Один день после конца света

Пролог

Ритмичная тишина, наматываемая на барабан вечности. Шум механизмов, гул насосов и генераторов, с тупой настойчивостью выполняющих свою работу делает это безмолвие еще более выраженным. Абсолютная темнота. Капля воды, срывающаяся вниз и сыто булькающая в момент приземления. В темноте проступают сплетения разнокалиберных труб, мерцающие круглые лица манометров и линии идущих неведомо куда проводов. В мерцающих сумерках, нарезанных на мерные, одинаковые части звуком падающей водяной капли вдруг раздается резкий, тошнотворный скрип, как будто давно не смазанную железную дверь в ад решили наконец-то открыть.

Высоко под потолком медленно разгораются редкие прямоугольные плафоны аварийного освещения, дающие едва заметный, красноватый свет, от которого темнота вокруг кажется только гуще и непроглядней. Морщинистые, в коричневых шелушащихся пятнах руки медленно и натужно вращают огромный, заржавленный вентиль. Стрелка на одном из манометров вздрагивает и, дрожа и подергиваясь, нехотя ползет вверх. Тишина сменяется приглушенным и шелестящим шумом бегущей по трубам воды, шипением пара и бульканьем попавшего в систему воздуха.

Когда лампы наливаются ровным, малиновым светом, становится видно лицо вращающего вентиль старика. Воспаленные глаза, резко выступающие скулы, натянутая кожа в таких же, как и на руках, темных воспаленных пятнах. На голове его бледно-зеленая шапка, сооруженная из непонятного тряпья и надвинутая на самые уши. Изо рта старика вырывается пар, он натужно дышит и прислушивается к звукам несущейся по трубам воды, при этом с беспокойством поглядывая на круглый датчик температуры. Стрелка не двигается. Тогда он осторожно постукивает по стеклу датчика неровным, обгрызенным ногтем и стрелка, вздрогнув, сдвигается на несколько делений. Удовлетворенный старик поворачивается и уходит из пятна тусклого красноватого света, растворяясь в темноте.

1

Когда многократно отраженный эхом скрип металла медленно затихает, в отсеках появляются новые, едва слышимые звуки. Вздохи, шуршание, сдавленный стон, наконец глухой и резко оборвавшийся кашель. Копошащаяся тишина населена людьми и серые тени приходят в движение, вслед за тишиной прогоняя и темноту. На одной из боковых коек лежит человек, укутанный несколькими слоями какого-то тряпья, сверху всю эту гору венчает длинная и черная как саван морская шинель, на которой не хватает большей части пуговиц.

Человек резко, как будто по команде, открывает глаза. Несколько секунд он, не меняя положения, всматривается и не видит, уставившись прямо перед собой, но понятно, что смотрит он лишь в темноту и проснулся только благодаря выработанной за годы привычке. Привычке просыпаться точно за несколько минут до подъема, не раньше, но и не позже.

Пискнув, включился невидимый в приглушенных розовых сумерках громкоговоритель, из которого, потрескивая, стали изливаться торжественные звуки гимна России.

Проходит еще несколько секунд и под потолком, перемигиваясь, загорается нестройный ряд белых потолочных ламп, сменяя красное аварийное освещение. Это длинные люминесцентные колбы, с пожелтевшими плафонами из пластика, как в старом рейсовом автобусе. Разгораются они тяжело, мигая и постепенно наливаясь желтым болезненным светом – напряжения явно не хватает. Одна из ламп трепещет, как будто в нее попал заблудившийся мотылек и, издав напоследок негромкий хлопок, гаснет, так и не успев разгореться по-настоящему.

– Еще одна, – негромко говорит кто-то сухим с утра голосом, как бы ни к кому не обращаясь.

Человек, все также лежащий на койке, закрывает глаза и изо всех сил сжимает веки. Он старается то ли уснуть снова, то ли надеется на то, что, вновь открыв их, окажется где-нибудь в другом месте. Но это не срабатывает.

Он снова открывает глаза и выбирается с койки, внимательно осматриваясь и проверяя, все ли соседи встали и не остался ли кто-либо неподвижно лежать на своем месте.

– Что, Широков, сегодня опять стихи читать будешь? – раздражающе бодрым голосом спрашивает тот же голос, который констатировал преждевременную смерть лампы.

