Несравненное право

Кардинал очнулся от своих мыслей, когда холм, на котором к осени вырастет небольшая цитадель, закрыл полнеба. Максимилиан направил коня к каменистой отмели, снег с которой уже стаял, но иноходец заартачился. Остальные лошади дружно последовали его примеру, всеми доступными им средствами показывая, что не желают взбираться наверх.

– Неужели волки? Тут, средь бела дня? – недоуменно проговорил Эгвантий.

Что бы это ни было, кони перепугались не на шутку. Будь они в Арции, Максимилиан наверняка отвел бы отряд на середину реки и отправил трех или четырех человек пешком посмотреть, что происходит. Но в Эланде, чтобы тебя уважали, иди первым. Должности, богатство, древность рода здесь не то что ничего не стоили, но прилагались к тому, что человек делал из себя сам. Как ножны к клинку.

Максимилиан это понял и, твердо решив подняться к высям церковной иерархии, имея за спиной Эланд, во всем подражал Рене. Впрочем, не без удовольствия. Соскочив с коня, кардинал бросил поводья смешному толстенькому монаху, который скрепя сердце последовал за его высокопреосвященством на край света. На фоне откровенной трусости брата Бартоломея смелость и ловкость кардинала заметно выигрывали, что было главной причиной, по которой Максимилиан таскал за собой нудного толстяка.

– Мы сейчас разделимся, – коротко бросил кардинал. – Шестеро из конвоя и обозники возьмут лошадей и вернутся к отмели. Мы поднимемся в лагерь и, как только выясним, в чем дело, пришлем за вами.

Лошади продолжали беспокоиться, но кардинал на возмущенное ржанье не оглядывался, хоть и выделял в общем хоре голос своего красавца. Полтора десятка вооруженных людей направились к протоптанной в рыхлом снегу тропинке, ведшей к снабжавшей строителей водой проруби.

– Странно, что нас никто не встречает, – Максимилиан с удивлением поднял на Эгвантия красивые южные глаза, – в наше время нужно следить за рекой более внимательно.

– Ничего не понимаю, – честно ответил будущий настоятель, – на холме должна стоять стража, да и день сегодня такой, что не заметит нас только слепой. Спят они, что ли…

Они не спали. Вернее, спали вечным сном. Подъехав со стороны Лещицы, они увидели бы всех обитателей Соснового холма на нестерпимо блестящем от выступившей воды весеннем льду. Люди бросились вниз с крутого обрыва, и случилось это совсем недавно. Этим утром или ночью.

– Они все одеты для дневной работы, – прошептал кто-то из воинов.

– Значит, утром, – откликнулся второй. – Лисы и воронье не успели…

– Да тут и ворон никаких нет, – откликнулся еще один.

Ворон действительно не было. Не было вообще никакой живности, две собачонки, взятые с собой будущими монахами, и те куда-то подевались.

Пораженный Максимилиан и его ставшие необыкновенно молчаливыми спутники обошли временные хижины, в одной из которых еще тлел очаг. Все говорило о том, что несчастье произошло после того, как все позавтракали и направились на работу. Кардинал не обладал талантами следопыта, но Эгвантий читал по снегу, как по книге. По всему выходило, что люди, в спешке побросав свои дела, без всякой видимой причины опрометью припустились к обрыву, с которого и кинулись вниз, то ли не заметив пропасти, то ли будучи охвачены таким ужасом, что смерть на речном льду представлялась избавлением в сравнении с тем, что на них надвигалось. Но что бы это ни было, следов оно не оставило. Эландцы несколько раз прочесали лагерь и не нашли ни одного отпечатка, ни одной вещи, происхождение которой было бы непонятно.

Нас вывело к довольно крутому холму. Снег тут частично сошел, среди грязно-белых пятен виднелись проталины, поросшие сухой серо-золотистой травой, среди которой проглядывали низкие желтые цветочки, бывшие в этих краях первыми вестниками весны. На холме, увенчанном несколькими соснами, никого не было видно, но люди там были совсем недавно.

Сзади раздалось испуганное ржанье. Обернувшись, я увидела рабочую лошадь, поводья которой запутались в кустах на опушке леса. Рыжая кобыла с белой звездочкой на лбу смотрела на меня, и мое сердце сжалось. Это была первая лошадь, которую я встретила, покинув Убежище! И эти трогательные весенние цветочки тоже были первыми… Я почти забыла, что меня сюда пригнало, и тут бедная коняга закричала от ужаса и забилась, стараясь освободиться. Еще бы! Преданный ей наверняка казался чем-то ужасным, а объяснить, что он не собирается нападать, мой кот не мог. Рыси по-лошадиному не разговаривают. Оставив свою находку на потом – если не удастся примирить ее с Преданным, я ее хотя бы распутаю, – я взобралась на вершину. Там был разбит большой лагерь, даже не лагерь… Похоже, здесь собирались соорудить то ли крепостицу, то ли большой торговый склад. Последнее казалось вполне вероятным: я выбралась на берег очень большой реки, в которую впадала речка поменьше. Очень хорошее место для господ негоциантов. И для меня, так как большой рекой, к которой я могла выйти, направляясь к морю, могла быть только Адена, а это значит, что я почти в Эланде.

Я смотрела на реку, когда из-за кустов можжевельника появилась она – изящная, серебристо-серая, с длинной узкой головой. Синеватые ноздри вбирали наш запах, из горла вырывалось глухое рычание. Преданный двинулся вперед, оказавшись между мной и тварью из леса. Тварью прелестной и, я не сомневалась, смертоносной. Справиться с ней он не мог, даже Астени с Романом пришлось бы постараться, а я – я могла ее прикончить без труда. Но не хотела. Она была так хороша, словно бы сотканная из быстрых снежных облаков. Очевидно, это была собака, нечто среднее между борзой и гончей, хотя размером она превосходила Преданного. И еще она могла убивать не только клыками, но и чем-то еще. Я чувствовала силу этого существа, созданного загонять хозяину дичь. Положив руку на холку Преданному, я отступила к холму; мне не хотелось, чтобы рысь ввязалась в драку, и мне не было никакого дела до того, кого гонит эта тварь. Мне она не мешала, я не собиралась с ней связываться, однако, когда я коснулась пальцами теплого рысьего меха, меня словно бы пронзила мысль – вот они! Они пришли! Эта облачная красотка той же породы, что и Белый Олень, а значит, придется драться здесь и сейчас.

Как ни странно, я ничуть не разволновалась. Напротив, мысли выстроились в ряд, как «Серебряные» на параде. Я знала, что эту тварь живой не отпущу, а вот она, похоже, этого не понимала. Наоборот. Нет, она не нападала, она радовалась, как радуется собака, встречаясь с хозяином, – ликующе взвизгнув, принялась охаживать себя хвостом по бокам.

Мы смотрели друг на друга довольно долго. Гончая тумана не смела приблизиться ко мне, существу в ее понимании высшему и всесильному, а я не знала, что делать. Убивать не хотелось. Прогнать? Один Проклятый знает, что она может натворить… Взять с собой? Вряд ли это понравится Преданному, да и на что я буду похожа, объявившись в Идаконе не только с рысью, но и с эдакой племянницей Белого Оленя? Нет, пожалуй, я все же должна прикончить это создание…

Мои идиотские размышления были прерваны самым неожиданным образом. Вдали послышался гулкий прерывистый лай, вернее, звук, похожий на лай. Обычным псам из плоти и крови вряд ли могли принадлежать такие голоса, это была свора существ, подобных тому, что смотрело на меня. Туманная собака дрожала всем телом, пританцовывая на месте, разрываясь между непреодолимым желанием присоединиться к гону и рабской потребностью в приказе. Она признавала за мной право этого приказа, а стало быть, я принадлежала к силам, вызвавшим из глубин Преисподней туманных бестий. Я припомнила белое чудовище, от которого нас спасли Всадники, и мне захотелось убраться куда подальше, только это было невозможно. Я должна была узнать, за кем идет охота, и, если это был человек, спасти или хотя бы попробовать сделать это.

Я не знала, не могла знать, хватит ли у меня сил совладать с целой сворой, не разорвут ли они меня на куски по приказу своего настоящего хозяина, а что он где-то рядом, я не сомневалась – туманные это псы или же самые настоящие, понять, что они гонят дичь не для себя, труда не составляло. Я выросла в герцогстве, где охотились все, и, пусть моя душа не помнила ни охотничьих радостей, ни разочарований, голова хранила множество сведений о привычках собак и обычаях охотников.

Туманная собака пронзительно заскулила – просилась к своим собратьям, – и я милостиво крикнула «эй-гой», разрешая присоединиться к охоте. Одним прыжком гончая исчезла в зарослях.

Эгвантий, то есть капитан Гинте, поудобней перехватил отобранную у солдата шпагу. За плечом ветерана шумно дышал кардинал и толпились те, кто нашел в себе силы не броситься с кручи, увидев приближающийся кошмар. Гинте был воином до мозга костей, а потому, увидев вырвавшихся из леса белобрысых бестий размером с хорошего теленка, не застыл от ужаса и не завопил, а, схватив за руку остолбеневшего Максимилиана, поволок его высокопреосвященство к лесу. Несколько человек бросились за ними, и им удалось выскочить из стремительно сужающегося кольца. К несчастью, единственный путь к отступлению уводил в сторону от спасительной реки.

Достигнув опушки, Гинте не удержался и оглянулся. Так и есть, загадка Соснового холма была разгадана, только вот сумеют ли разгадавшие ее об этом рассказать? Несколько десятков белых тварей молча прижимали людей к краю обрыва, а те отступали, бестолково, по-овечьи налетая друг на друга. Спасшиеся с ужасом наблюдали, как их товарищи безропотно пятятся к пропасти. Досматривать неизбежный конец Гинте не стал и другим не позволил, погнав уцелевших вниз. Они как могли быстро спускались с холма, то оскользаясь на подтаявшем льду, то увязая в раскисшей земле или проваливаясь по колено в наполненные ледяной водой колдобины. Гинте уже казалось, что они ушли, и тут в спину повеяло цепенящим ужасом. Захотелось упасть на землю, закрыть голову руками и лежать, пока судьба не настигнет и не произойдет то, что неминуемо должно произойти.

Но Гинте вновь не поддался сам и не позволил этого другим. Таща за собой его высокопреосвященство и подбадривая людей словами, весьма странными в устах будущего аббата, он гнал их вперед, чувствуя каждой жилкой приближение погони. Без сомнения, белые твари могли бы настичь их в два счета, но тем, видимо, нравилась охота как таковая. Их пьянил ужас жертв, и хотелось растянуть удовольствие.

Свора шла по следам беглецов, торжествующе завывая, но приближалась медленно, словно соизмеряя бег с шагом измученных людей. Наконец Гинте понял, что силы и Максимилиана, и прочих его спутников на исходе. Мелькнула предательская мыслишка – бросить всех к Проклятому и, пока свора расправляется с добычей, уйти. Разумеется, чтобы рассказать… Ничего. Расскажут те, кто остался с лошадьми. Тогда эландец и вырвал чужую шпагу, намереваясь защищать остальных. Кто-то сзади поступил так же – ветеран почувствовал, что спину ему прикрывают, но оборачиваться не стал. Не оглянулся он и на треск в кустах – кто-то все же попытался уйти. Ну и пес с ним. Гинте смотрел только вперед, в ту сторону, с которой должна была прийти смерть. И она пришла. Кусты на той стороне прогалины расступились, и свора во всей своей красе высыпала на поляну. Псы шли неспешной рысцой, опустив морды к самой земле. Когда между ними и жертвами осталось расстояние в два лошадиных прыжка, твари, как по команде, сели и, подняв узкие морды, издали торжествующий вой.

Гинте слышал, как кто-то – не кардинал! – принялся судорожно молиться, путая и пропуская слова. Воин сильнее сжал эфес, понимая, что против эдакой нечисти его оружие то же, что пучок соломы против разъяренного быка. Белые твари, однако, не нападали, и это становилось странным. Гинте мог поклясться, что их настроение переменилось, в нем чувствовалась какая-то растерянность.

Псы вновь завыли, но вой этот теперь выражал недоумение и скрытую обиду, и тут на поляну вышла женщина. Она появилась сзади, из-за спин сгрудившихся в кучку людей, так что лица было не рассмотреть. Гинте отрешенно заметил, что для женщины она довольно высока и закутана в странный плащ какого-то неуловимого цвета. Капюшон был откинут, и на солнце блестели разметавшиеся по плечам волосы, отливающие всеми оттенками от пепельного до золотисто-рыжего. Рядом с женщиной, как пришитая, шла огромная рысь. Странная пара оказалась между Гинте и вожаком своры и остановилась в шаге от оскаленной белой морды. Незнакомка протянула вперед руку, в которой что-то блеснуло. Вожак заскулил, как обычный пес, и попятился; вслед за ним, точно повторяя его движения, отступили и остальные. Женщина с рысью сделала шаг вперед, и все повторилось.

Застывшие у древних камней люди с удивлением и вскипавшим восторгом наблюдали, как их страшные преследователи, скуля, пятятся к чаще, из которой и появились. Спасительница медленно шла вперед, и за ней неотступно следовал ее зверь. Кто-то за плечом Гинте прошептал благодарственную молитву святой Циале, кто-то помянул Проклятого. Воин услышал, как перевел дух Максимилиан, и наконец понял, что они спасены. Светловолосая женщина между тем почти вытеснила свору с прогалины. Когда хвосты псов поравнялись с первыми кустами, твари разом повернулись и исчезли в зарослях. Женщина же положила руку на холку своему четвероногому спутнику и медленно пошла к людям.

Она оказалась молода и недурна собой, хоть и не походила ни на сказочную Лесную Деву, ни на святую Циалу. Если б не волосы и странная одежда, пришелица ничем не отличалась бы от сотен других северянок. Или все-таки отличалась? Было в широко раскрытых серых глазах нечто неуловимое, что навсегда застревало в памяти. Воин с трудом представлял, что надлежит делать и говорить, но Максимилиан уже опомнился. Выйдя из-за спины Гинте и остановив того величественным жестом, кардинал приблизился к спасительнице – таким образом, чтобы оказаться подальше от рыси, – и хорошо поставленным проникновенным голосом произнес:

– Благодарю тебя, дочь моя.

– Не стоит благодарности, святой отец, – она опустила глаза и сразу же превратилась в обычную ноблеску, – я не смогла бы ничем помочь, если б не одна вещь, завещанная мне другом. Осмелюсь спросить, далеко ли отсюда до Идаконы?

– Если не вскроется залив, шесть дней конного пути. Берегом гораздо дольше. Но как могло случиться, что столь молодая женщина, безусловно хорошего рода, оказалась одна в лесах Северной Арции? Вам не следует нас опасаться, – добавил Максимилиан, видя, что она молчит, и Гинте едва не ухмыльнулся: вряд ли обладательница талисмана такой силы может их бояться. Тем более после того, как видела их самих трясущимися от страха. – Я Максимилиан, кардинал Эландский и Таянский, а это моя свита.

Женщина гордо вскинула голову и, глядя в глаза его высокопреосвященству, отчеканила:

– Я Мария-Герика Ямбора, урожденная Годойя, вдовствующая королева Таяны. Я иду к Рене Аррою.