Одержимые

Глава 1. Банка с надписью «Свобода»

Меня зовут Алиса, мне двадцать один год, и у меня есть банка из-под огурцов. На вид обычная, трёхлитровая, с жестяной крышкой, которая противно скрипит, когда её откручиваешь. На боку банки маркером выведено одно слово: «Свобода».

Внутри лежат деньги. Мятые сотни, аккуратные пятисотки и одна пятитысячная. Её мне подарила бабушка на день рождения и шепнула: «Только родителям не говори». Бабушка у меня мудрая женщина. Она прожила с моим дедом сорок лет и знает о строгости всё.

Банка стоит в шкафу, за зимними свитерами. Свитера я не ношу с девятого класса, но мама думает, что ношу. Мама вообще много чего обо мне думает, и почти всё это неправда.

Но давайте по порядку.

Я живу в Москве, в спальном районе, где все дома похожи друг на друга, как солдаты на построении. Это очень подходит моему папе. Папа у меня полковник в отставке. Из армии он ушёл, а вот армия из него, кажется, не уйдёт никогда. Подъём у нас в семь ноль-ноль, даже в субботу. Завтрак в семь тридцать. Комендантский час в двадцать два ноль-ноль, и это не шутка. Если в двадцать два ноль я ещё не дома, папа стоит в прихожей со скрещёнными на груди руками и смотрит на часы. Он смотрит на них так выразительно, что часы, по-моему, сами начинают чувствовать себя виноватыми.

Мама — преподаватель математики. Она любит порядок, таблицы и слово «перспективы». В нашей семье его произносят так часто, что в детстве я думала, будто это имя дальней родственницы.

«Подумай о перспективах». «Танцы — это не перспективы». «С такими перспективами ты останешься ни с чем». и прочее «бла-бла-бла».

Поэтому я учусь на экономическом. Третий курс, финансы и кредит. Звучит солидно, правда? Успокойтесь, я тут не по своей воле.

Мама рассказывает подругам об этом с такой гордостью, будто я уже возглавляю Центробанк. А я сижу на парах по экономике, смотрю в окно и мысленно ставлю связку из восьми счетов.

Потому что на самом деле я танцую. Да-да, именно.

Сколько себя помню, я танцевала всегда. В три года под заставку «Спокойной ночи, малыши». В семь в кружке при Доме культуры, куда меня отдали «для осанки». В четырнадцать меня оттуда забрали, потому что «пора заняться учёбой». Тогда я начала танцевать в своей комнате, ночью, без музыки, считая ритм про себя, чтобы никого не разбудить. Попробуйте как-нибудь сделать пируэт в комнате девять квадратных метров, где стоят шкаф, стол и кровать. Это развивает точность. И смирение. Мизинцы на ногах у меня закалены, как у спецназовца. Папа, если бы присмотрелся, был бы от меня в восторге и отправил бы в морской флот.

Сейчас я танцую в студии на Курской: современная хореография и немного джаз-фанка. Родители считают, что по вторникам и четвергам у меня дополнительные занятия по английскому. Мой английский от этого, кстати, не пострадал. Наш хореограф Влад ругается исключительно на английском, так что я свободно знаю все слова, которых нет в учебниках.

А по субботам я веду танцы у малышей в детском центре. Им по пять-шесть лет, они путают право и лево, зато обнимаются после каждого занятия. Платят там немного, но всё до копейки уходит в банку «Свобода».

План у меня простой и, как сказала бы мама, перспективный. Накопить на первые три месяца аренды, залог и комиссию. Снять маленькую квартиру, пусть даже студию где-нибудь на окраине, с кухней размером с почтовую марку. Поставить там зеркало во всю стену. Включить музыку на полную громкость в одиннадцать вечера просто потому, что можно. Прийти домой в двадцать два ноль одна. Или в двадцать три. Или вообще не прийти, а остаться ночевать у подруги, и никто не будет звонить ей с допросом в духе гестапо.

По моим подсчётам (экономический всё-таки пригодился), до свободы мне оставалось четыре месяца и семнадцать дней.

Теперь о Мэри.

Вообще-то она Маша. Мария Сергеевна Белоусова, если полностью. Но с восьмого класса, когда она посмотрела «Дневники вампира» и решила, что Маша звучит «как бабушка в платочке», все зовут её Мэри. Даже учителя. Даже её собственная мама, хотя та делает это с таким лицом, будто ест лимон.