Широков, не вполне проснувшись, или, скорее, все еще не желая до конца просыпаться, непонимающе смотрит на собеседника. Худой, украшенный седой спутанной бородой старик, натягивая бледно зеленую шерстяную шапочку, поясняет: – Опять забыл?! Сегодня же политинформация. Твоя очередь, Борисыч.

Широков опять на секунду закрывает глаза, чтобы не видеть эту ухмыляющуюся рожу. Последняя попытка прочитать вместо политинформации пусть и идейно выдержанные, но стихи, случилась с ним более трёх лет назад. Но вспоминают об этом все до сих пор, вызывая в нем лишь непреходящее, как местная погода, чувство стыда. Но уже не за стихи, а за сам факт этой бесконечно затянувшейся шутки, от длительного повторения превратившейся в еще один вид еженедельного наказания. И ведь они до сих пор считают это смешным.

Вяло переругиваясь, в отсеке появляются все новые и новые люди, тут же выстраиваясь в живую очередь по направлению к гальюну. Гальюн один, а людей все еще много, и каждый старается занять очередь пораньше, чтобы получить свои законные несколько минут утреннего одиночества. Именно одиночество цениться здесь более всего, и в погоне за ним усталые, озлобленные и раздраженные люди были готовы идти на все что угодно. Но на подводной лодке, пусть и такой большой, укрываться негде. Куда же деться с подводной лодки? Шутка, как и весь подобный юмор, была за двадцать лет затерта до дыр и давно потеряла свой изначальный смысл.

В отсеке начиналась шутливая перепалка, традиционное утреннее развлечение. Когда очередной счастливчик скрывался за дверью гальюна, в надежде побыть одному хотя бы на время отправления естественных надобностей, очередь тут же начинала волноваться. По истечении одной минуты ближайший к двери и соответственно первый в очереди начинал:

– Ну харе уже его дергать, дай и другим оправиться!

Сдержанные смешки.

Широков не спеша извлек из-под матраца тонкую, давно пожелтевшую тряпицу и, перебросив ее через плечо, встал в очередь. Перед ним маячила широкая спина механика, в затертом и лоснящемся кителе, с огромными заплатами на локтях. Вся одежда выглядела чистой, но все же давно выцветшей и заношенной до последней степени.

Механик поворачивается и кивает Широкову. Тот отвечает таким же сдержанным кивком. Механик бросает быстрый взгляд на плечо Широкова и суженые поутру веки его мгновенно распахиваются от ужаса.

– Боря, опять?! – шипит он негромко, впиваясь в него взглядом.

– Что?

– Полотенце, – сквозь зубы, чтобы не услышали стоящие в очереди соседи, быстро бросает механик.

– Черт… – досадует Широков и, осторожно оглянувшись назад, быстро перебрасывает полотенце с левого плеча на правое. Сзади пока никого не было и, похоже, этот маневр остался незамеченным для посторонних.

– Ты, Борька, таки доиграешься, – все еще дергаясь говорит стоящий вполоборота механик, разглядывая извивающуюся человеческую змею впереди. – Уж и краб на твоей пилотке запомнил бы. Кстати, где она? А ты каждое утро как будто с другой планеты возвращаешься…

– Не ворчи, Саша, – примирительно говорит Широков, шлепая себя по карманам в поисках пилотки. И тут же добавляет негромко: – Спасибо.

– Спасибо… – бормочет механик и, уже не в силах остановиться, продолжает нравоучения. – Вот стукану старпому, что ты левак, будешь три недели охотникам портки стирать. Или еще чего похуже…

– Чего уже хуже…

– Чего – чего… – продолжает механик. – Вот ходят слухи, что капитану Юрка-то, поднадоел уже…

– Не удивительно, – реагирует, улыбаясь, Широков.

– А ты не ухмыляйся, – снова раздражается механик. – На кой нам спрашивается, радист, если радио больше нет?

– А на кой нам механик, если мы больше никуда не идем? Если мы здесь как старый тапок в промерзшей луже?! Если мы…

– Да тише ты, – шикает механик, затравленно оглядываясь по сторонам и кивает куда-то за плечо Широкова. Тот, повернувшись, видит, что за ним уже встали несколько человек. Впрочем, к их разговору они не прислушиваются, тихонько переговариваясь о чем-то своем.

