Пять снов Марчелло

© Светлана Каныгина, 2024

ISBN 978-5-0062-7896-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Это моё лекарство, – сказала она, открывая книгу.– Я выпью его и буду жить дальше.

Бессонница

Марчелло прежде никогда не видел сновидений. Подобное может показаться странностью, вымыслом или симптомом редкой болезни; и всё же это- правда, и он был совершенно здоров. Так уж случилось, что сны не возникали в его голове. Каждую ночь много лет подряд его сознание окутывала мирная беззвучная пустота бессонницы.

Что именно было тому виной оставалось тайной. Однако возможная причина этого явления могла скрываться в абсолютной безмятежности окружающей Марчелло жизни. Наверное, сны не способны рождаться из созерцания побелки на стенах, запаха старых кресел или шарканья туфель по паркетному полу. А вокруг него существовало только это, и не происходило решительно ничего, что могло послужить поводом хотя бы для одного короткого сна.

Марчелло жил в маленькой квартирке первого этажа такого дома и в такой части города, где по обыкновению не слышны уличный шум, разговоры или другие звуки, свойственные жилищам людей. Здесь было тихо всегда, в любое время суток. И, даже тогда, когда во дворе дома случалось встречаться соседям, они вели беседу вкрадчиво, почти шёпотом, как будто боялись заговорить громче, чтобы не нарушить царящую тишину.

Конечно, безмолвие улицы не могло быть вечным. Порой в него вторгались голоса города, кошачье мяуканье или собачий лай, но и они оказывались совершенно случайными и замолкали так же быстро, как и начинали звучать. Движение заметное глазу здесь тоже бывало редкостью. Жители дома Марчелло и точно такого же, в какой упирался обзор из окна его комнаты, будто и не жили здесь вовсе. Они показывались на виду лишь иногда, и случаи эти были так редки, что явления, обычно невозможные без участия человека, Марчелло привык считать самостоятельными. Так, например, он полагал, что свет, возникающий вечером за плотно занавешенным окном дома напротив, загорался и потухал сам собою. О двери в парадную он думал то же самое, поскольку ему был виден только её верхний угол, если она вдруг открывалась, а того, кто входил в неё или выходил разглядеть было невозможно. Такое одушевление давало повод представить эти явления частью чего-то происходящего, и всё же не позволяло ни свету, ни двери, ни шагам по потолку или кашлю за стеной получить очертания событийности. Всё это просто существовало, как общий фон, без возможности вызывать собою какие-либо образы. Вероятно, так было потому, что для возникновения образов непременно требовалась некая очеловеченность, а её на молчаливой улице практически не бывало.

Особенно выраженным безлюдье чувствовалось осенью и зимой. Ведь никому не могло прийти в голову прогуливаться без причины по холоду или, выйдя в дождь или метель, остановиться, чтобы поговорить с прохожим. В такое время, если здесь и были люди, то они наверняка укрывались в самых уютных углах своих квартир и, кутаясь во что-нибудь тёплое, пережидали непогоду в ленивой дремоте.

Да, осенью и зимой тишина на молчаливой улице становилась оглушающей, а отсутствие движения – почти утверждало абсолютную покинутость людьми.

И всё же, поздней весной и летом, когда жара вынуждала обитателей домов держать форточки открытыми, до слуха Марчелло доносились робкие свидетельства человеческого присутствия. В основном это были голоса домашнего быта: звон посуды, гул пылесоса, жужжание кофемолки или фена, дребезжание проводного телефона – весьма туманные свидетельства, в большинстве своём, если их вообще можно было таковыми считать. Одним из них – самым примечательным, по мнению Марчелло – было бормотание радиоприёмника, скомканное и невнятное, точно журчание воды за дверью в ванной, но подлинно указывающее на существование его слушателя- человека. В этом Марчелло не сомневался. Потому что кто, если не человек, из раза в раз крутил свистящий шумами тумблер настройки, чтобы отыскать среди радиоканалов тот, который проигрывал фортепьянные концерты? Другая музыка и разговорные передачи, едва начавшись, тут же умолкали, прерванные нетерпимостью слушателя. Только фортепьяно звучало беспрепятственно. Его выбирали. А способность выбирать – очень человеческое свойство. Лишь человеку дан свободный выбор. Так думал Марчелло.

Незначительного признания присутствия людей ему вполне хватало, чтобы ощущать соседство, но всё-таки, этого было недостаточно для возникновения снов.

Неслаженность всех этих чудаковатых особенностей любой счёл бы за выдумки ленного человека, запершего себя в четырёх стенах и потому мыфслящего об окружающей действительности исключительно нездорово. И каждый бы с уверенностью сказал, что избавиться от нелепых представлений, осадивших рассудок, достаточно просто, лишь позволив себе выйти на ту самую улицу и оглядевшись кругом.

Да, так можно было бы сказать о человеке. Но Марчелло им не был.

Он был какаду, и действительностью его жизни являлось пространство комнаты в маленькой квартирке на первом этаже дома и клочок от недосягаемого мира, что открывался взгляду за окном. Восемь лет он жил в клетке на деревянной стойке, неизменно стоящей в метре от окна между двумя горшками с монстерой, жил взаперти, жил без снов, без права на выбор.

Симона – владелица квартиры купила его сразу после смерти мужа, в порыве неукротимой тоски, надеясь, что попугай окажется разговорчив и скрасит её одиночество. Марчелло говорить научился, и если хозяйка просила, отвечал, но голоса своего побаивался и просто так никогда не заговаривал. А Симона на большем и не настаивала: пары присущих её мужу фраз было достаточно. Клетку она поставила на место кресла покойного супруга в гостиной и полностью передала комнату во владение какаду, за исключением того, что летать в ней ему было позволено нечасто, точить клюв о стенную лепнину разрешалось лишь иногда, а садиться на полированный черепаховый шкаф было запрещено всегда. Ограничения эти Симона ввела только из соображений сохранности памятных для неё вещей и на самом деле очень любила Марчелло. Она сильно привязалась к попугаю, к его присутствию в доме, к хриплому голосу, так похожему на голос её дорогого мужа, и, всеми силами стараясь продлить жизнь какаду, оберегала его от любой из возможных опасностей. Именно поэтому она никогда не пускала его в кухню, где могла кипеть вода, в свою комнату, где курила, в ванную и туалет и, конечно, в прихожую, откуда он мог случайно вылететь на улицу. Хозяйка любила Марчелло и во имя сохранения его жизни дверь в комнату запирала.

И вот, он был в безопасности и тепле. В его клетке висела деревянная игрушка с зеркалом, и всегда были свежие яблоки. Но снов какаду не видел.

Жизнь в стенах маленькой квартирки на молчаливой улице была судьбой Марчелло. Однако это была не вся его судьба.

Иногда события, происходящие исподволь и даже сторонние, происходящие с кем-то другим, непостижимым образом вплетаются в нашу жизнь и полностью её меняют. Так случилось и с Марчелло.

Перевернувшим его жизнь событием стала ссора Симоны и некоего синьора на уличном перекрёстке, когда каблук её совершенно новых туфель застрял в водостоке у бордюра дороги, а автомобиль синьора, так некстати оказался припаркованным рядом. Туфли были безнадёжно испорчены, но вместо них появились другие. С того дня Симона реже проводила вечера дома. Очень скоро она перестала просить какаду заговорить с ней и уже не признавалась назойливо ему в своей вечной любви. А однажды, вернувшись позже обычного, она вбежала в комнату и радостно прощебетала, что уезжает в отпуск. В тот же вечер накрытая диванным пледом клетка и её жилец покинули стены маленькой квартирки.

Так попугай оказался в доме Кьяры, подруги Симоны, где под тем же пледом провёл очередную ночь без снов.

Окно в город

Рассвет ещё только занимался, когда привычную для Марчелло чёрную пустоту дрёмы разрушило пробуждение. Он открыл глаза, но ничего не увидел: клетка по-прежнему была накрыта. В мыслях попугая мелькнуло воспоминание о вчерашнем дне: лицо Симоны, украшенное счастливой улыбкой, рокот автомобиля, стук каблуков по лестнице и голос Кьяры. Лишённое необходимой образности, всё это казалось разрозненным, сложенным нескладно и без смысла.

Хохлясь от умственного напряжения, Марчелло попытался представить, чем могло быть происходившее, как вдруг услышал то, что заставило его отбросить все мысли.

Где-то в стороне, будто снизу, отражённая эхом прозвенела птичья трель. Какаду замер. Протяжное, еле ощутимое чувство тоски скользнуло по его душе и смолкло. Трель прозвучала вновь, коротко и чуть тише, словно обращенная в другую сторону, а спустя миг, трижды присвистнув, разлилась долгим звонким переливом.

Сердце Марчелло затрепетало от накатившей на него волны из грусти и радости. Широко раскрыв глаза, какаду смотрел сквозь темноту скрывающего его пледа и сумрак ночи, ещё не уступивших рассвету. Он смотрел туда, откуда звучала эта прекрасная песня, в настежь распахнутое окно, которого не видел.

В нём, в квадрате неограниченной свободы, несдерживаемый пределами стен двигался воздух. Несущий влажный запах молодой листвы и утренних цветов, он вольно входил в комнату и растекался по ней, касаясь скрытых в тени картин, мебели, ваз, потолочной люстры и оставленной на подоконнике наполовину пустой кофейной чашки.

Марчелло не знал о его присутствии, но ощущал сочащийся сквозь нити пледа аромат, окрашенный в тон июньских трав и вчерашнего кофе. Не закрывая глаз, не двигаясь, всецело внимая запаху и звуку, какаду мысленно вплетал их один в другой и всё более углублял взгляд в темноту, где оттого рождались цветные расплывчатые пятна, кольца и дуги, выплывающие откуда-то из одной точки и летящие на него оттуда, мерцая и вздрагивая. Он не хотел понимать происходящего, но наслаждался им, где-то внутри ожидая, что оно вот-вот раскроет себя, и поэтому не нарушал его невидимого движения, стараясь даже самому себе казаться неприсутствующим.

Скрытый мраком ход времени был незаметен попугаю. Но солнце уже появилось на горизонте, и его свет уже менял цвета неба и спящего под ним города. Выдавливая темноту, он неспешно полз по уличным дорогам, кирпичным стенам домов и решётчатым ставням окон и наливал сочностью ярких красок травы, листву деревьев и клумбы. Достигнув незапертого окна комнаты, где стояла клетка Марчелло, солнечный свет впрыснул в неё широкий рассеянный луч, и тот, озарив плед, заставил его светиться изнутри.

Попугай вздрогнул. Только сейчас он понял, что птичий голос смолк, а воздух потеплел и, изменив свой запах, стал сладким и цветочным. Всё ещё не смея пошевелиться, какаду лишь чуть повернул голову к источнику свечения и зажмурился. Горящий цвет пледа тут же исчез, но сладость аромата воздуха начала ощущаться сильнее, и его тепло стало более выраженным, согревающим. То открывая, то закрывая глаза, Марчелло вдыхал медленно, подтягивая к языку воздух, и задерживал его там, незаметно причмокивая, стараясь вобрать и распробовать его необыкновенный медово-пудровый вкус. Попугай блаженствовал от невозможности прочувствовать его до конца. Загадка происхождения этого чарующего запаха позволяла представлять его источник каким угодно и этим ещё больше восхищала.

Подобное какаду испытывал впервые и так глубоко погрузился в свои ощущения, что не слышал, как, появляясь по одному, множились и нарастали звуки проснувшегося дома, в котором он находился. Он не заметил голосов за стеной, плеска воды, доносящегося из ванной, и шагов вошедшей в комнату Кьяры.

– Пора просыпаться, – прозвучало неожиданно.

Внезапно сорванный с клетки плед впустил в неё сноп солнечных лучей.

Попугай сощурился. Сквозь щель между веками он увидел широкую улыбку Кьяры, а затем её руку с мокрыми от выступившего сока дольками яблока.

– Ну же! Это твои любимые, я знаю, – ласково сказала женщина, наклоняясь к клетке.– Мы будем вместе пять дней, и я собираюсь тебя баловать. Не отказывай мне в этом удовольствии.

Всё ещё щурясь, Марчелло взглянул в глаза Кьяры. Ярко освещённые солнечным светом, собрав к своим уголкам тонкие нити морщин и вздрагивая дымчатым обрамлением ресниц, они улыбались.

Какаду медленно потянулся лапой к яблоку, не отрывая взгляда, медленно взял его и так же медленно поднёс к клюву. Кьяра кивнула головой и вдруг, подняв клетку, понесла её к окну.

В распахнутые от удивления глаза Марчелло снова ударил свет, но теперь он был ярче и белее. Густой пучок из рассеивающихся по сторонам сотен лучей будто набросился на какаду и, не касаясь, охватил его. А потом воздух вновь дохнул медовым ароматом, и за исчезнувшей пеленой солнечного света попугай увидел разверзшееся пространство с голубой, украшенной клочками белых облаков высью, дома с рыжей черепицей крыш и окна в сверкающих бликах. Марчелло повис в нём, в этом пространстве, крепко вцепившись в жёрдочку раскачивающейся клетки, и даже не пытался, а просто не мог думать ни о чём, дышал часто и с дрожью, испуганный и восторженный одновременно.

Забыв о Симоне, о неразгаданном вчерашнем рокоте автомобиля и стуке каблуков, о Кьяре и зажатом в лапе яблоке, несмело осматриваясь по утратившим свои границы сторонам, Марчелло ощупывал взглядом всё, что мог заметить и понимал, что больше не видит пределов.

Дома стояли один за другим, выступая боками и крышами, выстроенные кривой вереницей, что уходила далеко вперёд и не заканчивалась, а только терялась из виду. Между ними выглядывали деревья, бегущие вниз короткие и длинные полосы ступеней, квадраты, круги и ромбы цветочных клумб, скамьи, изгороди и скульптуры. Края этой пышущей цветом картины разглядеть было невозможно, и это явилось для Марчелло самым удивительным. Впервые он смотрел на стену дома, на самую далёкую из тех, что были впереди, и мог видеть, что она – не предел. За ней, в размытой дымке скрывалось ещё что-то. Какаду не стремился разгадать, чем оно могло быть, но не в силах не смотреть всё возвращался к нему глазами, снова и снова очерчивая взглядом линию горизонта.

В эти мгновенья Марчелло видел то, чего никогда не знал. Он был встревожен и напуган. Однако страх быть частью открывшегося и восторг от осознания своего при этом присутствия так поровну разделяли власть над разумом и телом попугая, что уже не осталось в нём робости, но появилось желание отдаться происходящему, позволив каждой грани этих ощущений коснуться его души. Чувство замкнутости, порождённое многолетним созерцанием внутренних углов и мрачности их теней, исчезло, и даже та стена, что сейчас была позади, не убеждала какаду в том, что за ней ничего нет.

Марчелло больше не окружал мир комнаты в маленькой квартирке. Его клетка висела на вытянутом крюке для цветочных горшков под распахнутым окном пятого этажа, над улицей, купающейся в солнечном свете и красках лета.

Внизу, поблескивая гладкостью каменной брусчатки, текла дорога. Разветвляясь, она огибала круг спящего ярусного фонтана, что венчал центр маленькой площади, и бежала между домов к другим дворам, скверу и куда-то ещё дальше. По обе её стороны лежали узкие тротуары, укрытые дырчатой тенью высаженных вдоль деревьев, а вплотную к ним, прижавшись друг за другом, стояли автомобили.

В желтых стенах домов, на одну ступень от земли, в прямоугольных фронтонах прятались двери. Некоторые из них были отделаны резьбой и покрыты лаком, другие покрашены краской без всякого изыска или вовсе давно оставлены без ухода. Над ними, перемежаясь рядами окон, висели балконы, щедро украшенные цветами в горшках и овитые стеблями плюща и плетистой розы, тянущихся от перил к стенам и оттуда вверх по трещинам и ломаным краям штукатурки. Ставни почти везде были закрыты, но кое-где хозяева уже проснулись и, отворив их, виднелись в окнах: кто с кружкой чего-то дымящегося у подоконника, кто с сигаретой у плиты на кухне, кто за обеденным столом с раскрытой газетой.

Солнце поднималось всё выше. Его лучи теплели, и утренняя прохладная свежесть становилась бархатной, такой, какая бывает в преддверии зноя.

Щурясь на солнечное сияние, Марчелло обвёл взглядом небесную синь и обомлел.

Над его головой в сплетении тугих змееподобных стеблей и ворохе зелёных листьев висели грозди нежно сиреневых цветов. Растение обвивало собой выступ вокруг окна Кьяры и свешивалось с него густой, тяжёлой на вид травяной гривой. Окутанное цветом неба, словно дымкой, оно чуть вздрагивало на ветру и, ослепляя мерцающими проблесками света в листве, выбрасывало в воздух тонкий аромат, тот медово-пудровый и чарующий, который какаду пытался разгадать под пледом.

Ещё раз, глубоко втянув его со вздохом, Марчелло задумчиво причмокнул. Взгляд попугая упал на спускающийся по стене толстый стебель цветка и он, придвинувшись ближе к прутьям клетки, посмотрел вниз. Там, одно ниже другого, были ещё четыре окна, поросших сиреневыми цветами, а стебель, несущий на себе их пышность, опускался ниже, где переплетённый в узловатые косы с ещё несколькими такими же уходил в землю. Снова причмокнув, попугай вспомнил о яблоке. Поднеся его к клюву, он откусил кусок и опять посмотрел вниз.

В этот момент из двери дома напротив вышел мужчина в строго выглаженных брюках, в белой рубашке и пиджаком под мышкой. Живо подкурив сигарету, он поправил волосы и, поглядывая на припаркованные автомобили, пошёл вперёд по тротуару. Через секунду после этого в открытом окне второго этажа того же дома показалась женщина. Осторожно выглядывая, она смотрела в след уходящему мужчине, а когда тот скрылся из виду, смело раздвинула по сторонам занавеси и отошла от окна. Тогда же со стороны фонтана прозвучало свистящее шипение, и в центре его верхней, самой маленькой из трёх мраморных чаш появилась вода. Постепенно она перехлестнула через край, с робким журчанием заполнила вторую чашу, а затем третью, откуда, умножив свою капающую трель до многоголосой и звонкой, перелилась в последнюю, самую широкую, выполненную в форме морской раковины. Где-то среди машин дважды коротко пискнула сигнализация. Одна из дверей дома Кьяры распахнулась. Из неё, поправляя на ходу ремешок сандалии, выбежала молодая девушка с сумкой и тубусом через плечо. В это же время в закрытом с ночи кафе, расположенном клином в углу первого этажа дома напротив, щёлкнул дверной замок, а следом за этим по очереди поднялись жалюзи за каждым из окон заведения. Маленькое голубое авто выехало из ряда припаркованных машин, развернулось на площади перед фонтаном и, рыкнув, увезло сидящую за его рулём девушку с тубусом.

Марчелло отщипнул клювом от яблока. Смешанный с ароматом сиреневых цветов его вкус показался попугаю новым, и он, найдя его необыкновенно лакомым, с жадностью оторвал ещё один кусок.

Горько пахнуло табаком. По воздуху, разрываясь в нём на кривые клочки и растворяясь, поплыли лоскуты дыма. Марчелло прекратил есть яблоко. Рассматривая дымное кружево, он неосознанно потянулся в его сторону, но вдруг встряхнул головой и громко чихнул. Дым поднимался слева, с балкона третьего этажа. Там, засунув одну руку в карман, а в другой руке, между двух пальцев сжимая нечто, напоминающее курительную трубку, стоял уже немолодой, но ещё крепко сложенный мужчина. Держа трубку перед грудью, причудливо вывернув при этом кисть руки, он почти не двигался, курил медленно, вдумчиво, и взгляд его, казалось, был устремлён в то окно, за занавесью которого несколько минут назад была видна женщина. Неподвижный он смотрел туда, а Марчелло, точно застывший с яблоком в лапе, смотрел на него. Оба они о чём-то думали или, возможно, попугай лишь пытался понять, о чём думает незнакомец. Но, так или иначе, каждый из них был охвачен мыслями и не отводил взгляда от того, что их порождало.

– Паоло! – неожиданно прокричал звонкий детский голос.

Какаду вздрогнул и осмотрелся. Внизу в центре маленькой площади он увидел лежащий на земле велосипед и мальчика лет девяти, прислонившегося спиной к фонтанной чаше. Мальчуган изучал широкую, на весь его локоть уже затянувшуюся ссадину, и между делом, с любопытством посматривал, как по ту сторону оконных стёкол кафе круглотелая женщина, взобравшаяся на тонконогий стул, поливает цветы на настенных полках.

Скоро со стороны соседнего дома прозвучала серия глухих ударов по лестнице, а затем, его крайняя дверь резко распахнулась. Первым в её проёме появилось велосипедное колесо, затем руль с пузатой металлической сеткой, гружёной пустым пластиковым ведром, а после выступил вперёд мальчишка в очках и с рюкзаком за спиной. Махнув рукой приятелю у фонтана, он обернулся на рокот едущего по дороге фургончика и когда тот поравнялся с ним, быстро запрыгнул на сиденье велосипеда и пустился следом. Автомобиль остановился у кафе, из которого сразу же вышла хозяйка заведения. В ту же секунду мальчуган на велосипеде домчал до ожидающего его приятеля и они, подкатив ближе к фургону, стали наблюдать за тем, как водитель вытаскивает из него деревянные лотки с выпечкой и вносит их в открытую дверь кафе.

Мальчишки громко говорили, рассматривали багряную полосу ссадины и смеялись. Казалось, что автомобиль был им неинтересен. Однако, когда водитель достал из заднего кармана брюк бумажный лист и, что-то отметив на нём ручкой, снова вошёл в двери кафе, приятели в тот же миг замолчали. Не спуская глаз с пересчитывающей денежные купюры хозяйки и водителя, всё ещё пишущего ручкой на листе, они метнулись к фургону, выхватили из него по булке и, заложив их в зубы, умчались прочь.

Марчелло вновь посмотрел на соседний балкон. Мужчины с трубкой как не бывало.

Пытаясь вытянуть из памяти запах табачного дыма, попугай сосредоточился. Он вспомнил, как ароматная горечь коснулась его ноздрей, как раздразнила его нюх до остроты, до зуда. И здесь внезапно открыл для себя, что совершенно отчётливо слышит музыку, беседующие голоса и железный стук ложки о стекло, а прислушавшись внимательнее, понял, что замечает множество подобных звуков, доносящихся с разной силой и с разных сторон. Одни из них звучали издали, другие ближе, но и тех, и других с каждой минутой становилось всё больше, и скоро они слились в одно, став некоим общим фоном, музыкой города, которая попеременно выделяла то стучащие по мостовой женские каблучки, то автомобильный клаксон, то детский плач и другие звуки, возникающие близко, в черте улицы, где висела клетка Марчелло.

Теперь дома и дорога между ними не выглядели сонными. Окна были отворены, двери то и дело распахивались, выпуская на улицу жителей, автомобили покидали места ночной стоянки, тротуары вели по себе пешеходов, а у фонтана, воркуя, собирались голуби.

Действующих лиц в картине пробудившегося города стало так много, что какаду, как ни старался, не мог уследить за каждым. Только ещё он видел пушистого вольпино на поводке, тянущего за собой старушку, как отвлёкся на рокот мотороллера и упустил обоих из виду. А после, засмотревшись на то, как девушка в переднике и хозяйка кафе расставляют на улице складные столики, не заметил маленькую девочку у фонтана и не успел увидеть, какую проделку она устроила, чтобы вымочить платье. На одном из балконов завтракала пожилая пара. В грузовой пикап у обочины мужчина с сыном-юношей втаскивали кресло. Толстый кот с порванным ухом, спрятавшись в тени фонтана, караулил голубей. Почтальон входил в двери домов и выходил из них. Всё двигалось, звучало, играло цветом и удивляло Марчелло своей живостью.

Разве мог он – попугай в клетке запертой комнаты маленькой квартирки раньше подумать, что где-то происходит такое? Мог он представить, что всё это существует параллельно с ним. Мог ли догадываться об этом? Нет. Углы и тени были для него всем миром, единственно возможным его проявлением, данностью, в которой надо жить. И сейчас, увидев его другим, какаду хотел только одного – отдаться тому, что его окружает, стать его частью и забыть о прежнем мире навсегда.

Запах табака, чудесный аромат сиреневых цветов и выпечки из кафе, пение утренней птицы, журчание струй фонтана, рокот автомобилей, музыка из окон и голоса людей, их лица, улыбки, озадаченность, смущение, гнев… Как всё это было живо, выразительно, рельефно! И как ярко оно отзывалось в сердце Марчелло! Он смотрел, слушал и ощущал с голодной жадностью, с упоением и всё никак не мог насытиться теми чувствами и мыслями, которые в нём рождались. Удивление попугая сменялось восторгом; восторг перетекал в обеспокоенность; она превращалась в тоскливую радость, почти слёзную, умилённую, которая, столкнувшись с новым увиденным, вновь становилась удивлением. Совершающееся и испытываемое вынуждало какаду думать много и быстро, находить каждому из замеченных действий и явлений объяснение и увязывать мысли о них между собой. И он делал это, поражаясь тому, как легко ему это удаётся.