Одержимые

— Знакомый, — ответила Алиса. Она очень надеялась, что голос звучит беззаботно, но он прозвучал как у человека, застигнутого над чужим сейфом.

— Знакомый, — повторила мама и посмотрела на отца.

Виктор Андреевич медленно отложил планшет. Он всё делал медленно: так ведут себя люди, привыкшие, что подчинённые ждут.

— Алиса, ты говорила, что в субботу будешь у Мэри готовиться к экзамену.

— Я и была у Мэри.

— А потом?

— А потом мы немного вышли.

— Немного, — мама развернула экран к отцу. — Посмотри, Витя, как немного. У него бровь рассечена. Он что, бандит?

— Он боксёр, — вырвалось у Алисы. Она тут же поняла, что лучше бы сказала «бандит». Бандит хотя бы мог оказаться бизнесменом.

Повисла тишина. Холодильник гудел так виновато, словно тоже был замешан.

Дальше всё покатилось с горы, как санки без тормозов. Отец сказал, что стажировку в его компании он выбивал для неё полгода и не позволит всё испортить из-за «танцулек и мордобоя». Мама сказала, что Мэри дурно на неё влияет и это было видно ещё с первого курса, «с этой её помадой». Алиса сказала, что помада тут вообще ни при чём. А потом сказала то, что зрело в ней годами, как гроза над дачным посёлком:

— Я не хочу вашу стажировку. И экономику вашу не хочу. Я хочу танцевать!

— Танцевать ты будешь на своей свадьбе, — отрезал отец. — С приличным человеком.

— А если я выберу неприличного?

Мама ахнула. Отец встал.

— Пока ты живёшь в моём доме, ты будешь жить по моим правилам, - прогремел его голос.

Он сказал это так, будто вбил последний гвоздь. И тогда Алиса совершенно спокойно, отчего страшнее стало даже ей самой, ответила:

— Значит, я не буду жить в твоём доме.

Собиралась она за двенадцать минут. Потом она с некоторой гордостью вспоминала этот рекорд и с недоумением разглядывала содержимое сумки. Туда попали: две пары джинсов, три футболки, балетки, кроссовки для зала, зарядка, зубная щётка, один носок без пары и плюшевый бегемот Феликс, с которым она не расставалась с шести лет. Тёплой кофты не оказалось. Нижнего белья нашлось ровно на два дня. Зато был бегемот.

Мама стояла в дверях комнаты и плакала беззвучно, как умеют только очень гордые женщины.

— Алиса, не делай глупостей.

— Я двадцать один год не делала глупостей, мам. Надо же когда-то начинать.

Отец из кабинета не вышел. Только когда за ней уже закрывалась входная дверь, из глубины квартиры донеслось:

— Через три дня вернёшься!

В лифте Алису затрясло. Сначала руки, потом колени, потом всё остальное. Она прижала к груди сумку с торчащим из неё бегемотом и набрала номер.

— Мэри… Можно я у тебя поживу? Немножко.

На том конце помолчали ровно секунду.

— Ты ещё спрашиваешь? Бери такси, я ставлю чайник. Нет, открываю вино. Нет. Ставлю чайник и открываю вино. Езжай, солнце.

Мэри жила на Чистых прудах, в старом доме с высокими потолками и лепниной. Квартиру ей подарил отец, когда понял, что дочь легче поселить отдельно, чем перевоспитать. Квартира была похожа на хозяйку: красивая, шумная и в лёгком беспорядке, который сама Мэри называла «творческим».

В прихожей Алису встретили семь пар туфель на шпильках, велосипед, на котором никто никогда не ездил, и огромный кактус в горшке с надписью «Не трогай меня, я в депрессии».

— Он правда в депрессии, — серьёзно сказала Мэри, обнимая подругу так крепко, что бегемот Феликс жалобно пискнул. — Я его неделю не поливала. Или месяц. Неважно. Проходи. У нас тут Тёма.

— Кто?

— Тёма. Шкаф собирает. Не обращай внимания, он тихий.