Мы дружим с первого класса. Тогда Мэри подошла ко мне на линейке и сказала: «У тебя бантик некрасивый. Давай поменяемся». Мы поменялись. Её бантик был действительно красивее. С тех пор так и повелось: Мэри берёт, я отдаю, и мы обе почему-то этим довольны.

Мэри — красавица. Не та, про которых говорят «симпатичная», а настоящая: с такими нормально оглядываются на улице и врезаются в столбы. Светлые волосы до пояса, огромные голубые глаза, губки бантиком. Хохочет она так, что рядом начинают хохотать даже те, кто не понял шутки. Мужчины её обожают. Причём все: однокурсники, преподаватели, бариста, таксисты, охранники в торговых центрах. Однажды при мне ей уступил место в метро дедушка с палочкой. Сам. И ещё извинился. Ха-ха! Мне никто никогда не уступает место. Вот такая я - невзрачная подружка крутой девчонки.

При этом Мэри — ребёнок. Огромный, очаровательный ребёнок в теле Барби. Однажды она позвонила мне в два часа ночи и рыдала так, что я уже мысленно вызывала полицию. Оказалось, сломался ноготь. «Алис, ты не понимаешь, это был мой любимый!» Она путает Австрию с Австралией, а свой лимит на карте превышает с регулярностью, которой позавидовал бы папа. Любую проблему она решает одним способом: делает круглые глаза и говорит «ну пожа-а-алуйста». И, что самое обидное, это работает.

Я её люблю. Правда. Она смешная, лёгкая и умеет радоваться, как никто другой. Когда мне плохо, она приносит пирожные и устраивает «девичник спасения». Правда, через десять минут он почему-то превращается в обсуждение её нового парня, но сам порыв засчитывается.

Есть только одна проблема. Мэри не выносит, когда что-то красивое достаётся не ей. Бантики, платья, внимание. Особенно внимание.

Но тогда я об этом не особо задумывалась.

Всё началось в пятницу, в середине октября.

Москва в тот день была по-осеннему нарядная: жёлтые клёны, мокрый асфальт, в лужах отражаются фонари. Я как раз выходила с пары, когда зазвонил телефон.

— Алиса-а-а! — пропела Мэри так громко, что на меня обернулся проходящий мимо декан. — Ты где? Ты свободна? Скажи, что свободна!

— Я на учёбе. А что?

— Сегодня вечером идём на бокс!

Я остановилась посреди коридора.

— Куда?

— На бокс! Ну, там дерутся, перчатки, ринг, всё такое. Тёма выступает! Это мой дружок один. У них турнир, любительский, но очень крутой. Он меня позвал, а я одна не пойду, там же одни мужики потные, я умру. Ну пожа-а-алуйста!

Тёма был новым увлечением Мэри. Познакомились они давно. По меркам Мэри это уже серьёзные отношения, практически помолвка, только вот парадокс: Мэри называла Тему «моим песиком», и я догадываюсь, что Тема и был песиком Мэри. Это не имеет ничего общего с любовью. Это я точно знаю.

— Мэри, у меня в десять комендантский час, ты же знаешь.

— Турнир в шесть! Ты сто раз успеешь. Скажешь, что у тебя английский. Ну Алисочка, ну солнышко, ну я тебе потом куплю тот блеск, который ты хотела!

Я вздохнула. Блеск тут был ни при чём. Просто я никогда не умела ей отказывать. Наверное, ещё с тех пор, как мы поменялись бантиками.

Но Мэри умеет уломать. Блеск для губ не просто какой-то дешевый, а от одной дорогой фирмы. Стоит он как приличное платье.

— Ладно. Но в девять я уезжаю, - согласилась я.

— Ура-а-а! Ты лучшая! Надень что-нибудь красивое!

— Это же бокс, - поморщилась я.

— Тем более!

Боксёрский клуб прятался в старом промышленном здании недалеко от Бауманской: кирпичные стены, металлическая лестница, на двери вывеска с перчаткой. Внутри пахло резиной, потом и чем-то ещё, чему я не могла подобрать названия. Наверное, так пахнет адреналин.

Зал был набит битком. Посередине стоял ринг, настоящий, с канатами и синими углами. Вокруг теснились ряды пластиковых стульев. Народ кричал, свистел и переговаривался, а из колонок гремела музыка с таким басом, что у меня внутри вибрировали рёбра.