– Ты, Боря, – уже спокойнее говорит механик, – метлу-то, привяжи. Сам знаешь – Юрку, ты, может, и не заменишь, но последнего медведя мы, когда ели?

– Не помню, – честно отвечает Широков.

– Вот-вот, – наставительно поднимает палец механик. – И я вот не помню.

– Да ладно тебе. Я же все-таки не только радист. Я еще и пилот. Без меня точно никаких медведей не будет.

Со стороны гальюна вдруг доносится восторженный возглас: – Товарищи, да у него стоит?! Чем мажешь, Вовка?!

Взрыв хохота.

– Не скажи, не скажи, – качает головой механик, продолжая прерванный разговор. – Толку-то от твоей тарахтелки? Самое главное на охоте что? На охоте главное приманка. А летать ты можешь хоть до второго пришествия, медведь на жужжание твоей керосинки не придет. Медведь придет только на приманку. На хорошую приманку, с запахом.

– Мы тут все с запахом, – буркнул Широков.

– Ты пошути, пошути, – снова ворчит механик. – Я тебе серьезно говорю. Команда-то, того… Ропщет.

– Что-что? – недослышал Широков.

– Ропщет. Недовольны, значит, – вздыхает механик.

– Да? – деланно удивляется Широков. – С чего бы это вдруг? Может, потому что полмира грохнули? Совесть, может быть, у них проснулась? Не спят они, может, по ночам, а?

– Ну тебя, ей-богу… – отмахивается механик. – Невозможно с тобой по утрам разговаривать. Всё одно и тоже.

– А сам ты что, так не думаешь? – наседал Борис.

– Мало ли что я думаю, – нехотя отвечает механик. – Может ты и прав. А может и нет. Я таки думаю, что прав Капитан – нельзя нам было по-другому. Нельзя. Мы же здесь не на прогулку вышли, мы служим. Служим, понимаешь?

– Понимаю, – соглашается Широков. – Но вот левые-то свой боекомплект не выстреляли. А тоже ведь, служат…

– Да задолбал ты со своими левыми, – взрывается наконец механик. – Ты плохо кончишь Боря, точно тебе говорю. Мы приказ выполнили, как и полагается. А они – нет. Значит что? Значит сволочи и предатели. И хватит об этом.

Очередь медленно, но все же продвигалась вперед. Из отсека в отсек, мимо закрытых и открытых кают, разделенных переборками с круглыми, настежь распахнутыми люками. Потопа здесь уже давно никто не ждет. Он, как и второе пришествие, давно наступил и также давно уже остался в прошлом. Так давно, что и сам потоп, как и его причины, многие сумели забыть.

– Ты давно был наверху? – спросил вдруг Широков.

– Где, где? – удивленно поднял брови механик.

– Ну, наверху, – показал пальцем на потолок Широков. – Снаружи, я имею в виду.

– Наверху… снаружи… – перекатывал во рту, казалось, непривычные слова механик. – Не помню, Боря. А что мне там делать? Вот ты сказал сейчас, а я и не знаю, что это такое, наверху. Наверху, внизу – какая разница? Нет там ничего, Борька. Ты же сам знаешь… Нет ни людей, ни зверей, ни медведей – ничего этого нет уже много лет. Машины там точно нет, что же мне там делать?

– Двигателя здесь тоже теперь нет, – возразил Широков.

– Неправда, двигатель есть.

– Ну ладно, есть, – согласился Широков. – Ну а дальше то что? Двигатель есть, да двигаться-то некуда.

– Нет возможности, – снова наставительно продемонстрировал тонкий палец механик. Он вообще любил точность формулировок, а еще он очень любил наставлять.

– Нет возможности, – насмешливо произнес Широков. – А что, была бы возможность, мы бы куда-то могли двигаться, Саша? Куда? Туда, куда выстреляли до этого весь боекомлект?

– Нет, – возразил рассудительный механик, – не туда. Туда нам не нужно. Нам нужно вернуться на базу. Так гласит инструкция.

Он снова поднял палец и тусклые глаза его вдруг блеснули, как будто он снова стоял на палубе, а за горизонтом уже виднелись сопки за Мурманском. Само слово «инструкция» он произнес так, как будто речь шла о Библии. Худой, в бледном залатанном кителе, с бородой и полотенцем на правом плече он стал вдруг невыносимо похож на почтенного суфия, присматривающего место, где бы ловчее бухнуться на колени. Широков подумал, что будь полотенце обмотано вокруг его головы, а не лежало на плече, сходство было бы полным.