На кухне действительно обнаружился Тёма. Он сидел на полу среди досок, шурупов и инструкции на четырнадцати языках и сосредоточенно прикручивал дверцу. Высокий, светловолосый, с серыми спокойными глазами и длинными пальцами музыканта, Тёма был красив той неяркой красотой, которую замечаешь не сразу. Зато потом удивляешься, как мог её не заметить.

— Привет, — сказал он Алисе и улыбнулся. Улыбка была тёплая, как свет в окне чужой квартиры. — Чай будешь? Я как раз заварил.

— Тём, сделай нам ещё бутерброды, — крикнула из комнаты Мэри. — И шкаф доделай, только не шуми. И открой окно, у меня кактус задыхается.

— Хорошо, — ответил Тёма, ни капли не обидевшись. Он встал, открыл окно, нарезал хлеб, сыр и помидоры, разложил всё на тарелке красиво, с веточкой укропа сверху, и снова сел к шкафу.

Алиса смотрела на него и чувствовала, как что-то сжимается в груди. Она узнала этот взгляд. Каждый раз, когда Мэри проходила мимо, Тёма поднимал глаза, и в них появлялось такое, что хотелось отвернуться, чтобы не подглядывать. Так смотрят на поезд, который уже тронулся, а ты остался на перроне с цветами.

Позже, когда они с Мэри сидели на подоконнике с бокалами, а Алиса в третий раз пересказывала ссору и в третий раз плакала (уже меньше, от вина и злости), она не выдержала:

— Мэри, он же в тебя влюблён.

— Кто? Тёмка? — Мэри махнула рукой так небрежно, что чуть не пролила вино на кактус. — Конечно влюблён.

— И тебе что, совсем…

— Алис, он милый. Он как плед. Тёплый, мягкий, всегда под рукой. Но кто в здравом уме влюбляется в плед?

— Плед, между прочим, собирает тебе шкаф. В одиннадцать вечера.

— Ну и что? В меня все влюблены, — Мэри тряхнула кудрями и рассмеялась. — Это не повод выходить замуж за каждого, кто умеет держать отвёртку.

Из кухни донеслось негромкое «готово». Тёма заглянул в комнату уже в куртке:

— Шкаф собрал. Полку в ванной завтра прикручу, если хочешь.

— Ага, спасибо, Тём, пока! — Мэри даже не обернулась.

Он постоял секунду. Посмотрел на её затылок. Перевёл взгляд на Алису, и та вдруг поняла, что он прекрасно слышал про плед. Тёма едва заметно ей кивнул, словно говоря: «Всё нормально», — и тихо закрыл за собой дверь.

***

На лестнице пахло старым деревом и чьими-то пирогами. Тёма спустился вниз, вышле из подъезда и сел на лавку. Отсюда был виден двор и жёлтое окно квартиры Мэри. В окне мелькнула ее макушка, затем лицо, смеющееся лицо. Она смеется. Просто смех, в котором его не было. И никогда не будет. В груди разгорелась обида, Тема поморщился, стиснул зубы. Ничего, он все выдержит.

Он достал телефон. Открыл переписку, подписанную коротко: «Дэн».

С Даниэлем они дружили со школы. Жили в одном дворе, Тёма делал за него алгебру, а Даниэль отгонял от него старшеклассников, которые считали, что очкарикам со скрипичным футляром положено отдавать мелочь. Потом очки сменились линзами, скрипка гитарой, а дружба осталась. Тихая, как сам Тёма, и надёжная, как удар Даниэля. Потом Тема вслед за другом пошел на бокс и у него стало получаться. Он даже сам этому удивился. Но музыку он не забросил. Музыка была для него всем.

Неделю назад, после того вечера в клубе, Даниэль позвонил ему в два часа ночи и сказал очень странным голосом:

— Тём. Та девчонка, подруга твоей Мэри. Алиса. Узнай про неё что-нибудь, а? Только аккуратно.

— Она не моя, — машинально поправил тогда Тёма. Он имел в виду Мэри. Даниэль понял и промолчал. Он вообще умел вовремя промолчать, что для боксёра редкость.