Мэри, конечно, нарядилась так, будто собиралась на красную дорожку в Каннах: белое облегающее платье, высоченные каблуки, укладка. Когда мы шли к своим местам, головы поворачивались за ней одна за другой, как подсолнухи за солнцем. Я в джинсах, чёрной водолазке и с хвостом шла следом и чувствовала себя её личным ассистентом.

— Вон Тёма! — Мэри замахала руками.

Тёма оказался весьма симпатичным парнем с добродушным лицом. Он помахал нам из угла, где разминались спортсмены, и расплылся в улыбке до ушей. Мэри послала ему воздушный поцелуй. Тёма покраснел так, что было видно издалека.

— Кстати, Тема музыкант, - пропела Мэри. - Знаешь, как он потрясно играет на виолончели?

— Откуда мне знать? - фыркнула я.

Мы сели. Первые бои я смотрела вполглаза. Если честно, бокс никогда меня не интересовал: два человека бьют друг друга по лицу, что тут может быть интересного? Мэри тем временем фотографировала себя на фоне ринга с разных ракурсов и каждые две минуты спрашивала: «А как я тут? А вот тут? Давай ещё раз, у меня глаз моргнул».

Тёма свой бой проиграл, но держался мужественно. Мэри громко кричала «Тёмочка, ты всё равно лучший!», и полкоманды соперника подмигивало ей с другого конца зала.

А потом объявили следующую пару.

— В синем углу — Даниэль Силас!

Зал взорвался. Девушки в соседнем ряду завизжали так, что я чуть не оглохла на левое ухо. Я подняла глаза от телефона, где переписывалась с мамой («Как английский? — Отлично, мам, изучаем Present Perfect»), и…

И забыла, что такое Present Perfect.

Он шёл к рингу спокойно, без всякой показухи. Не прыгал, не размахивал руками, как предыдущие бойцы. Высокий, широкоплечий. Тёмные, почти чёрные волосы чуть влажные, будто он только что умылся. Тело как у античной статуи, только живое: каждая мышца перекатывалась под кожей, когда он поднимал руки. Но поразило меня не это.

Меня поразило, как он двигался.

Я танцую с семи лет. Я видела сотни танцоров: хороших, плохих, гениальных. И я сразу узнаю человека, который чувствует своё тело, у которого движение начинается откуда-то изнутри, из центра. Этот парень двигался как танцор. Легко, точно и абсолютно бесшумно, словно пол под ним был мягким.

Он поднырнул под канаты, выпрямился и оглядел зал. Всего на секунду его взгляд скользнул по нашему ряду. И остановился на мне.

Я не знаю, как это объяснить. Наверное, так бывает в кино, когда звук вдруг пропадает и остаётся только стук сердца. Тёмные глаза, очень серьёзные, смотрели прямо на меня. А потом уголок его губ чуть дрогнул, будто он увидел что-то забавное.

Я отвела взгляд первой. Конечно. Я всегда отвожу первой.

— О-бал-деть, — выдохнула Мэри мне в ухо. — Это кто вообще?

— Даниэль Силас, — ответила я. — Ты что, не слышала?

— Слышала. Я имею в виду… КТО ЭТО ВООБЩЕ?

Прозвучал гонг.

И следующие три раунда я не дышала. Это был танец. Честное слово, это был самый настоящий танец. Шаг, уход, нырок, разворот. Его соперник был ниже и тяжелее, он бросался вперёд, как бульдозер. А Даниэль словно чувствовал каждый его удар за полсекунды до того, как тот начинался. Он работал в ритме. Я поймала себя на том, что считаю: раз-два-три, раз-два-три. Он двигался на три четверти, как в вальсе. Ей-богу, как в вальсе.

— Почему ты считаешь вслух? — подозрительно спросила Мэри.

— Я не считаю.

— Считаешь. «Раз-два-три». Ты что, ставки делаешь?

В третьем раунде Даниэль закончил бой: короткая серия, раз, два, и соперник осел на канаты. Рефери замахал руками. Зал взревел. А я сидела, вцепившись в край пластикового стула, и не понимала, почему у меня так дрожат колени.

После турнира Тёма пригласил нас «на минутку» в раздевалочную зону, где спортсмены собирались со своими друзьями и девушками. Мэри, разумеется, согласилась быстрее, чем он успел договорить. Я посмотрела на часы: двадцать минут девятого. Время ещё было.