– Инструкция… – насмешливо сказал Широков. – Из-за вашей инструкции мы…

– Остановись, Борис, – строго сказал механик, уже тыча своим длинным пальцем прямо в грудь Широкову. – Ты знаешь, я тебе друг, но – остановись. Ты можешь думать все что угодно, но здесь я полностью согласен с нашим товарищем Правым Капитаном. Только из-за этой инструкции мы до сих пор и живы. Если бы не инструкция, мы давно уже перегрызли друг другу глотки, передохли от голода или, что очень даже вероятно и наиболее правдоподобно, просто сожрали бы друг друга. Как крысы, запертые в банке. Большой железной банке, забытой всеми в самом начале нового ледникового периода. И не надо мне здесь рассказывать о левых – я прекрасно помню, чем закончилась наша последняя встреча. Сам помогал переходы заваривать. Не нужно так думать, Борис. Мы – правы, потому что мы Правые. Мы честно выполнили приказ, мы исполнили свой долг. Повторяю, мы ведь не на прогулке. Мы на боевом задании. Мы присягу давали. А они… – он сжал кулаки, – они, Боря, предали нас. И давай закончим этот разговор, пожалуйста. Вон и очередь подходит. Вот всегда ты с утра начинаешь, а я потом целый день успокоиться не могу.

– А ты бы смог, Саша? – спросил Широков.

– Что? – устало и явно не понимая, переспросил механик. – А… Не знаю я, Борь. Честно скажу, тоже об этом думаю. Часто. Чуть не каждую ночь думаю. Но на то у нас и командир был, чтобы мы себе такими вещами голову не ломали.

– А я бы не смог, – честно сказал Широков.

Механик грустно посмотрел на него, снял с плеча полотенце и исчез за дверью гальюна, громко и раздраженно хлопнув ею напоследок перед самым его носом.

2

Широков сидел за столом в просторной, заставленной по периметру застекленными шкафами с книгами и увешанной флагами каюте, лицом к двери. Терпеливо ожидая пока соберется вся команда, конечно, исключая вахтенных, он мрачно разглядывал собравшихся. Время от времени дверь открывалась и вновь прибывшие, автоматически, без лишнего пиетета, сперва суетливо, давно доведенным до автоматизма движением крестились на портрет Государя, висящем прямо над головой Широкова, и только потом занимали свои места. От этого казалось, что эти почести предназначались ему лично, что, возможно, и было изначально задумано неведомым проектировщиком этого Красного уголка.

Борис, чувствуя даже спиной исходящие от портрета сияние, величественно кивал каждому и безучастно разглядывал вошедших. Красный уголок – единственное на корабле место, где еще были целы все потолочные лампы, от этого помещение всегда выглядело светло и торжественно. Тем не менее даже здесь лампы горели вполнакала, от чего на лица людей падал излишне теплый, желтоватый свет, окрашивая их сморщенные, как залежавшиеся в погребе с прошлой осени овощи, лики. Иногда ему казалось, что мигающий свет был сродни трепетанию свечей в храме, а от крестящихся на портрет опоздавших сходство это многократно усиливалось.

Даже если бы он не знал каждого из них, и даже если бы совсем не разбирался в званиях, можно было легко догадаться об их занятиях, так как штатное расписание, подобно радиационному ожогу, давно и навечно отпечаталось на их лицах.

Ближе всех к нему, в первых рядах, расположился давешний механик Саша из БЧ 5 – теперь, при свете, было ясно, что утро он потратил зря – никакое умывание ему уже не поможет. Намертво въевшаяся в кожу масляная пленка придавала ему вид сильно исхудавшего от ревности мавра, а вечная печаль и нездоровый блеск в вечно воспаленных глазах говорили о том, что он так и не смог добраться до шеи своей возлюбленной. Заметив его взгляд, механик чуть заметно улыбнулся. Ничего мол, не дрейфь. Механик был одним из немногих, с кем Широков поддерживал отношения, несколько выходящие за рамки строевого устава.

