Мягкая сила

Глава 1. Тихий великан

Утро в пансионате «Сосновая роща» начиналось не с крика петухов и не с звона будильников, а с протяжного, надсадного кашля, доносившегося из комнаты номер двенадцать. Этот звук, сухой и скрежещущий, будто кто-то волочил мешок с сухими костями по бетонному полу, был здесь привычной частью пейзажа, как скрип несмазанных петель или запах хлорки, смешанный с приторным ароматом овсяной каши.

Санитар по имени Семён, огромный мужчина сорока двух лет, ростом под два метра и весом в сто двадцать килограммов, стоял в коридоре и терпеливо ждал, пока приступ у старика по фамилии Грибков пройдёт. Семён был одет в просторный белый халат, который на его широких плечах казался тесной рубашонкой, и синие медицинские штаны, не скрывавшие бугрящихся мышц. Его лицо, крупное, с тяжелой челюстью и перебитым носом, хранило выражение спокойного, почти буддийского смирения. Только глаза — маленькие, глубоко посаженные, цвета мокрого асфальта — выдавали в нём человека, знавшего, что такое боль, и научившегося с ней жить.

— Доброе утро, Пётр Ильич, — мягко, басом, от которого дрожали стёкла в дверных проёмах, произнёс Семён, когда кашель стих. — Пойдёмте умываться. Сегодня, кажется, будет солнце.

Из комнаты донёсся старческий, дребезжащий голос:

— Семёнушка, голубчик, а я, кажется, умираю.

— Не торопитесь, Пётр Ильич, — улыбнулся санитар, входя в палату. — Смерть — дама серьёзная, она сама за нами придёт, когда посчитает нужным. А пока давайте-ка умоемся и позавтракаем.

Палата номер двенадцать была маленькой, но чистой. Светло-зелёные стены, выцветшие от времени, две железные кровати с никелированными спинками, тумбочка с графином и горой лекарств. На стене висел выцветший коврик с оленями, а рядом — фотография молодого человека в военной форме с погонами. Пётр Ильич Грибков, восьмидесяти семи лет, ветеран труда, бывший слесарь-инструментальщик высшего разряда, лежал на кровати, укрытый до подбородка байковым одеялом. Его лицо, испещрённое морщинами, напоминало печёное яблоко, а руки, лежавшие поверх одеяла, были покрыты тёмными пятнами и узловатыми венами, но всё ещё сохраняли следы былой силы.

Семён подошёл к кровати, легко, словно пушинку, приподнял старика и усадил его, подложив под спину подушку. Движения его были плавными, выверенными, без малейшей резкости. В прошлой жизни, до «Сосновой рощи», до того, как мир рухнул, Семён по прозвищу Медведь был бойцом смешанных единоборств, выступал в тяжёлом весе, нокаутировал соперников одним ударом и считался одним из самых перспективных тяжеловесов страны. Но это было давно. Сейчас его главным оружием были терпение, аккуратность и безграничное, почти нечеловеческое добродушие.

— Ну вот, — сказал Семён, поднося к лицу старика тазик с тёплой водой. — Сейчас мы с вами умоемся. Помните, как в молодости? Утром — холодная вода, чтобы взбодриться, а вечером — горячая, чтобы смыть усталость.

— В молодости, — прошамкал Пётр Ильич беззубым ртом, — я на заводе по двенадцать часов стоял. У станка. Ты знаешь, какой это был станок? Немецкий, трофейный. Точность — до микрона. Я на нём такие детали вытачивал, что сам главный конструктор приезжал смотреть.

— Знаю, Пётр Ильич, — кивнул Семён, осторожно протирая влажной тряпкой морщинистое лицо старика. — Вы мне уже рассказывали. И про станок, и про конструктора, и про то, как вы в шестьдесят восьмом году на выставке в Москве золотую медаль получили.

— Получил, — подтвердил старик, и в его выцветших глазах мелькнула искра гордости. — Есть у меня медаль. В тумбочке лежит. Ты её не трогай, Семён, она в коробочке, в бархате.

— Не трону, — пообещал санитар. — А сейчас давайте руки помоем.

Он взял правую руку старика, бережно, как хрустальную вазу, опустил её в тёплую воду и начал медленно, круговыми движениями растирать пальцы, каждый сустав, каждую складку. Пётр Ильич зажмурился от удовольствия и тихо застонал.

— Хорошо-то как, — прошептал он. — Ты, Семён, руки золотые. Тебе бы врачом быть, а не санитаром.

— Я и есть врач, — усмехнулся Семён. — Только без диплома. Доктор по части спокойствия и хорошего настроения.

— А что же ты в больнице не работаешь? — не унимался старик. — Вон какой здоровый. Тебе бы вон в реанимации, тяжести поднимать.

Семён на мгновение замер. В его памяти, как вспышка, промелькнула сцена: ринг, залитый светом, рёв толпы, и лицо соперника, молодого, наглого, с татуировкой дракона на груди. А потом — глухой удар, и этот парень падает, падает, падает, и уже не встаёт. И тишина. Такая тишина, что закладывает уши.

— Не люблю больницы, — коротко ответил Семён и продолжил вытирать руки старика.

Он не любил вспоминать. Ни ринг, ни тот вечер, ни последовавшие за ним месяцы, когда он не мог спать, не мог есть, не мог смотреть на себя в зеркало. Тогда, после того боя, он ушёл из спорта. Не потому, что ему запретили, а потому, что понял: он больше не может бить людей. Даже на ринге, даже по правилам. Каждый удар, который он наносил, отзывался в его собственной голове болью, и каждый нокдаун, который он отправлял соперника, ложился на его совесть тяжёлым камнем. Он продал квартиру в Москве, развёлся с женой, которая не выдержала его молчания, и уехал в этот тихий городок, где нашёл работу в доме престарелых. Здесь он мог быть полезен. Здесь он мог помогать, а не калечить.

— Ну вот, — сказал Семён, вытирая руки старика полотенцем. — Теперь чисто. Давайте одеваться.

Он помог Петру Ильичу надеть рубашку, жилет, натянул на его ноги тёплые носки и мягкие тапочки. Каждое движение было отработано до автоматизма, но при этом сохраняло какую-то трогательную нежность, будто Семён имел дело не со старым, больным человеком, а с ребёнком, которого нужно защитить от всего мира.

— Семён, — позвал старик, когда санитар уже направился к двери. — А правда, что наш пансионат закрывают?

Семён остановился. Вопрос был неожиданным, но не новым. В последние недели по коридорам «Сосновой рощи» ползли слухи. Говорили, что здание старое, что земля здесь дорогая, что какой-то застройщик хочет снести пансионат и построить на его месте элитный жилой комплекс. Говорили также, что к старикам уже приходили какие-то люди, разговаривали с директрисой, Марьей Степановной, и что она после этих разговоров ходила сама не своя, бледная и заплаканная.

— Не знаю, Пётр Ильич, — честно ответил Семён. — Но вы не волнуйтесь. Я вас в обиду не дам. Никому не позволю.

— Ты хороший человек, Семён, — тихо сказал старик. — Только знаешь, что я тебе скажу? Не бывает так, чтобы хорошим людям не мешали. За доброту всегда платить приходится.

Семён ничего не ответил. Он вышел в коридор и закрыл за собой дверь. В коридоре пахло лекарствами, вареной картошкой и старческим телом. Где-то в глубине здания, на кухне, гремела посудой повариха тётя Зина, а из радиоприёмника, стоявшего на посту медсестры, доносилась тихая музыка — вальс из старого фильма.

Семён прошёл по коридору, заглядывая в палаты. В комнате номер восемь спала баба Нюра, бывшая учительница русского языка, маленькая, сухонькая старушка, которая помнила наизусть всего Пушкина и любила читать вслух по вечерам. В комнате номер девять сидел на кровати Иван Петрович Кожемякин, бывший капитан дальнего плавания, огромный, седой, с лицом, обветренным морскими ветрами, и рассказывал сам себе истории о штормах и китах. В комнате номер десять, самой дальней, лежала парализованная Валентина Сергеевна, женщина, которая когда-то была знаменитой пианисткой, а теперь не могла пошевелить даже пальцем. Семён заходил к ней каждые два часа, переворачивал, делал массаж, чтобы не было пролежней, и просто сидел рядом, держа её за руку.

— Валентина Сергеевна, — сказал он, входя в палату. — Как вы сегодня? Спали?

Женщина не могла говорить, но её глаза, тёмные, глубокие, как колодцы, сказали всё за неё. Она смотрела на Семёна с благодарностью и какой-то тихой, безнадёжной тоской.

— Ничего, — сказал Семён, присаживаясь на край кровати. — Сегодня солнце. Я вам обещаю, что сегодня будет хороший день.

Он взял её руку, безжизненную, тонкую, как веточка, и начал медленно разминать пальцы. Валентина Сергеевна закрыла глаза. По её щеке скатилась одинокая слеза.

Семён работал в «Сосновой роще» уже три года. За это время он похоронил шестерых своих подопечных. Он знал, что смерть — это часть его работы, такая же неизбежная, как восход солнца. Но каждый раз, когда кто-то уходил, он чувствовал, что из его души вырывают кусок. Он не показывал этого никому. Он просто продолжал работать. Потому что знал: если он сломается, этим старикам больше некому будет помочь.

В половине девятого Семён помог дойти до столовой Петру Ильичу, бабе Нюре и Ивану Петровичу. Столовая была большим светлым помещением с высокими потолками и длинными столами, накрытыми клеёнкой. За столами сидели старики, кто-то сам, кто-то с помощью санитаров. Пахло овсянкой, компотом и хлебом. Семён усадил своих подопечных, принёс им тарелки с кашей и стаканы с чаем.

— Семён, — позвала его медсестра Люба, молодая женщина с усталым лицом и добрыми глазами. — Тебя Марья Степановна ищет. В кабинет вызывает.

Семён кивнул. Он поставил перед Петром Ильичом тарелку и сказал:

— Ешьте, Пётр Ильич. Я скоро вернусь.

Кабинет директрисы находился на втором этаже, в конце длинного коридора. Семён поднялся по широкой лестнице, прошёл мимо стенда с фотографиями сотрудников и постучал в дверь с табличкой «Директор».

— Войдите, — раздался усталый женский голос.

Марья Степановна, женщина лет пятидесяти, с седыми волосами, убранными в пучок, и в очках на цепочке, сидела за столом, заваленным бумагами. Она выглядела измученной. Под глазами — тёмные круги, плечи опущены, пальцы нервно теребят край скатерти.

— Садись, Семён, — сказала она, указывая на стул.

Семён сел. Стул под его весом жалобно скрипнул.

— Что случилось, Марья Степановна?

Директриса сняла очки и протёрла глаза. Потом посмотрела на Семёна долгим, тяжёлым взглядом.

— Семён, — начала она, и голос её дрогнул. — Ты знаешь, что происходит.

— Догадываюсь, — ответил он.

— Сегодня утром мне позвонили, — продолжила Марья Степановна. — Из компании «СтройИнвест». Они... они сделали официальное предложение. Они хотят выкупить здание. Под снос. На этом месте будет жилой комплекс.

Семён молчал. Он смотрел на директрису, и в его глазах не было ни удивления, ни страха. Только холодное, спокойное внимание.

— Я отказалась, — сказала Марья Степановна. — Я сказала, что мы не продаёмся. Что здесь живут люди. Что это их дом. Но они... они не отстанут. Они сказали, что приедут сегодня. Вечером. Поговорить. И что если я не соглашусь, то... то у нас будут проблемы.

— Какие проблемы? — ровно спросил Семён.

— Они не уточнили, — директриса всхлипнула. — Но я знаю таких людей, Семён. Они не остановятся. Они могут... они могут сделать что угодно. Поджечь, например. Или подослать кого-нибудь. Или просто вывезти стариков ночью и снести здание.

Семён медленно сжал кулаки. Его огромные руки, лежавшие на коленях, превратились в два булыжника. Но лицо осталось спокойным.

— Когда они приедут?

— В шесть вечера, — ответила Марья Степановна. — Семён, я не знаю, что делать. Полиция... полиция не поможет. У них всё схвачено. Может, нам стоит... стоит просто согласиться? Найти другое здание? Перевезти людей?

— Нет, — сказал Семён. — Не стоит.

— Но что мы можем сделать? — директриса посмотрела на него с отчаянием. — Ты... ты же понимаешь, что это не просто коллекторы. Это серьёзные люди. У них деньги, связи. Они могут...

— Марья Степановна, — перебил её Семён. — Вы не волнуйтесь. Я разберусь.

— Ты? — директриса посмотрела на него с сомнением. — Семён, я знаю, что ты сильный. Но это не ринг. Это реальная жизнь. Они могут тебя убить.

Семён улыбнулся. Улыбка была странной — спокойной и немного печальной.

— Меня уже пытались убить, Марья Степановна. И не раз. Я всё ещё здесь.

Он встал. Стул с облегчением скрипнул.

— Я пойду. Нужно покормить стариков.

— Семён, — окликнула его директриса. — Что ты собираешься делать?

Он обернулся. В дверях, освещённый тусклым светом коридорной лампы, он казался ещё больше, ещё могущественнее. Его тень упала на пол, как тень медведя.

— Я собираюсь защитить свой дом, — сказал он. — И людей, которые в нём живут.

Он вышел и закрыл за собой дверь. Марья Степановна осталась сидеть за столом, глядя на закрытую дверь. В её глазах был страх. Но где-то в глубине, под страхом, теплилась робкая надежда.

Семён спустился в столовую. Старики уже доедали кашу. Пётр Ильич, увидев его, помахал рукой.

— Семён! Иди сюда! Тут Люба говорит, что на обед будут котлеты!

Семён подошёл и сел рядом. Он смотрел на этих стариков — беспомощных, слабых, но таких родных. На Петра Ильича, который когда-то был грозой завода. На бабу Нюру, которая учила детей русскому языку и литературе. На Ивана Петровича, который ходил по морям и океанам. На Валентину Сергеевну, которая играла на рояле в консерватории. Все они были когда-то молодыми, сильными, полными жизни. А теперь они были здесь, в этом доме, который кто-то хотел отнять.

— Что-то ты задумчивый, Семён, — заметил Иван Петрович. — Случилось что?

— Нет, — ответил Семён. — Всё хорошо. Просто... просто думаю о том, как много вы все сделали в жизни.

— А, — махнул рукой старик. — Что толку вспоминать? Прошлое — оно как вода. Утекла и всё.

— Не скажите, — возразил Семён. — Прошлое — это фундамент. Без него не было бы настоящего.

Он помолчал, а потом добавил, тихо, почти про себя:

— И будущего.

После завтрака Семён помог старикам разойтись по палатам. Он делал всё как обычно: убирал посуду, протирал столы, разносил лекарства. Но в его движениях появилась какая-то новая, сосредоточенная чёткость. Он словно готовился к чему-то. К чему-то, что должно было произойти.

В коридоре он столкнулся с Любой.

— Семён, — сказала она тихо. — Ты слышал? Про коллекторов?

— Слышал.

— Что делать будем?

— Ничего, — ответил он. — Работать как обычно. И не волноваться.

— Как не волноваться? — всплеснула руками Люба. — Они же приедут! Они могут...

— Люба, — Семён положил свою огромную ладонь ей на плечо. — Я обещаю. Никто не пострадает. Ни один человек. Ты мне веришь?

Она посмотрела в его глаза. Спокойные, тёмные, глубокие. И вдруг поняла, что верит. Верит этому огромному человеку с перебитым носом и добрым сердцем. Верит больше, чем кому-либо в своей жизни.

— Верю, — сказала она.