Мы протиснулись в коридор, увешанный старыми афишами. Тёма обнимал Мэри за талию и рассказывал, как его «почти нокаутировали, но он всё равно молодец». А потом в конце коридора открылась дверь, и вышел ОН.

Уже в чёрной футболке и спортивных штанах, с сумкой через плечо. Волосы мокрые после душа, на скуле краснеет свежая ссадина.

— Дэн! — заорал Тёма. — Красава! Иди сюда, познакомлю!

Даниэль подошёл. Вблизи он оказался ещё выше. Мне пришлось чуть запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в лицо, а это при моих ста шестидесяти восьми бывает нечасто.

— Это Мэри, моя девушка, — гордо сказал Тёма. — А это её подруга…

— Алиса, — сказала я.

— Алиса, — повторил Даниэль. Голос у него был низкий, чуть хрипловатый. Моё имя он произнёс медленно, словно пробовал его на вкус. — Ты считала.

— Что?

— Во время боя. Я видел. Ты шевелила губами. Раз-два-три.

Я почувствовала, как краснеют уши. Предательски, ярко, горячо.

— Ты видел? Ты же… дрался.

— Я всегда смотрю в зал перед вторым раундом. Привычка. — Он чуть наклонил голову. — Так что ты считала?

Наверное, стоило соврать. Сказать, что считала удары или минуты до конца. Но эти тёмные глаза смотрели на меня с таким искренним любопытством, что я сказала правду:

— Ты двигаешься на три четверти. Как в вальсе. Раз-два-три, шаг-уход-удар. У тебя очень музыкальная работа ног.

Повисла пауза. Тёма открыл рот. Мэри закатила глаза. А Даниэль…

Даниэль засмеялся. Не громко, а тихо и тепло, и от его смеха что-то внутри меня перевернулось, как блинчик на сковородке.

— Мой тренер десять лет пытается это объяснить, — сказал он. — Говорит: «Даня, у тебя ритм, держи ритм». А ты за три раунда разложила по полочкам. Ты танцуешь?

— Танцую.

— Что?

— Современную хореографию. И немного джаз-фанк.

— Знаешь, что мне говорит тренер? — Он чуть понизил голос, будто делился секретом. — Хороший боксёр — это танцор, которому разрешили бить.

— А хороший танцор — это боксёр, которому запретили, — ответила я раньше, чем успела подумать.

Он снова улыбнулся. Теперь уже по-настоящему, широко, так, что у глаз появились морщинки. И я поняла, что пропала. Окончательно и бесповоротно, как говорит папа про футбольную сборную.

— Даниэль, — протянул голос справа.

Я и не заметила, как Мэри оказалась между нами. Вот только что она висела на Тёме, а теперь уже стояла рядом с Даниэлем и смотрела на него снизу вверх огромными голубыми глазами. Как она это делает, я не знаю. Наверное, это какая-то магия, которую выдают при рождении вместе с длинными ресницами.

— Ты так круто дрался, — промурлыкала она. — Я вообще не знала, что бокс — это так… красиво. А тебе не больно? Ой, у тебя тут ссадина!

И она коснулась пальчиком его скулы.

Я замерла. Тёма за её спиной тоже замер, только у него при этом медленно вытягивалось лицо.

Даниэль мягко отстранился.

— Нормально. Бывает.

— Нет, правда, надо обработать! — не унималась Мэри. — У меня есть пластырь. С единорожками.

У неё действительно всегда с собой пластырь с единорожками. Это единственная практичная вещь в её сумочке, если не считать трёх помад и зеркальца.

— Спасибо, не надо, — сказал Даниэль. Вежливо, но как-то коротко. И снова посмотрел на меня поверх её головы.

Но Мэри было не остановить. Если она чего-то хочет, она прёт как ледокол «Ленин», только в белом платье и на каблуках.

— Слушай, а ты можешь меня научить драться? Ну, чуть-чуть? Для самообороны! Москва же опасный город, а я такая беззащитная. Вот как надо бить, так? — Она сжала кулачок и махнула им в воздухе с грацией котёнка, отгоняющего муху.

— Мэри, — тихо сказал Тёма. — Я же тебе предлагал показать.

— Ой, Тёмочка, ну ты же проиграл, — беззаботно отмахнулась она, даже не повернувшись к парню. — А Даниэль победил. Это совсем другое!

