Несравненное право

Лупе была счастлива, как никогда в жизни. Ее переполняла неистовая, бурная, как весенние ручьи, радость. Женщина словно бы захмелела, и вместе с тем никогда еще она так остро не чувствовала то, что происходит вокруг. Она слышала, как бродят в деревьях молодые соки, еще не нашедшие выхода своей буйной силе, ей были понятны птичьи голоса и забота лисьей четы, спешащей приготовить нору для будущего потомства. Звонкие голоса проплывающих в небе птичьих стай наполняли душу ликованием так же, как и звон ручьев, и трогательные сережки, украсившие орешник. Лупе ни о чем не думала и почти ничего не помнила, от прежней жизни остались лишь легкие, похожие на сны образы – девочка, кормящая с ладони голубей, островерхие крыши, запах сушеных трав, пробивающийся сквозь низкое окошко свет… Все тревожащее, грустное, болезненное словно смыло прозрачной родниковой водой. Даже собственное имя женщина не то чтобы забыла, просто оно стало ненужным, бессмысленным. Зачем о чем-то думать, если в Тахену пришла весна? Есть непреложный закон: весной нужно радоваться и спешить жить. И она радовалась…

Кусты за спиной вздрогнули, расступились, пропуская гибкую фигуру в темно-сером, и снова сплелись. На поляну вышел юноша с точеным эльфийским лицом, в сомкнутых ковшиком ладонях он держал пригоршню крупнозернистого снега, сквозь который пробивались сиреневые с белыми прожилками цветы. Лупе, радостно вскрикнув, подбежала к пришедшему и с нежностью погладила упругие атласные лепестки, прошептав: «Какие красивые…»

Он протянул ей цветы, и она с восторгом их приняла. Цветы пахли свежестью и слегка медом. Женщина с мечтательной улыбкой вдыхала слабый аромат и не сразу почувствовала, как узкая рука легла ей на голову, нежно коснувшись пепельных волос. Лицо юноши приняло сосредоточенное выражение, губы зашевелились. Женщина вздрогнула, словно ее кто-то внезапно тронул ледяными пальцами, и затрясла головой. Когда она подняла глаза, беспредельного счастья в них уже не было. Только непонимание и тревога.

– Где я? Что со мной?.. Почему весна?

– Весна потому, что она пришла. Ты спала и видела добрые сны. – Кэриун-а-Роэбл-а-Дасто невесело усмехнулся. – Мне жаль будить тебя, но у меня нет другого выхода. Беда на пороге.

– Беда? Да, я вспоминаю… Гелань, смерти, гоблины… Как вышло, что я тут?

– Что было последним, что ты запомнила? – Кэриун опустился на землю и принялся рассеянно перебирать пальцами золотистые метелки прошлогодней травы. – Тебя нашла госпожа Тахены. Ей пришлось навеять на тебя зимний сон.

– Зимний сон? Разве может человек спать так же, как медведь или еж?

– Конечно, может, – пожал плечами Хозяин, – только не знает об этом. Звери и деревья, те умеют усыпить себя сами. Люди слишком много думают и слишком многого боятся, им нужно помочь. Госпожа узнала тебя и сначала хотела отдать соплеменникам, но сейчас здесь очень неспокойно. Она не могла им тебя доверить. Но и оставить тебя она боялась, ведь Тахена выпивает разум. Госпожа позвала меня, но мы, Хозяева, зимой теряем часть силы. Я не мог заботиться о ком-то еще, мне пришлось взять тебя в зимнее укрытие…

– Да, – подумав, откликнулась Лупе, – я что-то помню. Помню, я поняла, я бродила по краю болота… По тракту идти было нельзя, а дороги через Кабаньи топи я не знала, и они еще не замерзли…

– Тахена не замерзает, – махнул рукой Кэриун, – она не простое болото, там Место Силы. Оно умирает, но для того, чтобы устоять против зимы, его еще хватает. Почему ты ушла от людей, да еще под зиму?