Чуть поодаль, у закрытого шкафа с макетом их “Акулы”, расположилась сияющая оранжевым и недостижимая элита – абсолютно лысые, худые, безбровые и единственные из всех присутствующих с гладкими чистыми лицами старцы из дивизиона движения. И хотя мы, конечно, никуда не двигались, именно эти небожители отвечали за реакторы и турбины. В своих ярких на фоне потертых тулупов комбинезонах они действительно выглядели как высшая каста – жрецы, обслуживающие дарующее жизнь божество. Сегодня их было даже двое, хотя, как правило, и на такое ответственное мероприятие чаще всего приходил только один из них. Другой же всегда мог себе позволить какую-нибудь отговорку и проигнорировать это еженедельное собрание, направленное на поднятие боевого духа.

Сразу за жрецами восседал одинокий штурман – вот кому точно нечем было заняться последние двадцать лет. Исходя из того, что лодка давно никуда не двигается, да вообще такое событие уже невозможно в обозримом будущем даже в теории, он является на сегодняшний день самым не занятым человеком на судне. Но капитан сделал его своим первым помощником, и, невзирая на кажущуюся праздность, он обладает огромным и неоспоримым влиянием.

Всякая мелочь, вроде акустиков, электриков, механиков и прочей матросни скромно расположилась у правой стены. Слева, конечно, не сел никто. Попробовал бы хоть кто-то, что ли.

По отсеку носился легкий шелест голосов, сливающийся с привычным фоном тихо гудящей системы вентиляции. У выходных отверстий воздуховода трепетали трещотки из бумаги – боцман, помнится, сначала раскричался, но потом так и оставили, согласившись, что этом имеет определенный смысл. Кажется, придумал кто-то из третьей, минно-торпедной части, подсмотрев похожее решение в одном из древних фильмов. Во-первых, так всегда видно, работает ли вентиляция. А во-вторых, шорох тонких полосок бумаги напоминает шорох ветра в листьях деревьев, что не может не понравиться людям, не видевшим деревьев уже много лет. Постепенно такие бумажные листья появились на всей лодке и теперь проходя по отсекам, при небольшом желании и развитом воображении можно было себе представить, что совершаешь неспешную прогулку по осеннему лесу.

Неожиданно из коридора послышались резкие грубые голоса и тут же громогласный, неудержимый и неуправляемый, похожий на неожиданный каменный обвал в горах, хохот. Конечно. Широков брезгливо поморщился, будто позабытый всеми усталый старик, обреченный каждое утро в какой-нибудь богом забытой богадельне надевать одно и тоже влажное, нечистое белье. Охотники. Они же бывшие ракетчики из БЧ-2, с момента выполнения последнего приказа, оставшиеся без своего основного занятия. Вот кто является истинным хозяином положения. Пинком открыв дверь они ввалились все сразу, наполняя помещение шумом, криком, вонью шкур и резким, как утренний свет лампы, запахом свежего пота.

– Ну что приуныли, доходяги?! А где Юрка? Где же ты, радость моя?

– Штурман! Какой курс?

Никто не засмеялся кроме самих же охотников. Но уж они хохотали так, что можно было подумать, будто эту шутку они придумали вчера, а не лет пятнадцать назад. Тем не менее большая часть присутствующих стала покорно улыбаться, почтительно поддерживая начальственный юмор.

И ничего нельзя с ними поделать. Бородатые, с гладкими и лоснящимися упитанными рожами, одетые в накидки из облезлых медвежьих шкур и с длинными ножами подводника за поясом, они выглядели просто неприлично, агрессивно живыми среди иссохших, с жидкой и нездоровой растительностью на лице, стариков. И хотя мало кому из присутствующих было больше сорока пяти, выглядели все, конечно, не лучшим образом. Такой себе дом престарелых, вот только вечный холод все никак не идет на пользу и не добавляет им лучшей сохранности.