Тёма покраснел снова, но уже совсем по-другому. Мне стало его ужасно жалко. И немного стыдно за подругу. А ещё внутри что-то противно кольнуло, тонко и неприятно, будто под ребро попала заноза.

Я знала этот взгляд Мэри. Так она смотрела в первом классе на мой бантик.

— Мне пора, — сказала я, посмотрев на часы. Восемь сорок семь. — У меня… английский.

— В девять вечера? — удивился Даниэль.

— Очень строгий преподаватель, — пробормотала я. — Полковник в отставке.

Он снова приподнял уголок губ, и мне показалось, что он понял гораздо больше, чем я сказала.

— Я на машине. Могу подвезти.

— Ой, правда? — тут же оживилась Мэри. — А нам как раз по пути! Мы же в соседних домах живём! Тёмочка, ты ведь не обидишься? Тебе же ещё с тренером говорить!

Тёма, судя по лицу, очень даже обиделся. Но промолчал. Хорошие люди почему-то всегда молчат.

Машина у Даниэля оказалась старенькая, но идеально чистая. Тёмно-синяя «Мазда», в салоне пахло мятой и немного кожей от боксёрских перчаток, которые лежали на заднем сиденье.

— Моя «бабушка», - засмеялся Даниэль, поглаживая руль. «Бабушка» взревела.

Я села назад, к перчаткам. Почему-то мне показалось, что так правильно. Мэри, разумеется, впорхнула на переднее сиденье, как будто его там поставили специально для неё.

Всю дорогу она говорила. О том, какой красивый был бой. Какие у Даниэля мышцы. Не хочет ли он как-нибудь сходить в новый ресторан на Патриарших, где подают «вот такие» устрицы. Знает ли он, что она, вообще-то, могла бы стать моделью, просто ей лень. И не кажется ли ему, что у них похожий знак зодиака?

— А ты кто по гороскопу? — спросила она.

— Не знаю, — ответил Даниэль.

— Как можно не знать?! Когда у тебя день рождения?

— В марте.

— Рыбы или Овен! Я так и знала! Мы идеально совместимы, я Весы!

— Ладно, ладно, я - Рыбы, - снисходительно засмеялся он и бросил на меня взгляд через зеркало заднего вида.

Даниэль кивал, иногда что-то отвечал вежливыми короткими фразами и смотрел на дорогу. А я сидела сзади и смотрела в окно на огни Садового кольца, на жёлтые листья, которые ветер гнал по тротуарам. И почему-то думала о том, что его руки на руле лежат так же спокойно и уверенно, как на ринге.

Один раз, всего один, я подняла глаза и встретилась с ним взглядом в зеркале заднего вида. Он смотрел на меня. Не на дорогу, не на Мэри, которая как раз рассказывала про своего бывшего «ну такого дурака, представляешь». На меня.

Он не отвёл взгляд, и я тоже. Секунда, две, три. Раз-два-три. Вальс.

— Даня, осторожно, светофор! — взвизгнула Мэри.

Даниэль спокойно затормозил. До светофора было ещё метров двадцать.

— Я вижу, — сказал он, и мне показалось, что он едва сдерживает улыбку.

Он высадил нас у моего дома в двадцать один пятьдесят две. Мэри вышла первой и картинно поёжилась от холода, явно рассчитывая, что ей предложат куртку. Не предложили. Она нахмурилась, но тут же снова расцвела:

— Даниэль, дай свой номер! Ну, на всякий случай. Вдруг на меня нападут, и мне понадобится защитник!

Он продиктовал. Мэри записала его как «Даня», я видела через её плечо. Потом она помахала ему и, цокая каблуками, пошла к своему подъезду в соседнем доме, оборачиваясь через каждые три шага.

Я задержалась на секунду, просто чтобы сказать спасибо. Только спасибо, честное слово.

Даниэль опустил стекло.

— Алиса.

— М?

— Ты так и не сказала, где танцуешь.

— Это секрет.

— Почему?

Я посмотрела на окна нашей квартиры на седьмом этаже. На кухне горел свет. За шторой угадывался знакомый силуэт с чашкой чая. Нет, не чая. Скорее с часами.

— Потому что мой «преподаватель английского» не одобряет танцы. Совсем.

Даниэль проследил за моим взглядом, потом снова посмотрел на меня. Серьёзно, без улыбки.