Теперь Тёма набирал сообщение, стирал, набирал снова:

«Она у Мэри. С родителями разругалась вдрызг, приехала с сумкой и бегемотом. Не спрашивай про бегемота. Глаза заплаканные. Если ты серьёзно, сейчас самое время. Только про меня ни слова».

Ответ пришёл через минуту:

«Спасибо, брат. С меня причитается».

И через секунду ещё одно:

«Ты сам-то как?»

Тёма посмотрел на жёлтое окно. Мэри как раз подошла к стеклу, задёрнула штору, и окно стало просто светлым пятном.

«Нормально».

Он убрал телефон, поднял воротник и пошел в сентябрьскую ночь. Москва шумела вокруг, огромная и равнодушная, а он шёл через двор и думал, что полку в ванной надо прикрутить повыше, потому что Мэри вечно ударяется о неё головой.

Даниэль прочитал сообщение в раздевалке, сидя на лавке с наполовину размотанным бинтом на правой руке. Из зала доносились глухие удары: Палыч гонял молодых.

— Ты чего лыбишься, как кот на сметану? — спросил тренер, заглянув в дверь. — Выиграл в лотерею?

— Почти, Палыч.

— Ну смотри. Лотерея вещь коварная, — проворчал тот и ушёл.

Даниэль открыл диалог с Алисой. С соперником на ринге было проще: там ясно, куда бить и когда уходить в защиту. А тут перед ним лежал пустой экран, мигал курсор, и непонятно было, с какой стороны заходить.

На седьмой попытке в раздевалку зашёл Серёга из тяжёлого веса, посмотрел через плечо, хмыкнул и сказал:

— Брат, ты пишешь девушке или завещание? Просто позови её. Девушки любят, когда прямо.

Даниэль вздохнул и написал:

«Привет. Это тот, с бровью. Пойдём завтра гулять? Обещаю никого не бить, кроме груши. И то не при тебе».

Он нажал «отправить» и тут же захотел швырнуть телефон в стену. Тот с бровью? Серьёзно?

Ответ пришёл через четыре минуты. Всё это время Даниэль успел дважды пройтись по раздевалке, один раз выпить воды и один раз пообещать себе больше никогда не влюбляться.

«Привет, Тот-с-бровью. Как она, кстати? Зажила?»

«Почти. Покажу завтра, если согласишься».

«Это шантаж?»

«Это стратегия».

Пауза. Три точки появились, исчезли, снова появились.

«Хорошо. В семь. Я сейчас у подруги, адрес скину».

Даниэль медленно выдохнул и откинулся на холодную стену раздевалки. Сердце билось так, будто он отстоял двенадцать раундов. Только счастливо.

— Платье! — заявила Мэри на следующий день, распахивая шкаф. Тот самый, свежесобранный, который ещё пах опилками и заботой Тёмы.

— Джинсы, — сказала Алиса.

— Платье!

— Мэри, мы гулять идём, а не на приём к английской королеве.

— Королевы больше нет, а платья остались. Вот, зелёное. Под твои глаза. Он умрёт.

— Я не хочу, чтобы он умер. Хочу, чтобы погуляли.

Сошлись на компромиссе: джинсы, зелёная шёлковая блузка Мэри и кеды, потому что на каблуках Алиса отказалась идти категорически («я танцую двенадцать часов в неделю, мои ноги заслужили пенсию»). Мэри накрасила ей ресницы, побрызгала духами, которые стоили как месячная стипендия, и придирчиво оглядела.

— Идеально. Если он не влюбится, значит, он слепой, глухой и, возможно, вообще робот.

— А если я не хочу, чтобы он влюблялся?

Мэри посмотрела на неё долгим взглядом, каким смотрят на очень наивных котят.

— Алиса. Ты уже сорок минут выбираешь серёжки к блузке, которую в темноте никто не разглядит. Не рассказывай мне, чего ты не хочешь.

Ровно в семь у подъезда остановилась машина. Точнее, не столько машина, сколько ветеран. Серебристая «Мазда» две тысячи седьмого года, с царапиной на крыле и наклейкой «Не бибикай, я и так нервничаю» на заднем стекле.

— Это Бабушка, — серьёзно представил её Даниэль, открывая перед Алисой дверцу. — Она старая, но гордая. Не говори при ней ничего плохого.

— Здравствуйте, Бабушка, — так же серьёзно сказала Алиса и погладила приборную панель.

Даниэль посмотрел на неё и улыбнулся так, что у неё на секунду пропал воздух.

Бровь, кстати, почти зажила. Остался тонкий розовый шрам, который делал его похожим на героя старого фильма про благородных разбойников.

Он привёз её не в ресторан и не в кино. Он привёз её на крышу.

Это была старая шестиэтажка где-то в Замоскворечье. Дверь на чердак открылась ключом, который Даниэль, по его словам, «одолжил у одного хорошего дворника за две пачки сигарет и обещание не прыгать». Наверху было ветрено, пахло нагретым за день железом и осенью. Вокруг, сколько хватало глаз, лежала Москва: золотые купола, красные огоньки на башнях Сити, мерцающая лента реки и миллион окон. За каждым из них кто-то ссорился, мирился, ужинал или плакал.

Даниэль расстелил на тёплой кровле толстый плед, достал из рюкзака термос, два пластиковых стаканчика и бумажный пакет.

— Чай с чабрецом. Мама собирает. И пирожки с капустой. Тоже мама.

— Ты сказал маме, что идёшь на свидание?

— Я сказал, что иду гулять с другом. Она посмотрела на меня, молча положила в пакет шесть пирожков вместо двух и сказала: «Другу привет. Пусть кушает, а то они сейчас все худые».

Алиса рассмеялась, громко и свободно, впервые за два дня. Смех улетел куда-то в небо, к редким звёздам.

Они пили чай и ели пирожки, которые оказались такими вкусными, что Алиса съела три и не почувствовала ни капли вины. И разговаривали. Сначала осторожно, будто пробовали лёд ногой, а потом всё смелее.

Она рассказала про родителей. Про стену из кирпичиков и про стажировку, которую не хотела. Про то, как в восемь лет впервые увидела балет «Жизель» и плакала весь второй акт, а мама сказала: «Это красиво, но это не профессия». Про то, что танец для неё как воздух. Если долго не дышать, начинаешь умирать, только медленно и незаметно для окружающих.

Даниэль слушал так, как, наверное, никто никогда её не слушал. Не перебивал, не давал советов, просто смотрел своими тёмными глазами и иногда кивал.

А потом рассказал о себе. Отца он не помнил: тот ушёл, когда сыну было три. Мама работала медсестрой в две смены, а он рос во дворе, где выживал тот, кто бьёт первым. В двенадцать лет его, злого и вечно в синяках, за шиворот притащил в зал Палыч и сказал: «Хочешь драться? Дерись. Но по правилам».

— Бокс меня спас, — просто сказал Даниэль. — Если бы не он, я бы сейчас сидел. Или лежал. Тут уж как повезёт.

— А сейчас?

— Сейчас учусь на физкультурном, тренирую малышню по выходным и коплю. — Он смущённо хмыкнул. — Хочу когда-нибудь открыть свой зал. Для таких пацанов, каким я был. Пока накопил, правда, примерно на одну грушу и половину скакалки.

— Это хорошее начало, — серьёзно сказала Алиса. — Скакалка — основа всего.

Ветер подхватил её волосы, и она поёжилась. Даниэль молча снял куртку и накинул ей на плечи. Куртка была тёплая и пахла им: мылом, осенним воздухом и чем-то неуловимо надёжным.

— Слушай, — вдруг сказал он. — А ты научишь меня танцевать?

— Здесь?

— А где ещё? Тут сцена с видом на всю Москву.

— Но музыки нет.

— Музыка будет, — он достал телефон, и над крышей поплыло что-то старое и медленное, с хрипловатым саксофоном.

Учить его оказалось одновременно мучительно и очень смешно. Даниэль, который на ринге двигался легко, как кошка, в танце превращался в шкаф на колёсиках. Он трижды наступил ей на ногу, один раз чуть не уронил термос с крыши и на каждый счёт «раз-два-три» сосредоточенно шевелил губами.

— Расслабь плечи, — смеялась Алиса. — Ты не на бой идёшь.

— Для меня это хуже боя. На ринге меня хотя бы никто не просит «чувствовать музыку».

— А ты попробуй не думать. Просто слушай.

Он попробовал. Закрыл глаза. И вдруг, на каком-то такте, что-то щёлкнуло: его рука легла ей на талию уверенно и бережно, шаг совпал с её шагом, и они поплыли медленным кругом по старой московской крыше, под небом, под саксофон, под стук собственных сердец.

Музыка кончилась. Они остановились, но не отпустили друг друга.

— Ну вот, — шёпотом сказала Алиса. — А говорил, шкаф.

— Я и есть шкаф, — так же тихо ответил он. — Просто рядом с тобой я шкаф, который умеет танцевать.

Он не поцеловал её тогда. Хотя оба этого ждали, и это было так очевидно, что даже голуби на соседнем карнизе замерли. Даниэль только убрал прядь волос с её лица и сказал:

— Поехали. Тебе холодно, а Бабушка не любит ночевать одна.

У подъезда Мэри он заглушил мотор. Несколько секунд они сидели молча. На лобовом стекле рисовал узоры свет фонаря, проходящий сквозь листву.

— Спасибо, — сказала Алиса. — Это был лучший вечер за… кажется, вообще за всё время.

— Даже лучше, чем «Жизель»?

— «Жизель» хотя бы не наступала мне на ноги.

Он засмеялся. А потом перестал смеяться, наклонился и поцеловал её. Медленно, осторожно, будто спрашивал разрешения. Она ответила раньше, чем успела подумать. Ей показалось, что старая «Мазда» тихонько вздохнула и сделала вид, что ничего не видит.

Где-то на третьем этаже дрогнула штора: Мэри, конечно, подглядывала. Утром она будет изображать абсолютное неведение и выдержит примерно четыре секунды.

— Напиши, как доедешь, — сказала Алиса, выходя из машины.

— Обязательно.

Он так и не написал. Только узнала она об этом гораздо позже.

Ехал он счастливым. До неприличия, до глупой улыбки, до того, что громко подпевал радио, хотя слов не знал. Начался дождь, мелкий и осенний, и дворники Бабушки скрипели в такт песне.

На пустой улице у Павелецкой зелёный уже мигал. Даниэль чуть прибавил газу, чтобы успеть. И тут из-за припаркованного фургона прямо под колёса выскочил курьер на электросамокате, в жёлтой куртке, с огромным коробом за спиной.

***

Всё случилось за секунду. Рефлекс боксёра сработал быстрее мысли: руль резко вправо, тормоз в пол, визг шин по мокрому асфальту. Курьер вильнул, чудом проскочил и исчез в темноте, даже не оглянувшись. А Бабушка, беспомощно скользя юзом, с тяжёлым, страшным, металлическим хрустом въехала в бок чёрного «Гелендвагена», стоявшего у обочины.

Тишина наступила мгновенно. Только дождь стучал по крыше, и где-то далеко лаяла собака.

Даниэль сидел, вцепившись в руль. Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах. Живой. Цел. Курьер тоже, кажется, цел. Это главное. Остальное железо.

Потом он посмотрел в лобовое стекло и понял, что остальное тоже очень важно.

«Гелендваген» был не просто чёрным. Он был тем идеально глянцевым чёрным, который бывает только у очень дорогих машин и очень дорогих гробов. Теперь его правый бок украшала глубокая вмятина, а рядом лежали осколки фары, блестевшие в свете фонаря, как рассыпанные бриллианты.

Двери «Гелендвагена» открылись. Все четыре.

Вышли трое. Крупные, коротко стриженные, в одинаковых чёрных куртках. Двигались неторопливо, как люди, которым некуда спешить, потому что спешат обычно от них. Последним вышел четвёртый. Невысокий, лет тридцати пяти, в дорогом сером пальто, с аккуратной бородкой и очень спокойными светлыми глазами. Он раскрыл над собой зонт, медленно обошёл машину и долго смотрел на вмятину. Так смотрят на испорченную картину в музее.

Даниэль вышел из Бабушки. Капли дождя сразу потекли за воротник.

— Простите, — сказал он. — Курьер выскочил, я ушёл от удара… Давайте вызовем ГАИ, оформим, у меня ОСАГО…

— ГАИ, — задумчиво повторил человек в пальто, будто пробовал на вкус незнакомое слово. — Нет. Гаишников мы не любим. И они нас, честно говоря, тоже.

Один из троих коротко хохотнул.

— Меня зовут Марат, — продолжил человек в пальто всё так же вежливо. — А ты, если не ошибаюсь, Даниэль. Из клуба Палыча. Я был на твоём бою в марте. Хороший левый боковой. Я тогда на тебя поставил и выиграл.

Даниэль почувствовал, как по спине, вместе с дождём, стекает холод.

— Так вот, Даниэль, — Марат кивнул на вмятину. — Это кузов, дверь, фара, крыло и, судя по звуку, подвеска. Плюс покраска, а покраска у этой машины особенная. Я человек не жадный и посчитаю тебе по-дружески. Четыре миллиона.

— Сколько?..

— Четыре миллиона рублей, — терпеливо повторил Марат. — Две недели. Это очень щедрый срок, поверь.

— У меня нет таких денег, — сказал Даниэль. Голос прозвучал хрипло и чуждо. — Даже близко нет.

— Ну, — Марат пожал плечами, — это пока. Люди удивительно быстро находят деньги, когда очень нужно. Ты парень сильный, способный. Что-нибудь придумаешь.

Он кивнул одному из своих. Тот подошёл, без спроса вынул из кармана куртки Даниэля права и сфотографировал на телефон. Потом сфотографировал номер Бабушки. Потом самого Даниэля, прямо в лицо, со вспышкой.

— Если вдруг решишь, что лучше уехать в деревню к бабушке, — Марат улыбнулся, глядя на «Мазду», — к другой бабушке, не к этой… то не надо. Мы знаем, где ты тренируешься. Где учишься. Где живёт твоя мама. Она ведь в шестьдесят седьмой больнице работает, да? В ночную смену?

Даниэль шагнул вперёд, не думая, и руки сами сжались в кулаки. Трое в чёрных куртках тоже шагнули, синхронно, как в плохом балете. У одного под расстёгнутой курткой тускло блеснуло что-то, что точно не было зажигалкой.

— Не надо, — мягко сказал Марат. — Ты хороший боксёр. Но нас четверо, и мы не боксируем по правилам. Палыч тебя этому не учил.

Он сел в искалеченный «Гелендваген». Двери захлопнулись. Машина медленно, словно с оскорблённым достоинством, тронулась и растворилась в дождливой темноте.

Даниэль остался стоять на пустой улице под фонарём. С разбитым бампером Бабушки, с мокрыми волосами, с поцелуем на губах, который всё ещё казался тёплым, и с долгом в четыре миллиона.

Он достал телефон. В банковском приложении светилось: 47 312 рублей. Это и был его будущий спортзал, все накопления за полтора года.

Отсутствовало, если быть точным, ещё три миллиона девятьсот пятьдесят две тысячи шестьсот восемьдесят восемь рублей.

Домой он добрался к трём. Бабушка ехала тяжело, с хрипом, как настоящая пожилая дама после тяжёлого дня. Мама была на смене. Даниэль сел на кухне, не включая свет, и долго смотрел в окно.

В 3:17 телефон завибрировал. Сообщение от Алисы:

«Ты доехал? Я волнуюсь. P.S. Мэри продержалась ровно четыре секунды. Спасибо за вечер. Кажется, я давно не была такой счастливой».

Он улыбнулся, впервые за последние часы. Начал печатать ответ.

Телефон завибрировал снова. Неизвестный номер. Без текста, только фотография.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.