– Я не могу просто жить, – вздохнула Лупе. – Всех, кого я любила, или убили, или забрали. Я одна.

– Это очень плохо, когда все погибают, – печально кивнул Хозяин. – Я тоже остался один. Сейчас я почти привык и даже справляюсь. Холод мы пережили очень хорошо – ни одно большое дерево не погибло, и зверье тоже славно перезимовало. Скоро у всех будет потомство… Жаль, конечно, что окрестные Хранители почти все сбежали, да и Хозяева тоже. Если честно, это трусость. Хранить, когда все в порядке, может любой пень, а вот когда дело доходит до последней осени… Тут мы, братья Дуба, и должны показать, что не зря родились. Слушай, смертная, – оставайся со мной. Дел тут очень много, а рук мало…

– Погоди, – Лупе казалась немного растерянной, – но я ведь человек…

– Ну и что? В Тарре кровь у всех так смешана, что всегда найдешь в ней нужную искру, нужно только раздуть. Если ты постараешься, то сможешь стать Хранительницей, тем более их сейчас тут нет… Я об этом тебе уже говорил… Ты станешь – ну, не совсем бессмертной, но проживешь много дольше людей и даже некоторых деревьев. Если, конечно, Осенний нас всех не сожрет, но тогда все равно никого не останется.

– Не знаю, Кэриун, – растерянно отозвалась Лупе, – я никогда не думала о бессмертии.

– А те, кто о нем думает, никогда его и не получают, так почему-то всегда бывает. Ты согласна?

– Пожалуй, я останусь. Пока…

5

Шандер не спал. По ночам ему редко удавалось заснуть. От сонных зелий, которыми его пичкали медикусы, граф отказался. Вернее, он их принимал с благодарностью, а затем выплескивал в камин, у огня которого и коротал ночи. На это сил у него еще хватало. Признаться врачам, что уж лучше бессонница, чем кошмары полусна-полубреда, в который он проваливался, как только его волю ломала настойка рысьих ушек или осьмилистника, Шандер не мог. Рене он тоже ничего не говорил, так как не хотел становиться еще одним камнем на шее адмирала. Тот заскакивал дважды в день, утром и вечером, молча клал руку на плечо и в девяти случаях из десяти сразу же куда-то уносился. Иногда по вечерам присаживался, выпивал кубок вина, рассказывал о том, что творится, хотя Шандеру казалось, что он скорее разговаривает сам с собой…

Вести были тревожные, хотя, хвала великомученику Эрасти, пока речь шла просто о надвигающейся войне. О войне нехорошей, с неравными силами и могущественным врагом, но ни про каких белых оленей и прочую чертовщину слышно не было. На границе с Таяной – сожженные мосты и мельницы. На границе с Арцией – тишина.

Пока дороги не подсохнут, Михай вряд ли решится на наступление, зато потом мешкать не будет. Кем-кем, а дураком самозваный регент не был. Шандер покачал головой, словно продолжая вечерний разговор, прерванный появлением белобрысого Зенека с очередным срочным донесением. Рене убежал. Теперь он наверняка обсуждает с Максимилианом и Эриком очередное неприятное известие, прикидывая, как убить метлой волка. Ему же, графу Гардани, остается лишь смотреть на огонь и ждать, когда все закончится.

В день, когда Роман вырвал его из лап Годоя, Шандер почувствовал себя вновь родившимся, вообразив себе жизнь, войну, победу, Лупе с ее удивительными пестро-зелеными глазами… Тем горше было разочарование. Он был свободен, но стал калекой, оказавшись в том же положении, что когда-то Стефан. Год назад граф с трудом переносил раздражительность и переменчивость принца, теперь сам едва сдерживался, чтобы не ответить на участливый взгляд грубостью. Но рядом со Стефаном была Герика, а он сам загнал себя в одиночество. Пугать дочку Шандер не хотел, Лупе была в Гелани, оставалось молить Триединого и в придачу идаконских Великих Братьев, чтобы с ней все было благополучно… Общество остальных было непереносимым, кроме, разумеется, Рене, но лишать адмирала отдыха, и без того короткого, было бесчестно…

