- -
- 100%
- +
Глава 1. «Белая тень»
Концерт в «Утопленнике» пах дешёвым пивом и электричеством, едким и липким. Запах пропитал всё вокруг, смешиваясь с запахом пота и дешёвых духов, создавая удушливый коктейль, характерный для подобных заведений. Стены клуба, обитые чёрным войлоком, казались живыми, впитывая крики толпы, как губка, приглушая их до приглушённого гула, который давил на барабанные перепонки. Максим «ЩИТТ» Щитков чувствовал, как пот стекает по спине под кожаную куртку, прилипая к тонкой футболке. Кожа зудела, требуя воздуха, но куртка была его броней, частью образа. Его пальцы, покрытые мозолями, загрубевшие от бесчисленных часов репетиций и выступлений, сжимали гриф гитары так крепко, что казалось, будто они вот-вот сломают его. Гитара, его верный друг и оружие, дрожала в руках, передавая ему волнение публики.
– Где она? Должна быть в первом ряду, у левой колонки. Там, где свет не бьёт в глаза… – эта мысль пульсировала в голове Макса, заглушая даже рёв толпы. Он искал её, свою музу, своё вдохновение, единственного человека, ради которого, казалось, он выходил на сцену. Алиса…
Последний аккорд «Фантома» прозвучал как выстрел. Громкий, резкий, словно взрыв, он пронзил тишину, наступившую после окончания песни. Струны лопнули, рассекая пальцы до крови. Мелкие порезы горели, но Макс не обращал на это внимания. Адреналин бурлил в крови, заглушая боль. Он швырнул гитару – корпус с треском ударился о пол, на секунду заглушив вопли фанатов. Инструмент, который ещё минуту назад был частью его самого, теперь валялся на сцене, сломанный и поверженный. Со сцены были видны только первые три ряда: размытые лица, искажённые гримасами восторга, потные лбы, рты, выкрикивающие его имя. В этой массе тел и звуков он пытался выхватить её лицо. Даже в кромешной тьме он узнал бы её силуэт – платье, выцветшее, как старые фотографии, простое и элегантное, и розы, превратившиеся в тени под порывами ветра. Эти розы, которые она всегда приносила на его концерты. Но сегодня его муза отсутствовала. Место у левой колонки зияло пустотой.
– Алиса! – прошипел он в гарнитуру, срывая голос, вкладывая в этот единственный крик всю свою тревогу и отчаяние. В ответ – только вой гитарного фидбэка, нарастающий и оглушительный. Лёха-Призрак, стоя спиной к залу, невозмутимо настраивал свою гитару, делая вид, что не замечает его паники. Он знал, что Алиса важна для Макса, но притворялся глухим и слепым к его переживаниям. Эта отстранённость Лёхи раздражала Макса ещё больше. Что-то было не так. И Макс чувствовал это всем своим нутром.
Гримёрка встретила его знакомым запахом – сложным, многослойным, как тщательно подобранный парфюм. Лавандовые духи Алисы, навязчивые, как болезненные воспоминания о её улыбке и прикосновениях, словно преследовали его, заполняя каждый уголок комнаты, каждый уголок памяти. Порох от пиротехники, щекочущий ноздри и будоражащий кровь, отголосок адреналина прошлых выступлений, когда они с Алисой были единым целым на сцене, гремели аплодисменты, и мир лежал у их ног. И старый виски, горький, как правда, которой он так отчаянно пытался избежать, правда о том, что произошло между ними, правда о её боли, которую он так бездарно игнорировал. Макс, словно оглушённый симфонией этих запахов, каждый из которых бил его, как обухом, пнул ближайший стул. Тот с глухим стуком упал на грязный пол, обнажив надпись на стене, нацарапанную алой помадой – её алой помадой: «NOLI ME TANGERE». Не прикасайся ко мне. Надпись, сделанная её рукой месяц назад, в пылу ссоры, теперь казалась не просто предостережением, а трагическим пророчеством, которое он, слепой и глухой, проигнорировал, оставив без внимания её мольбу.
– В тот день она плакала, – пронеслось у него в голове, словно эхо из прошлого, болезненное и чёткое. – Говорила что-то про «последний шанс». Я должен был… Что я должен был? Спросить? Почему она так сказала? Обнять? Утешить? Чёрт! Почему я всегда замечаю всё слишком поздно?» Этот вопрос преследовал его, словно назойливая муха, жужжащая прямо над ухом. Он в отчаянии запустил пальцы в волосы, взъерошив их, чувствуя, как дешёвый виски обжигает горло, но не приносит облегчения, лишь усиливая чувство вины и безысходности.