Все прекрасно знали, что приносят охотники едва ли десятину – остальное уходит капитану и офицерам, в частном порядке, по особым каналам за особые же заслуги, так сказать. Но поди, докажи. Даже думать об этом стало опасно. Поначалу-то было не так – скованные одной уставной цепью все были бедны, но равны, тем не менее. Пусть в разных званиях и из разных БЧ, но все находились, без преувеличения, в одной лодке. Но как-то постепенно, один за другим, стали вдруг возникать “продиктованные военным временем” приказы, медленно разрушающие и подтачивающие устоявшуюся систему, основанную не столько на букве устава, сколько на взаимном уважении и традиционном для моряков взаимопонимании. Причем дело даже не в том, что парторг чуть ли не сразу потребовал себе титул Правого Капитана, хотя Ивана Михайловича, никто кроме как “командиром” или “Михалычем” не называл. Никто и не удивился, ведь парторга, как водится, на судне не особо любили, тем более, что назначен он был к нам аккурат перед этим злосчастным походом. И даже не в том, что после бунта в левом корпусе, когда часть команды отказалась нажать кнопку, некоторых не успевших запереться попросту расстреляли. В первые сутки после пуска на лодке ведь такое творилось – упаси Господь. Кормовые рули сломаны, ракетные шахты затоплены, в левом корпусе бунт, а снаружи, через 2 часа после пуска, температура упала до минус ста восьмидесяти. И еще снег. Розовый, желтый, голубоватый, наконец черный. Он шел несколько лет, постепенно меняя цвет и интенсивность, но никогда не прекращаясь совсем. Этим снегом нас всех здесь и засыпало, а от такой температуры вода быстро промерзла на несколько сот метров. Если бы не реактор, которых у нас два и, слава Богу, по одному на каждый корпус, была бы нам всем здесь вечная память.

Возможно, дело здесь было и в растянувшимся до размеров вечности боевом дежурстве. Жить запертым в железной коробке, с одними и теми же рожами два-три месяца сложно, но вполне осуществимо. Но смириться с тем, что эти же рожи будут провожать тебя в последний путь в этой самой коробке, уже достаточно сложно. И ладно бы провожать, а то ведь будут еще и прикладами в спину подталкивать.

А потом у нас начались проблемы с едой. Это, наверное, и стало причиной большей части наскоро состряпанных приказов, которые новоиспеченный товарищ Правый Капитан стал штамповать со скоростью вращающегося на полном ходу вала. Офицерам, которые и раньше питались отдельно, был предложен паек специальный, который, понятное дело, был сформирован за счет пайка матросского. У нас ведь тут ананасы не растут, рыба не ловится и самолеты нам на снег тоже ничего не сбросят. Так что любое перераспределение ресурсов происходит по принципу перекладывания из одного кармана в другой, и, конечно, всем сразу объяснили, что не нам по этим карманам шарить. Ну и понеслось. Кому вечная вахта, а кому почет и уважение, а также именное оружие, чтобы за вахтенным этим следить. А потом, когда вдруг обнаружили, что поймать медведя невозможно, а что можно его только приманить…

И звенья ослабли, и постепенно стало ясно, что охотники – не для того, чтобы охотиться за дичью, а для того, чтобы охотиться за нами, как мрачно шутили в трюмах. Но теперь уже и за шутки эти можно было получить трибунал по закону военного времени. А приговор один – на снег, к медведям. В качестве приманки, конечно. Следы ведь встречались все еще довольно часто. Но вот обнаружить самого медведя просто облетая периметр было практически невозможно – слишком мал был радиус, ограниченный емкостью замерзающего аккумулятора. Это Широков знал и понимал намного лучше других. Именно он, после смерти последнего акустика и пилота много лет назад, до сегодняшнего дня отвечал за их последний беспилотник.

– Все собрались? – спросил штурман.

Широков огляделся, скользя взглядом по крупным белым литерам на груди каждого из присутствующих. Все вроде бы были на месте, пустовало только кресло капитана.

– Все.

– А где капитан? – спросил один из охотников, кивнув на почетное, обитое красным бархатом, кресло в первом ряду, которое сейчас явственно пустовало.

– Капитана нет, – с нескрываемым удивлением ответил Широков.

– Товарищ Широков, – обратился к нему штурман, – вы же знаете правила. Ответственный за проведение политинформации отвечает и за ее посещаемость.

Широков молча поднялся и, провожаемый насмешливыми взглядами охотников, отправился в центральный отсек искать командира. Вообще, случай небывалый, конечно. Обычно капитан приходит первым и, посасывая из высокого граненого стакана нечто секретное, рецепт чего известен одному Юрке, восседает в своем кресле аккурат напротив портрета Государя.

Деликатно покашливая, Борис остановился перед входом в капитанскую каюту, для чего пришлось пройти чуть не все лодку.

– Товарищ Правый Капитан!

Тишина.

Постукивая костяшками пальцев по окрашенному под дерево пластику, Широков повторил: