

- Спасибо, - одними губами произнёс Мариус. Когда он разговаривал с животными?!

Но птичка будто поняла его. Во всяком случае, удивительно знакомо склонила маленькую мягкую голову набок. В груди Мариуса шевельнулось предположение, но оно было чересчур абсурдным даже для сегодняшней ночи. Поэтому он спрятал его как можно дальше.

Немного поглядев на Мариуса глазками, похожими на аккуратные угольки, птица взмахнула крыльями и улетела. Снова оставив Мариуса в одиночестве.

Оно, впрочем, было недолгим, как и его облегчение. Не успел Мариус как следует успокоится, а со стороны кельи снова послышался шум. Возня, женский крик, мужской смех. Мариус вздрогнул и резко обернулся к келье.

Даже если ему только что помог Зрячий Бог, равновесия ради он решил сразу же над ним поиздеваться.

* * *

Два солдата, отправившиеся почти в одну сторону, вернулись. Они привели с собой, толкая, двух женщин – одну уже немолодую, вторую – ещё девчонку. Огонь освещал их мокрые от слез лица.

- Пэра мы не нашли, - сообщил один из солдат. – Но вот ещё две. Кажется, тоже отсюда. Прятались за небольшим холмом. Мы не стали убивать сразу, подумали, что они могут быть интересны, лейтенант, - с этими словами он нехорошо улыбнулся. Рука его скользнула за спину девочки-подростка. Та всхлипнула и попыталась отшатнуться, но тут же вскрикнула: солдат удержал её, грубо схватив за волосы.

Лейтенант окинул пленниц заинтересованным взглядом. При виде женщины старше он сменился на брезгливый, а на девочке задержался. Затем командующий неторопливо спешился, отдав поводья солдату, вернувшемуся чуть раньше.

- Старуху убейте, - велел он. – Девчонку сюда! – добавил лейтенант, призывно поманив рукой.

Будто поняв страшный приговор, девочка закричала ещё громче прежнего и принялась вырываться. Пара ударов заставили её замолчать и на дрожащих ногах направиться к лейтенанту, которого она даже не видела своими белесыми слепыми глазами. Солдат, удерживающий женщину, в это время обнажил саблю.

* * *

Мариус с ужасом узнал в найденных иностранцами женщинах Анну и её дочь. Тех, ради кого он, собственно, и побежал в деревню. Вот только теперь он понятия не имел, что делать. Душа так и рвалась туда, к келье, помочь, защитить, спасти, но ум подсказывал: Мариус просто убьёт себя.

Однако, когда один из врагов вытащил саблю и замахнулся над Анной, а второй толкнул несчастную рыдающую Люси к своему плотоядно ухмыляющемуся товарищу, Мариус не выдержал. Чувства вновь взяли верх. Он выскочил из кустов и бросился к келье. Он не знал, что будет делать, да это было и не важно. Мариус знал одно: что не может стоять и смотреть, как издеваются над его служанками. Односельчанками. Семьёй?

- Не трогайте! – как мог, грозно закричал Мариус. И замахал руками, чтобы точно заметили.

Воины тут же посмотрели на него. Перекинулись несколькими словами. Мариус нерешительно остановился в нескольких метрах от них. Сердце бешено колотилось.

Мариусу и подумать не мог, что всё произойдёт именно так.

Тот, который держал саблю, поглядел на Мариуса, усмехнулся и взмахнул ей. Анна, что стояла рядом и явно не понимала происходящего, как-то странно, неестественно дёрнулась. По её горлу, с которого спала шаль, протянулась длинная тонкая гусеница. Того же цвета, что были пятна у Мариуса на руках. С хрипом, от которого у Мариуса внутри все перевернулось, служанка завалилась на землю. Изо рта её тоже что-то потекло. Она вертелась на земле, будто пыталась встать и не могла, а келья всё горела, освещая эту жуткую сцену.

Мариусу показалось, будто он слышит что-то ещё. Он не сразу понял, что это заверещала дочь Анны. Люси попыталась оттолкнуть воина – откуда только нашлись силы в худеньком девичьем теле? – и броситься к матери. Но не тут-то было. Враг удержал отшатнувшуюся жертву за плечи, да еще нарочно потянул за ткань на длинной ночной рубашке. Та треснула, порвалась, обнажив плечо, и воин потянул её дальше.

А Мариус всё стоял и смотрел. Ноги снова показались ему ватными и одновременно с этим будто сделанными из камня – иначе почему он не мог пошевелиться? Воин обернулся к нему с ухмылкой.

«Надо броситься вперед, хотя бы закрыть ее собой», - думал Мариус, тупо смотря на врагов и чувствуя, что не может пошевелиться. - «Умру, но как герой, а не как овца, которую забили на ужин».

И ему даже удалось заставить себя сдвинуться с места, когда корнерлендец с дочкой Анны в руках вдруг сказал что-то властным голосом. Один из воинов отделился от остальных и неспешно направился к Мариусу. Беспокойство за Люси снова сменилось сковывающим все тело ужасом, когда в происходящем вдруг произошла перемена.

- Месье Одноглазый Пэр! – зазвенел голосок откуда-то издалека, сбоку от Мариуса. С той стороны, где стоял манор. – Месье Мариус! – и он приближался.

Воин, который должен был казнить Мариуса, остановился. Все иностранцы переглянулись.

А Мариуса передёрнуло. Он будто снова увидел небесные глаза, такие завораживающие в свете растущей луны, и птичку, что своим жестом напомнила…

«Треклятый Румата! Тебя же тоже сейчас убьют, идиот!».

Ему отчаянно захотелось выкрикнуть эти слова, чтобы хоть кто-то спасся, но язык не послушался. Да и во рту так пересохло, что, казалось, Мариус мог разве что захрипеть, как Анна.

Воин с Люси, как мысленно назвал Мариус одного из воинов, что-то произнёс. Мариус уже заметил, что тот, судя по всему, командовал своим небольшим отрядом. Другой иностранец кивнул и пришпорил коня. Тот резво поскакал туда, откуда доносился голос Руматы.

Мариус прикрыл глаза. Руки тоже не слушались, но больше всего ему хотелось зажать себе уши. Он больше не в силах слышать крики и плач. Хоть бы Румату убили быстро. Так, чтобы он не кричал.

Стук конских копыт внезапно прекратился. Его сменил странный лязг. Мариус с замирающим сердцем открыл глаза.

Румата уже успел подбежать к келье. Вот только, столкнувшись с воином, что отправился по его душу, он не умер и даже не попал к нему в руки. Мариус с удивлением понял, что мальчишка… Начал драться! Посох в его руках сменился саблей, которая ловко затанцевала с клинком иностранца – только сталь сверкала в свете огня.

Воин не слез с коня, а Румата был пешим, однако, когда Мариус постарался приглядеться – полутьма этому мешала – он понял, что для Руматы это препятствием не было. Мальчишка ловко скакал вокруг лошади, сам не хуже резвого жеребёнка, стараясь держаться ближе к крупу скакуна. И всё отбивал, отбивал удары – и активно нападал сам.

В голове у Мариуса в одно мгновение появилась куча вопросов. Как мальчишка узнал, куда бежать? Откуда сабля? Где он научился так фехтовать? Почему вообще пришёл? Однако задать их он не смог бы при всём желании. Мариусу снова приходилось только смотреть.

Не нужно было знать корнерлендский, или откуда там пришли враги, чтобы понять: воин был поражён не меньше Мариуса. В какой-то момент он даже велел лошади отойти на пару шагов назад. Румата, правда, тут же и сам сделал несколько шагов. Он по-прежнему жался к крупу коня, так ещё и со стороны, несподручной правше-иностранцу. Мариус с трудом мог разглядеть его солнечную голову, еле-еле видную из-за жеребца, но он не мог не восхититься. Маленький, хитрый и неуловимый, Румата чуть ли не выигрывал в поединке!

Другие воины тоже наблюдали за дракой, явно поражённые тем, что кто-то из деревенщин сумел раздобыть себе саблю, так ещё и довольно умело с ней обращаться. А они наверняка приняли мальчишку за деревенского – в темноте воины вряд ли разглядели дорогую одежду Руматы.

Дочка Анны, почувствовав, что её держут уже не так крепко, попыталась вырваться: Мариус увидел, как склонилась её голова, как командующий отдернул руку: она его укусила! Люси бросилась было бежать от своего мучителя, но тот, устав с ней возиться, потом подумает Мариус, взмахнул саблей – и Мариус увидел, как её острый кончик показался из груди девочки. Хотя воин стоял позади неё. Она тоже как-то странно вывернулась и застыла. А её убийца, поглядев на неё мгновение, резко дёрнул рукой. Сабля с глухим, отвратительным звуком вышла из тела, и оно повалилось в траву.

Пнув его ногой, убийца вывел лошадь чуть ближе к дерущимся и выкрикнул какое-то короткое слово. Мариус предположил, что оно значило «заканчивай». Потому что в следующее мгновение воин ударил по стременам, заставляя коня встать на дыбы. Теперь они хотят растоптать Румату, понял Мариус, и с трудом удержался от того, чтобы не отвернуться - и от мёртвой Люси, и от мальчишки. Маленький Румата против огромного скакуна с мускулистыми ногами – зрелище поистине угрожающее, а от вида трупа дочери Анны на лбу Мариуса проступил холодный пот.

Румата, в свою очередь, умирать не торопился. Он ловко отскочил от лошади, снова назад, и замахнулся саблей. Воин не успел защититься. От удара Руматы он вскрикнул и пошатнулся. Его лошадь с громким ржанием вновь поднялась на дыбы, теперь уже по своей воле. Румата снова ударил – и попал по ноге, выпихивая тяжёлый сапог из стремени. Не в силах удержаться в седле, всадник кубарем слетел с коня.

Убийца девочки явно не поверил своим глазам, однако быстро пришёл в себя. Он снова разразился криками на иностранном языке. От этого оживились и другие воины. Вздрогнув, они бросились к Румате. Тот уже успел забраться на коня и даже его успокоить.

Когда враги налетели на него, Румата легко отбил удары всех троих сразу. Продолжая парировать, он умудрялся продвигаться ближе к келье. Мариус успел бы сосчитать до двадцати к моменту, когда сабля мальчишки проткнула насквозь первого противника. Еще через десять секунд брызнула кровь из ран второго, хотя он всё ещё держался в седле. Главарь с тревогой огляделся и поймал взгляд всё ещё пригвожденного к одному месту Мариуса. А затем снова прокричал несколько слов.

Тогда третий боец вдруг отступил, резко развернул лошадь и кинулся к Мариусу.

Тут его нервы уже не выдержали. Мариус отшатнулся и попытался отбежать, но ноги подвели его, и он рухнул на землю, как мешок с картошкой. К моменту, когда всадник подъехал, Мариус успел только перевернуться с живота на спину.

- Месье Мариус! – снова услышал он отчаянный крик Руматы. А затем увидел, как прямо над ним нависла огромная, страшная лошадь, похожая на зловещую статую. И ещё более зловещий всадник на ней. Воин замахнулся, и Мариус в третий раз за ночь приготовился умереть.