Его телефон, верный спутник в этом безумном мире музыки, отстранённо лежал на продавленном диване, словно чужеродный предмет в этом хаосе его жизни и чувств. Последнее сообщение, полученное три часа назад, горело бледным, равнодушным светом на экране: «Не жди меня сегодня». Буквы казались слишком тонкими, почти прозрачными, как паутина, готовая порваться от одного неосторожного прикосновения, как хрупкая надежда на её возвращение. Он чувствовал, как от этих слов в его груди разрастается ледяной ком тревоги, парализующий его, заставляющий задыхаться. Куда она ушла? С кем она сейчас? В порядке ли она?
Дверь с грохотом распахнулась, словно от удара ногой, впустив в гримёрку вихрь сквернословия и дыма. Светка «Клык», их неугомонная басистка, ввалилась в помещение, оставляя за собой шлейф сигаретного дыма и резких слов, словно торнадо, сметающее всё на своём пути. «Ты пропустил звук во втором куплете, гений!» – прорычала она, бросив на Макса испепеляющий взгляд, в котором читались раздражение и беспокойство. – Ты опять не в себе? Что с тобой сегодня? Ты похож на привидение, которое забыло, как пугать! Светка знала Макса как облупленного и всегда видела его насквозь, даже когда он пытался спрятаться за маской безразличия. Но сейчас он даже притворяться не мог, он был слишком поглощён своей болью и страхом.
Он не ответил. Её слова пролетели мимо, не задев даже краешка его сознания, словно выпущенные в пустоту стрелы. Слова растворились в густом тумане его собственных терзаний, не оставив ни малейшего следа. Пальцы, словно движимые собственной волей, сами собой нащупали в кармане старого поношенного кожаного пиджака знакомый предмет – шарф Алисы. Чёрный шёлк, тонкий и холодный, как прикосновение смерти. Он пах дождём, сырым, холодным дождём, который, казалось, пропитал насквозь не только ткань, но и саму память о ней. И ещё чем-то металлическим, отдалённо напоминающим запах крови. Запах вызывал странную, необъяснимую панику, ледяной волной окатывающую всё тело.
– Она была здесь ещё вчера, – пробормотал он, словно в бреду, его голос звучал хрипло и чуждо. – Стояла у зеркала, завязывала этот шарф. Сказала… Что она сказала? Чёрт, я не слушал… Я никогда не слушаю! Он сжал шарф в руке с такой силой, словно пытался выдавить из ткани забытые слова, словно в этом куске шёлка хранилась разгадка её исчезновения. Вены на его руках вздулись и побелели от напряжения. В голове билась одна мысль: "Где она?"
В этот момент, словно насмешка судьбы, раздался стук в дверь – короткий и неуверенный, словно тот, кто стучал, сам не был уверен, стоит ли ему это делать. На пороге стоял Гроза, их барабанщик, обычно красный от алкоголя и сценического угара. Сейчас его лицо было серым, как пепел, словно из него высосали всю жизнь, оставив лишь оболочку. В его глазах плескалась неприкрытая тревога, такая искренняя и пугающая, что Макс невольно отступил на шаг.
– Это валялось у служебного входа, – хриплым голосом сказал он, протягивая Максу разбитый телефон. Это был запасной телефон Алисы, которым она пользовалась, когда разряжался основной. Экран был разбит вдребезги, словно кто-то яростно растоптал его ногой. Но на фоне застыла его фотография со вчерашнего концерта – он поёт в свете софитов, погружённый в музыку и обожание толпы. Кровь, запекшаяся в трещинах экрана, складывалась в причудливый, кошмарный узор, напоминающий паутину, оплетающую его лицо. Паутину, сотканную из страха и предчувствия неминуемой беды, паутину, в которой он, казалось, уже запутался. Его мир начал рушиться.
Макс, не в силах сдержать внезапный приступ паники, в сотый раз набрал номер Алисы. Снова автоответчик. Бездушный голос, заученно повторяющий одну и ту же фразу, казался издевательством, словно сама Алиса, где бы она ни была, намеренно избегала его. Он в ярости швырнул телефон в стену, пластик злобно хрустнул, но даже треснувший экран продолжал показывать её фотографию – улыбающуюся, живую. В её глазах искрился озорной блеск, совершенно несовместимый с той тревогой, которая разрывала Макса на части. Словно насмехаясь над его беспомощностью, напоминая о том, что он не смог её уберечь.
Он выбежал на задний двор клуба. Парковка «Утопленника» представляла собой жалкое зрелище – разбитый асфальт, усеянный осколками стекла, лужи с радугой бензина, отражающие тусклый свет города, пара старых ржавых мотоциклов, брошенных здесь, казалось, целую вечность назад. Его «Волга» 1972 года, предмет его гордости, о которой он сейчас и не вспоминал, стояла в самой большой луже, словно тонущий корабль, покорно принимающий свою участь. Она отражала в мутной воде разбитую на осколки луну, словно предзнаменование. Он посмотрел на отражение и увидел в нём не только свою машину, но и свою разбитую душу, тонущую в пучине сожалений и страха. Каждый осколок луны казался укором за то, что он недостаточно внимателен, недостаточно заботлив, недостаточно… хорош для неё. Он знал, что должен найти Алису. Пока не стало слишком поздно. Пока этот гнетущий страх не превратился в реальность, которую он не сможет пережить.
– Она ненавидела эту машину. Говорила, что она похожа на гроб на колёсах… и что я слишком много вожусь с ней вместо того, чтобы уделять время ей… – прошептал Макс в пустоту, и его голос утонул в тихом гуле ночного города. В этих словах, как назло, сейчас крылась горькая правда. Он погрузился в воспоминания о тех моментах, когда предпочитал возиться с карбюратором, вместо того чтобы выслушать её рассказ о новом проекте на работе. Теперь эти мелочи, на которые он не обращал внимания, превратились в огромные непреодолимые препятствия между ним и возможностью исправить то, что, возможно, ещё можно было исправить. Ему нужно было выбраться из этой трясины вины и начать действовать. Алиса ждала, он это чувствовал.
Руки сами потянулись к бардачку. Затаив дыхание, Макс откинулся на спинку водительского сиденья. Сердце колотилось, а в голове настойчиво пульсировал один вопрос: как такое возможно? Среди кучи кассет – его кропотливо собранного архива за последние пять лет, запечатлевшего каждый концерт, каждую репетицию, каждую глупую шутку Грозы, – лежал предмет, которому там точно не место: её дневник. Чёрная кожаная обложка холодно поблёскивала в свете уличного фонаря, словно насмехаясь над его растерянностью.
В последний раз, когда я его видел, он был заперт в её тумбочке. На замочке с сердечком… "Она всегда так оберегала свои тайны", – пронеслось в голове. В памяти всплыл образ Алисы, сидящей на полу, нахмурив брови, склонившейся над исписанной страницей. Он никогда не смел вторгаться в её личное пространство, уважал её потребность в уединении. Но сейчас… Сейчас все правила словно перестали действовать.
Дрожащими пальцами, словно касаясь хрупкого стекла, он открыл дневник на последней записи. Чернила были свежими, ещё не высохшими окончательно, страница была датирована сегодняшним числом: «Если ты это читаешь, значит, я уже не там, где была. И не там, где ты меня ищешь. Прости за розы. Они должны были быть белыми». На лбу выступил холодный пот. Что это значит? Куда она могла уйти? Почему розы должны были быть белыми? Вопросы роились в голове, не давая сосредоточиться.
Он инстинктивно пошарил в карманах джинсов. И вот оно – ледяное прикосновение металла. Ключ от её квартиры. На брелоке висела крошечная гитара, миниатюрная копия той, на которой она играла свои первые песни. Подарок на их первую годовщину. Тогда она смеялась и говорила, что теперь он может всегда носить с собой её музыку. Сейчас же гитара казалась безмолвным укором.
Город плыл за окном, как размытая акварель. Огни машин, витрины магазинов – все сливалось в одно непрерывное бессмысленное движение. Макс не замечал, как стрелка спидометра перевалила за сотню. Адреналин затуманил разум, оставив лишь одну мысль: найти её.
Внезапно тишину салона разорвал звонок мобильного. Телефон Грозы зазвонил в самый неподходящий момент.
– Ты где, придурок? Через 20 минут звук на "Радио Тьма"! Публика уже заждалась! Ты хоть представляешь, что будет, если мы не начнём вовремя? – в динамике гремел злой голос Баса, их бессменного барабанщика. Макс зажал трубку рукой, пытаясь отдышаться. Сцена? Концерт? Какое это имеет значение сейчас? Все его мысли, все его чувства были сосредоточены на одном – спасти Алису.
– Она исчезла, – его собственный голос показался ему чужим, словно принадлежал кому-то другому, кто не разделял его отчаяния. Губы шевелились, произнося эти слова, но он не чувствовал их смысла, они казались пустым эхом.
– Опять твои драмы… – голос друга в трубке звучал раздражённо, привычно уставшим от его переживаний. – Слушай, если она снова… слиняла, не предупредив, то оно того не стоит. Найди себе какую-нибудь нормальную…
Макс не дослушал. Разговор, как и утешения, не помогло. Он резко бросил телефон на пассажирское сиденье, словно пытаясь избавиться от этого чужого, непонимающего, равнодушного голоса.
Он ехал по мосту через реку, когда зазвонил другой телефон – тот самый, разбитый, старый аппарат, который принёс Гроза. И самое жуткое – это был её телефон. На треснувшем экране высветился неизвестный номер.
Макс резко нажал на тормоза, заставив машину взвизгнуть и остановиться посреди моста. Ветер с реки хлестал в лицо, принося с собой сырость. Сердце бешено колотилось в груди, с каждой секундой набирая обороты. Он с трудом поднёс к уху хрипящий аппарат.
Голос в трубке был едва слышен, словно говорящий находился под водой или очень далеко. Шум и помехи заглушали каждое слово, но он узнал бы его из миллиона. Голос, ради которого он был готов на все. Голос, который он больше всего боялся не услышать снова.
– Ты же обещал… – прошептала она, и этот шёпот, пробиваясь сквозь треск и помехи, врезался в его сознание, как осколок стекла. Обещал, что? Что он должен был сделать? И где она сейчас? На другом конце провода повисла тишина, такая густая и давящая, что Макс задыхался. Этот короткий обрывок фразы, этот слабый, словно предсмертный вздох, породил в нём бурю вопросов, страхов и надежд. Теперь он знал наверняка – она жива, и он должен ее найти. Любой ценой.
Удар. Металл взвизгнул, скручиваясь в предсмертной агонии. Грузовик, эта неуправляемая стальная громада, несущаяся на полной скорости, обрушился на беззащитную «Волгу» сзади, словно молот на наковальню. Удар был такой силы, что машину развернуло, и она закружилась в безумном танце по мокрому, предательскому асфальту. Скольжение, визг шин, и вот уже «Волга» кувырком вылетает на обочину, в поросшую травой пропасть. Перед тем, как сознание окончательно погрузилось в непроглядную темноту, как будто кто-то выдернул шнур питания, он увидел её. Её силуэт, чёткий и трагичный, на мосту, возвышающемся над местом трагедии. В том самом чёрном платье, которое он так любил. Только розы… Розы теперь были не белыми и не кремовыми, а зловеще-красными, словно только что вымазанными свежей горячей краской.
– Это невозможно… – пронеслось в тумане в моей голове, последнее сопротивление тьме. «Она же ненавидела красный… Это было её табу, её личная война против цвета крови…»
Очнулся. Белый, ослепительно белый потолок, давящий своей стерильностью. Боль – пульсирующая, пронизывающая, захлестывающая остатки сознания. Где машина? Где она? Жива ли? Вопросы обрушились лавиной, но голос не слушался, горло пересохло. Санитары, бесчувственные маски в белых халатах, грубо прижали его к койке, не давая подняться, а за окном уже сгущались сумерки – сколько часов прошло? День? Неделя, целая вечность? Голова раскалывалась, а во рту стоял мерзкий, липкий привкус крови и дешёвых лекарств.
В углу палаты, словно призрак из дурного сна, сидел Лёха-Призрак, его давний подельник. Он невозмутимо жевал жвачку, и его лицо выражало полное, ледяное безразличие к происходящему.
– Привет, труп. Ты жив пока что, но, поверь, это ненадолго, – его голос, всегда скрипучий и неприятный, сейчас звучал как скрип несмазанной двери, готовой сорваться с петель. «Гроза в бешенстве. «Радио Тьма» теперь никогда не возьмёт нас в эфир. Всё из-за того дерьма, которое ты нам устроил».
Макс попытался сесть, но острая, пронзающая боль в рёбрах, словно от удара кувалдой, заставила его с глухим стоном снова опуститься на подушку. Голова гудела, как улей, а в горле пересохло так, будто он несколько дней не пил. Больничная палата пахла лекарствами и чем-то неуловимо гнетущим, вызывающим острый приступ тоски.
На тумбочке рядом, в тусклом свете лампы, лежали два предмета, притягивающие к себе внимание, как два магнита: её серёжка в виде маленького серебряного слоника (подарок на её 23-летие, который он выбирал с особой тщательностью, зная её любовь к этим животным) и вырванная страница из её дневника. Тонкая бумага по краям была неровной, будто её вырвали в порыве отчаяния. Чернила расплылись от капель чего-то, очень похожего на слёзы, заставляя строки дрожать и терять чёткость: «Я не хочу умирать. Я просто не могу жить. Как вода не может гореть». Слова врезались в мозг, как осколки стекла, причиняя невыносимую боль.
За ширмой медсестра негромко напевала что-то знакомое. Сначала Макс не мог разобрать мотив, но потом узнал его. Это была его песня. Та самая, которую Алиса всегда пела в душе, когда думала, что её никто не слышит, и которую он мысленно называл «её песней». Ту, которую он написал всего неделю назад, вдохновлённый её смехом и солнечным светом в её волосах, и которую он ещё никому не играл, планируя сделать ей сюрприз.
– Откуда вы знаете эту песню? – прохрипел Макс, с трудом ворочая языком. Голос звучал слабо и чужеродно, словно не принадлежал ему.
Медсестра медленно повернулась, и застывшая на её лице улыбка показалась ему неестественной, пугающе пустой. В её глазах не было ни тепла, ни сочувствия.
– Какая песня? Я ничего не пела, – ответила она монотонно, словно заучив эту фразу наизусть.
Он сорвал капельницу, не обращая внимания на острую боль в руке. Холодный, гладкий линолеум коснулся его коленей. Ноги подкашивались, но он упорно двигался к окну, к свету.
В окно стучали – не ветер, а чьи-то нетерпеливые пальцы. Четкие, ритмичные удары, словно отбивающие знакомый такт.
За стеклом, в зыбком свете уличного фонаря, стояла она. Алиса. Бледная, призрачная, словно сотканная из лунного света. Её губы шевелились, формируя беззвучные слова, которые он почему-то отчётливо услышал: «Найди меня». И в этот момент Макс понял, что это не просто галлюцинация, вызванная лекарствами. Это зов. И он должен ответить.
Макс ударил кулаком по стеклу. Оно должно было разбиться – он бил изо всех сил, вкладывая в удар всю свою отчаянную надежду. Но стекло лишь дрогнуло, издав глухой, жалобный стон, и осталось невредимым, словно насмехаясь над его беспомощностью. Закалённое, проклятое стекло.
Когда в палату, словно всполошённые муравьи, ворвались врачи и санитары, на подоконнике, словно осколок разбитой реальности, лежала единственная улика – мокрая роза с поникшей головкой. Её острые, как иглы, шипы оставляли на идеально гладком пластике кровавые следы, причудливо извиваясь, как чернильные потёки на чистом листе бумаги, испортившем его своей нежданной трагедией. Макс почувствовал, как холодный, бездушный больничный линолеум неприятно впивается в его босые ступни, словно пытаясь приземлить его, вернуть в рамки этой серой, стерильной реальности. Санитары – двое мужчин с потрёпанными лицами ночных сменщиков, на которых навеки отпечатались тени бессонных часов и чужих страданий, – впились пальцами в его плечи, грубо сдавливая кости, но он вырвался с яростью загнанного зверя, готового на всё, лишь бы доказать свою правоту. Шипы розы, словно живые, мстительно вонзились в ладонь, и тёплая густая кровь медленно потекла по запястью, оставляя на коже алые дорожки, похожие на тонкие трещины в хрупкой фарфоровой чашке, грозящие разрушить её целостность.
– Вы не понимаете! Она была здесь! – его голос сорвался на хрип, полный отчаяния и бессилия, эхом отражаясь от холодных кафельных стен пустого коридора. Эхо, словно насмехаясь, повторяло последнее слово снова и снова, пока не растворилось в мерцающем, неестественном свете люминесцентных ламп, которые, казалось, вытягивали из окружающего пространства последние остатки тепла и надежды.
Медсестра – та самая, что иногда напевала его любимую песню, ту, что пела ему… она стояла неподвижно, скрестив руки на груди, и наблюдала за ним с отстранённым профессиональным интересом. Её белоснежный халат казался неестественно ярким в этом полумраке, словно маяк в тумане безумия. Когда она заговорила, её бледно-голубые глаза – холодные, как ледники, в которых навеки застыло время, – ни разу не моргнули. «Вам нельзя вставать. У вас перелом двух рёбер и сотрясение мозга. – Её голос звучал спокойно, ровно, даже ласково, но в нём отчётливо слышалась усталость человека, который слишком часто видит боль, страх и отчаяние, становясь невольным свидетелем чужих трагедий.
Лёха закатил глаза. Его худое лицо с тёмными кругами под глазами, словно нарисованными углём, исказилось в гримасе раздражения, когда он затянулся дешёвой сигаретой прямо в палате, наплевав на все запреты. Дым, едкий и удушливый, клубился вокруг его головы, создавая призрачный ореол, словно нимб грешника.
– Завязывай, ЩИТТ. Тебя колбасит под капельницей с обезболивающим. Ты даже не представляешь, сколько нам теперь придётся заплатить за этот срыв. Себя не жалеешь, так хоть о других подумай.
В его словах сквозило не только раздражение, но и что-то похожее на сочувствие, тщательно скрытое под маской цинизма. Он был таким же, как Макс, – сломленным, больным, потерявшимся, но уже давно перестал бороться, предпочитая плыть по течению, вдыхая отравленный дым и заглушая боль таблетками.
После ухода медсестры и санитаров стерильная, ярко освещённая больничная палата казалась огромной и пустой. Затянувшийся запах антисептика мало помогал унять тревогу, которая терзала Макса. Он провёл рукой по и без того растрёпанным волосам, тяжесть этого дня давила на него, как физическая ноша. И тут он увидел это.
На холодном, выложенном плиткой полу в тусклом свете, проникающем из коридора, слабо мерцали мокрые следы. Не просто мокрые, а фосфоресцирующие, каждый след светился жутким, неземным сиянием, прежде чем медленно исчезнуть, раствориться в воздухе, словно это были всего лишь иллюзии. По его спине пробежал холодок, более сильный, чем осенний ветер. Он знал эти ноги. Тонкая лодыжка, слегка растопыренные пальцы, крошечная, почти незаметная родинка сбоку на левой ступне… Они принадлежали ей… Алисе.
Его накрыла волна тошноты. Как? Она… ушла.
– Ты здесь… – прошептал он надломленным, хрупким голосом. Казалось, этот звук усилил тишину в комнате, насмехаясь над ним своей уязвимостью.
Его взгляд метнулся по сторонам и остановился на утилитарном металлическом шкафу, в котором хранились скудные запасы лекарств в больнице. Инстинкт или, возможно, отчаянная надежда подтолкнули его к нему. Он потянулся к холодной стальной ручке и открыл дверцу. За рядами ватных шариков, флаконов с антисептиком и блистерными упаковками обезболивающих на задней стенке шкафа медицинским скотчем была приклеена небольшая сложенная записка. Бумага была влажной на ощупь, как будто её недавно погружали в воду. В животе у него всё сжалось от страха.
Он осторожно отделил записку от металла, дрожащими пальцами развернул её. Дешёвые шариковые чернила начали расплываться, размывая слова, но они всё равно были разборчивы – леденящее послание из потустороннего мира: «Посмотри, где играет «Белая тень». Не эта версия. Первая».
Казалось, что комната вращается. Пол под ногами накренился. Дыхание перехватило. «Белая тень». Их песня.
Его руки сильно задрожали, когда он осознал смысл этих слов. Первая версия… демо. Он записал её больше шести месяцев назад, поздно ночью, под воздействием кофеина и отчаяния… на кассету. Кассету, которая не видела дневного света с тех пор… с тех пор, как она была спрятана в бардачке его потрёпанной старой «Волги». Той самой «Волги», которая сейчас находилась на полицейской стоянке. Алиса всегда называла эту кассету «их секретной капсулой времени». Адреналин ударил ему в голову, заглушив страх. Он должен был найти её.
Не обращая внимания на пристальные взгляды медсестёр, ощутимо обжигающие спину, он схватил брошенную на стул испачканную больничную рубашку и обернул её вокруг себя, словно хрупкую броню. Пятна засохшей крови и непонятных жидкостей, въевшиеся в ткань, совсем его не беспокоили – сейчас он был слишком далёк от привычного представления о чистоте. Он чувствовал себя призраком, потерявшимся в этом мире, который больше не имел смысла, в котором все связи оборвались, оставив его в звенящей пустоте.