— Знаешь, в боксе есть правило, — сказал он. — Если тебя загнали в угол, нужно не прятаться, а выходить в центр ринга.

— А если в центре ринга стоит полковник в отставке?

Он рассмеялся. Этот смех ещё долго звучал у меня в голове.

—Лдно, я понял. Строгий папа. Давай, беги к нему. Спокойной ночи, Алиса.

— Спокойной ночи, Даниэль. И... будь осторожен.

Машина мягко тронулась с места. Я стояла и смотрела, как красные огоньки фар растворяются в осенней темноте.

В квартиру я вошла в двадцать один пятьдесят восемь. Папа стоял в прихожей, скрестив руки. Посмотрел на часы, потом на меня, потом снова на часы.

— Две минуты, — сказал он.

— До десяти, — уточнила я. — У меня ещё две минуты, пап.

Он хмыкнул. Это значило «засчитано, но я слежу». Потом прищурился:

— Как английский?

— Отлично. Очень… интенсивно.

— Хм. От тебя как-то странно пахнет.

Я на секунду застыла. Мама за его спиной выглянула из кухни с тем самым выражением лица, с каким проверяет контрольные.

— В аудитории ремонт, — выпалила я. — Занимались в спортзале при институте. Временно. Ну ты знаешь, как там бывает.

Папа смотрел на меня очень долго. Где-то вдали лаяла собака. Тикали часы. Кажется, у меня вспотели даже ресницы.

— Хм, — снова сказал папа и ушёл в комнату.

Я выдохнула и закрылась у себя. Забралась на кровать прямо в одежде, обняла подушку и уставилась в потолок.

Что это вообще было?

Я же разумный человек. Я учусь на финансах и кредите. Я составила план, у меня есть банка «Свобода» и четыре месяца с семнадцатью днями до новой жизни. В этом плане не было пункта «влюбиться в боксёра с глазами, как горький шоколад». Это вообще нерационально. Это не перспективно.

Телефон завибрировал. Сообщение с незнакомого номера:

«Ты так и не сказала, какой танец танцуешь. Я жду ответа. Даниэль».

Я села на кровати. Сердце бухнуло где-то в районе горла. Откуда у него мой номер? Я ведь его не давала…

Следом пришло второе:

«Тёма дал. А ему Мэри. Не ругай его, я его победил на спарринге в прошлом месяце, он мне должен».

Я улыбнулась так широко, что заболели щёки. Пальцы сами потянулись к экрану. Я напечатала: «Контемп». Стёрла. Напечатала: «А ты угадай». Стёрла. Напечатала: «Приходи и посмотри»…

И тут телефон снова завибрировал. Мэри.

«Алиииис!!! Ты спишь???»

«Он такой краш, я не могу!!! »

«Я поняла, что Тёма — это вообще не моё. Он милый, но не то. А Даниэль — это ТО. Это судьба, я чувствую!!!»

«Ты же мне поможешь? Ты же лучшая подруга!!! »

«Ну пожааааалуйста»

Я смотрела на экран. На одной половине висело недописанное «Приходи и посмотри», на другой — сердечки Мэри. Где-то в шкафу, за зимними свитерами, тихо стояла банка с надписью «Свобода».

А мне вдруг вспомнился первый класс, линейка и бантик, который я когда-то отдала просто так, не раздумывая.

Я медленно положила телефон на подушку экраном вниз.

Кажется, этот бантик я отдавать не хочу.

Глава 2. Ключи от чужой двери

Потом Алиса долго убеждала себя, что ссора началась с мелочи. Но в глубине души она знала, что мелочей в их доме не бывало. Каждая служила кирпичиком в высокой и аккуратной стене, которую родители двадцать один год строили вокруг неё. Строили с любовью, конечно. Тюремщики тоже иногда любят свою работу.

В тот вечер мелочью стала фотография.

Мама стояла посреди кухни с телефоном в вытянутой руке, будто держала дохлую мышь. На экране светился снимок из соцсетей Мэри: прокуренный зал, разноцветные огни и Алиса. Она смеялась, запрокинув голову, а рядом стоял высокий темноволосый парень с разбитой бровью и улыбкой, от которой у любой нормальной матери начинает дёргаться глаз.

— Это кто? — спросила Ирина Сергеевна тем самым тихим голосом, после которого в доме обычно бьётся посуда.