Граф Гардани вздохнул и сразу же пожалел об этом – нахлынула ноющая боль в груди. Последнее время он старался дышать поверхностно. Это не то чтобы приносило облегчение, но хоть как-то сдерживало приступы. За окном перестукивались, скреблись ветки деревьев, немилосердно раскачиваемых предсказанным ветром, и барабанил ледяной дождь. Какое счастье было бы в такую ночь вбежать в теплый дом на Лисьей улице, сбросить мокрый плащ, выпить залпом чарку царки, протянуть руки к огню. Но коротать ее наедине с болью и неизбежными мыслями о том, что не лучше ли…

В дверь тихо постучали, Шандер хотел промолчать, делая вид, что спит, но одиночество на этот раз взяло его за горло сильнее, чем когда-либо. Даже излишне услужливый лекарь, на котором можно было сорвать зло, и тот был уместен. Стук повторился, и Шани бросил:

– Входите…

Герику он не ждал. Особой радости полуденная встреча не вызвала ни у кого и вышла очень короткой. Тарскийка плакала на плече у Рене, а Шани, вынужденный при этом присутствовать, готов был провалиться сквозь землю. Потом герцог ее увел, но к вечеру Герика ненадолго появилась снова. На этот раз с Зенеком. Произнесла несколько ничего не значащих слов, он ответил тем же, присовокупив вымученную улыбку, на чем и расстались. Про себя Шандер заметил, что Герика лишилась своего единственного украшения – роскошных кос, а под серыми глазами залегли голубоватые круги, но, как ни странно, это ее не испортило.

Больше Гардани про возлюбленную Стефана не думал, а она пришла.

– Ты позволишь мне сесть?

– Конечно. Да и как бы я мог этому воспрепятствовать? – Последнее можно было и не говорить. Тем более такой непробиваемой дурочке, но настроение требовало выхода.

Герика не обиделась. Она никогда не обижалась.

– Мне надо с тобой поговорить. Расскажи мне об… отце.

Уж этого-то он от нее никак не ожидал. Тарскийка до одури боялась Годоя и слушалась его во всем до того рокового дня, когда любовь заставила ее пойти наперекор страху, из-за чего все они, включая Рене, оказались, в общем-то, в нехитрой ловушке. Просьба застала Шандера врасплох, и, пока он лихорадочно соображал, что ответить, женщина тихо добавила:

– Шани, я знаю, что он подлец и убийца, сходящий с ума по власти. Мне нужно другое: с какими силами он спутался, что он делал с тобой, с другими… Не удивляйся, что я спрашиваю. Я должна понять, чего от него ждать и что я могу сделать…

– Ты?! – Шани даже привстал, опираясь на подлокотники кресла, и тут же, скрипнув от боли зубами, опустился назад.

– Да, я. – Геро вздернула подбородок, светлые пряди сверкнули в свете камина расплавленным янтарем. – Я очень изменилась, Шани, уж не знаю, что на меня подействовало – смерть Стефана, болезнь или магия Романа и его амулеты, но я стала другой. Я теперь ничего не боюсь, мне терять нечего…

6Эстель Оскора

Я опять лгала, лгала осознанно и нагло. Мне опять было что терять, и я смертельно этого боялась. Если Рене узнает, что я нелюдь, он или избавится от меня, или, решив, что от меня есть прок, постарается вежливо натравить на Годоя, видя во мне эдакую ручную чуму… А милые, добрые, рыцарственные эландцы станут от меня шарахаться или, сцепив зубы, делать вид, что ничего не происходит, а в их глазах будет ужас и отвращение. Пока они видят во мне обычную женщину, у меня есть шанс разобраться в том, что творится, и в нужный момент вступить в игру.

Рене не знал, на что я способна. Не представляю, понимал ли, во что я превратилась, Годой – называть эту гадину отцом я не могла, – но я его больше не боялась. Рано или поздно нам предстояла встреча, после которой моя ненависть исчезла бы навеки или вместе с ним, или вместе со мной.

Мне следовало отправиться за Явеллу и схватиться с тварями из Охоты в их же логове, но я слишком мало знала. Если б только рядом был Астени или Роман! Эльфы поняли бы, что делать, и помогли бы. Оба, и отец, и сын, хоть и были Светорожденными, не брезговали странным, чуждым и враждебным Свету созданием, но след Романа затерялся, а у могилы Астени сейчас отцветают дикие нарциссы. Я осталась наедине со своим долгом и со своей вдруг нахлынувшей любовью. И я пришла к Шани. Лучший друг Стефана, он побывал в лапах регента и должен знать или хотя бы догадываться о том, что воцарилось в Высоком Замке.

Не могу сказать, что он был рад меня видеть. Скорее наоборот – очевидно, вспомнил, чем обернулась моя прошлая глупость. Измученное лицо, провалившиеся глаза, лоб, покрытый испариной… Этот человек жил в аду, но терпел. Жалость его даже не оскорбляла, она лишала его надежды.

Я спросила о Годое, он не понял. Посмотрел на меня с нескрываемым изумлением. Я что-то ему ответила и, сама не знаю почему, накрыла ладонью его ладонь. Меня пронзил тот самый липкий холод, который источала свора.

Те, кто не давал Шани жить, стали мне понятны, словно кто-то написал на стене огромными буквами их истинное имя. Они были вызваны из небытия противоестественным, мерзким заклятием и сотворены из ненасытного голода. Я видела их – две не принадлежащие нашему миру и нашему времени твари, вцепившиеся в Шани неким подобием щупальцев. Это были сторожевые псы Годоя, а вернее, сторожевые клопы, держащие пленника в повиновении между визитами хозяина. Теперь, разлученные с ним, они оказались прикованы к своей жертве. Только вычерпав до дна жизненные силы, только отдав тело Шани отвратительнейшей из смертей, гады обретут свободу и найдут более податливую добычу… Конечно, регент или кто другой из его шайки мог бы их отпустить, но ждать от Годоя милости?! Предоставленные же самим себе, сущности эти делали то, что умели, по капле высасывая чужую жизнь. Все усилия магов-медикусов лишь слегка замедляли их работу. Не знаю как, но я поняла, что Шани остается несколько недель, если… Если я его не освобожу.

Я знала, как это сделать, но это значило расписаться в причастности к подлой тарскийской магии, раскрыв себя не только перед Шани, но перед всеми, кто следит, не творится ли в Эланде волшба. Я еще раз взглянула на Гардани. Стефан попал в похожую ловушку, но Роман нашел способ приструнить тварей… Хотя то заклятье, похоже, было иным. Более умным и менее сильным.

Вот я и узнала главное, не расспрашивая и даже не думая. Мне обо всем рассказала моя собственная порченая кровь. Михай Годой не более чем подмастерье, втихаря повторяющий за мастером. Где-то обретается некто посильнее и поопытнее господина регента, до встречи с которым я просто обязана дожить. Можно было попрощаться и уйти, в конце концов, Шани был обречен, он меня не любил, я, нынешняя, его почти не знала…

Но я не ушла.

7

Герика молча смотрела Шандеру в глаза, и тот почувствовал себя совершенно растерянным. Женщина была права – она действительно страшно, неимоверно изменилась. Теперь в ней ощущались решимость и странная, завораживающая глубина. Шандер чувствовал, что сейчас что-то должно произойти, но словно бы со стороны. Он не боялся. Все происходящее казалось нелепым сном, потом тарскийка убрала ладонь с его руки, и мир вновь встал на свое место.

– Шани, – просто сказала она, – я могу тебя только просить никому не рассказывать, что сейчас будет. Но даже если ты не послушаешь, я не позволю этой мерзости тебя прикончить.

– Я не понимаю…

– Конечно, не понимаешь. – Она улыбнулась печально и ласково. – Я тоже не понимаю, что сейчас сделаю, но я это сделаю. И у меня получится.

8Эстель Оскора

Я прекрасно видела этих гадов, похожих на плохо сшитые подушки с хвостами-присосками по углам. Они висели за спиной Шани, вцепившись ему в затылок чуть выше ушей, в шею, где их щупальца сплетались – эта мерзость, ко всему, еще была влюбленной парой, – и в спину, возле лопаток. Твари чувствовали мое присутствие, но оно их лишь возбуждало. Безмозглые и ненасытные, они тянулись к заключенной во мне Силе, как змеи к теплу, оживая на глазах. «Подушки» стали медленно пульсировать, щупальца задрожали, усиленно вытягивая из уже полумертвого человека остатки жизни.

Мой приход обходился бедному Шани дорого. И я не выдержала. Расскажет он или нет, если я уйду, не вырвав его у этих туманных упырей, я не смогу смотреть в глаза Рене… Даже если избавлю всех от Годоя и его хозяина. Даже если никто ничего и никогда не узнает, я не отмоюсь до конца своей жизни, сколько бы ее ни оставалось. Я приготовилась. Главное – схватить обоих одновременно. Это удалось без труда – они подвоха не ждали. Сама не знаю, как у меня это вышло, но сгустки недоброй волшбы, наделенные волей и вечным голодом, обрели отвратительные, но вполне осязаемые тела, и я схватила их за раздутые, пульсирующие желудки. Ибо желудки и рты были для них самым главным. Я отодрала их от Шани, с трудом удержавшись на ногах, как если бы выдергивала из стены гвоздь. Бедняга в немом удивлении наблюдал за моими манипуляциями – разумеется, он же не мог ничего видеть! Это я не только видела, я ощущала в руках осклизлые, податливые, пульсирующие тушки, жгучие, как крапива, липкие на ощупь… Я держала их, борясь с извечным женским желанием отшвырнуть подальше «эту мерзость», а моя Сила, свободно изливаясь через пальцы, окружала их незримым коконом, лишая возможности двигаться, осознавать себя, наконец, жить…

К сожалению, я не могла убить их сразу, сохранив при этом жизнь Шани. Мне приходилось ждать, когда они исчезнут. Больше всего это походило на то, как если бы я держала в руках две тающие живые сосульки. Для того чтобы растопить этих жрунов – я знала даже их имя, они назывались финусы, – требовалось время, а оно встало и не желало двигаться с места. Руки немели, наливались усталостью, кожу на пальцах, похоже, уже разъело, но я держалась.

9

Рене второй час наслаждался обществом Жана-Флорентина. Философский жаб, пользуясь случаем, излагал свои взгляды на государственное устройство и его связь с развитием хозяйства и торговли. Аррой слушал вполуха, думая о своем.

Адмиралу было невесело и хотелось выпить, но в последние недели он и так пил достаточно и решил, что хватит. Нет, никто бы не посмел упрекнуть Первого паладина, а теперь еще и будущего короля в пьянстве, но Рене что-то делал или не делал не потому, что это кому-то нравится, а потому, что считал: так надо. Эландец с отвращением посмотрел на запотевшее окно, за которым тусклым пятном расплывался свет сторожевого фонаря. Он никогда не имел ничего против бурь, да и к дождю относился с уважением, если это был добрый шумный ливень. Этот же монотонный дождь выматывал всю душу, и вместе с тем он был спасением. Пока в Эланде дожди, таянцы не сунутся во внутренние болота, а дороги – что ж, дороги перекрыты.

Герцог очнулся от резкого свиста, который испускал Жан-Флорентин, желая привлечь его внимание. Рене собрался извиниться и спросить, каким же образом деньги вновь превращаются в деньги или что-то такое, так как это было последнее, что он разобрал в жабьей речи, прежде чем утонуть в собственных мыслях. Но оказалось, что ни деньги, ни товар, ни свойственная людям невнимательность маленького философа на сей раз не занимают. Жан-Флорентин не возмущался и не досадовал, а недоумевал, о чем недвусмысленно свидетельствовал усилившийся металлический блеск…

– Мой адмирал, – жаб был на удивление немногословен, – рядом вершится сильная волшба неизвестной мне природы.

10Эстель Оскора

Я уже думала, что не выдержу. Мои руки одновременно окоченели и горели, сердце колотилось, как овечий хвост, перед глазами плавали пятна самых гнусных расцветок, но я победила! Твари исчезли, и исчезли навсегда, а значит, я была на правильном пути. Не хвост вилял собакой, а собака хвостом. Моя Сила стала оружием, которым распоряжалась я, Герика Годойя, и попробовал бы кто-нибудь сейчас сказать, что это оружие – зло!

Шани удивленно смотрел на меня, он так и не понял, что теперь здоров. То есть, конечно, не совсем здоров. Ему предстоит отлеживаться, отсыпаться, восстанавливать силы еще несколько месяцев, но это он переживет. Теперь любой, даже самый завалящий медикус поставит его на ноги. На ноги… Я посмотрела на свои руки, готовясь увидеть что-то изъеденное язвами или почерневшее. Ничего подобного, кожа как кожа, разве что чуть покраснела, словно от холодной воды. Глаза мои слипались, от усталости меня шатало, но я не удержалась от искушения – слишком уж удивленно Шани на меня воззрился, и слишком я была горда своей победой.

Глупость, которую я брякнула в следующее мгновение, была потрясающей. Я хорошенько встряхнула Шани за плечи и буквально заорала:

– Встань и иди!

И он встал и пошел. От камина к окну. Шатаясь, налетая на попадавшиеся по пути вещи, но пошел. На его лице застыло такое изумление, что я опять разревелась.

Глава 5

2229 год от В. И. 24-й день месяца Агнца

Эланд. Идакона

Таяна. Высокий Замок

1

День выдался на редкость скверным, более похожим на позднюю осень, чем на весну. Даже небо, море и обнявшаяся с ним река казались какими-то грязными, а в придачу ко всему продолжал дуть резкий, порывистый ветер, доведенный до бешенства неповоротливостью облаков, никак не желающих убираться к востоку. Разумеется, свою досаду ветер выплескивал на тех, кто ему подвернулся. То есть на деревья и ехавших ходкой рысью вдоль кромки выброшенных на сушу водорослей всадников. Бесконечная череда пустых пляжей с успехом заменяла дорогу, за которой следило само море, утрамбовывая влажный тяжелый песок.

Герике не повезло. Она оказалась в Эланде в самое неприглядное время. Ида разлилась широко и бестолково, и взгляду открывалось огромное пространство, залитое мутной водой, по которой гуляла холодная зыбь. Кое-где из воды торчали замерзшие уродливые деревья, вздымавшие к низкому небу облепленные старыми гнездами и клубками омелы ветви.

– Трудно поверить, что в это место заходит радость, – заметил герцог Рене, останавливая лошадь у грязно-зеленой кромки водорослей. – Паводок только начинается. Завтра здесь будут гулять не лошади, а рыбы.

Герика не ответила, она не собиралась говорить о погоде. Рене пригласил ее на прогулку не для того, чтобы рассуждать о паводке, но для чего? Вечером женщина повторила байку про святого отшельника и была отпущена отдыхать, а ночью уничтожила финусов. Тарскийка была так измотана схваткой, что уснула, едва коснувшись щекой подушки. Рене, зашедший спустя четверть часа узнать, как устроилась гостья, не велел ее будить. Потрепав по голове разлегшегося на пороге Преданного, герцог попросил приставленную к тарскийке добродушную северянку передать ее величеству приглашение проехаться верхом к устью Иды. Герика согласилась. Конечно, и он, и она помнили о том, что было между ними, но никто из любопытных, высыпавших в замковый двор и на улицы в надежде посмотреть на дочь Годоя, ничего не заметил. Рене был вежлив и обходителен, вдовствующая королева спокойна. Женщины нашли ее достойной, мужчины – достаточно привлекательной. И те и другие сошлись на том, что беглянке пришлось многое пережить и ее надо окружить заботой.

Герика мало думала о том, что о ней говорят в Идаконе, ее мыслями полностью завладел спутник. Мыслями, но не взглядом, рассеянно блуждающим по взбаламученной воде.

Рене слегка придерживал вороного цевца, чтобы лошадка Герики опережала его коня на полголовы. Следовавшая позади охрана, едва кавалькада выехала из города, приотстала, так что разговора никто слышать не мог. Впрочем, разговора никакого и не было. До Иды ехали молча.

– Геро, – начал наконец герцог, – поговорим о главном. Нам нужно объясниться и решить, что делать дальше. Ты согласна?

– Да, конечно.

– Тогда расскажи, что случилось с тобой на самом деле. Ты уж прости, я не верю в святого отшельника и его талисман.

– И правильно, что не верите. – Герика взглянула в голубые эльфийские глаза и сразу же отвела взгляд. – Я не хочу лгать вам, монсигнор. Но и сказать правду не могу. Она слишком… невозможна.

– В жизни мало вещей, которые я считаю невероятными, и с каждым днем их становится все меньше. Ребенок погиб?

Она молчала довольно долго. Потом ответила вопросом на вопрос:

– Когда вы видели Романа?

– Давно. Я видел Романа последний раз в месяц Собаки. Он возвращался в Таяну за Маритой, я – в Эланд.

– Тогда откуда вы знаете о ребенке?

– Теперь уже я боюсь, что ты мне не поверишь.

2

Зов застал регента Таяны в самое неподходящее время. Днем. За обеденным столом, к которому был приглашен Тиверий и несколько нужных нобилей. Михай поморщился от тупой боли в висках, которая всегда сопровождала приход союзников, становившихся раз от разу навязчивей. Делать было нечего, и тарскиец поднялся.

– Дорогая, – регент с улыбкой поднес к губам пальцы супруги, – я вспомнил о крайне неотложном деле. Прошу вас, развлеките наших гостей. Я скоро вернусь.

– Разумеется. – Ланка, как бы ни злилась, никогда не выказывала этого при посторонних. Единственный раз был с Маритой, но сейчас она должна быть довольна. У них выдалась хорошая ночь, все вообще шло неплохо, и тут эти…

Годой, не убыстряя шаг назло союзникам и раскалывающейся голове, миновал увешанную оружием парадную лестницу и скрылся в личных покоях. Даже не удостоив взглядом дверь в кабинет, регент прошел в гардеробную и встал перед висящим на стене огромным зеркалом.

Магия способна на многое: в частности, любое зеркало, сосуд с водой, отполированный камень – короче, все, что способно хоть как-то отражать реальность, она превратит в окно, через которое можно переговариваться с теми, кто находится за сотни вес. При условии, что собеседник готов к разговору.

Вызвать несведущего труднее, тайно проследить за кем-то – тем более, хотя в старые времена встречались и подобные умельцы. Правда, для этого требовались вещи, принадлежавшие разыскиваемым, а еще лучше их кровь. Эльфы же и Преступившие, про которых Михай читал и слышал, вроде бы зачаровывают целые пруды, заставляя отражать то, что находится чуть ли не на краю света. В последнее тарскиец не верил, равно как и в существование всепобеждающего оружия, дарующих власть колец и ожерелий, любовных напитков и тому подобного. Годой предпочитал волшбу понадежней, какой бы трудоемкой она ни была, но магия поиска к таковой, увы, не относилась. Эстель Оскору, во всяком случае, союзники так и не нашли.