— Тогда иди работай. И ни о чём не думай.

Он убрал руку и пошёл дальше по коридору. Люба смотрела ему вслед. Потом покачала головой и вернулась на пост.

Семён зашёл в кладовую. Это было небольшое помещение, заставленное швабрами, вёдрами, моющими средствами. В углу стояли кислородные баллоны — тяжёлые, стальные, с вентилями. Семён посмотрел на них. В его голове, как вспышка, промелькнули картины прошлого: ринг, соперники, удары, броски, захваты. Всё то, что он так старательно забывал. И всё то, что теперь могло пригодиться.

Он провёл рукой по холодной поверхности баллона. Потом взял швабру, взвесил её в руке. Палка была лёгкой, неудобной. Не то что бейсбольная бита или лом. Но и она могла сгодиться.

— Прости меня, Господи, — прошептал Семён. — Я не хочу этого. Но я не могу иначе.

Он поставил швабру на место и вышел из кладовой. Время шло. До шести вечера оставалось ещё несколько часов. Семён знал, что эти часы нужно использовать с умом.

Он обошёл весь пансионат. Проверил каждую дверь, каждое окно. Заглянул в каждую палату. Он смотрел на стариков и мысленно составлял план. В его голове, как на шахматной доске, выстраивались фигуры: каталки, баллоны, шприцы, бигуди, стулья, столы. Всё то, что могло стать оружием. Всё то, что могло защитить.

В комнате Валентины Сергеевны он задержался дольше обычного. Женщина лежала неподвижно, глядя в потолок. Семён сел рядом и взял её за руку.

— Валентина Сергеевна, — сказал он тихо. — Сегодня вечером к нам приедут плохие люди. Они хотят нас выгнать. Но я не позволю. Слышите? Я не позволю.

Женщина моргнула. Её пальцы слабо сжали его руку.

— Я знаю, что вы меня понимаете, — продолжил Семён. — Вы всегда всё понимаете. Вы же музыкант. А музыканты чувствуют больше, чем другие.

Он помолчал.

— Я хочу вам кое-что сказать. Когда-то я был бойцом. Я умел драться. Очень хорошо умел. Но потом я убил человека. На ринге. По правилам. Но всё равно убил. И я поклялся, что больше никогда не буду драться. Что буду только лечить. Только помогать.

Он посмотрел на её лицо. Глаза Валентины Сергеевны блестели от слёз.

— Но сегодня, — сказал Семён, — я, наверное, нарушу свою клятву. Потому что есть вещи важнее клятв. Есть люди, которых нужно защищать. И если для этого мне придётся снова стать тем, кем я был... что ж. Значит, так надо.

Он осторожно отпустил её руку и встал.

— Отдыхайте, Валентина Сергеевна. Я приду вечером. Обещаю.

Он вышел из палаты. За окном, за занавесками, светило солнце. День клонился к вечеру. До прихода гостей оставалось всё меньше времени.

Семён вернулся в свою подсобку — маленькую комнатку рядом с постом медсестры, где он обычно отдыхал между сменами. Там стоял старый диван, тумбочка и шкаф с его вещами. Семён открыл шкаф и достал из дальнего угла спортивную сумку. В ней лежали старые бинты, перчатки для смешанных единоборств и фотография. На фотографии был он, молодой, счастливый, с чемпионским поясом на плече. Рядом стояла женщина — его бывшая жена. Она улыбалась.

Семён долго смотрел на фотографию. Потом положил её обратно в сумку и застегнул молнию.

— Прости, — прошептал он. — Прости за всё.

Он сел на диван и закрыл глаза. В его памяти, одна за другой, проносились картины прошлого: тренировки, бои, победы, поражения. Он вспоминал удары, которые наносил, и удары, которые получал. Вспоминал боль, ярость, азарт. Вспоминал, как это — быть сильным. Быть опасным. Быть тем, кого боятся.

Это было давно. Но тело помнило. Мышцы помнили. И сейчас, когда над его домом нависла угроза, он снова чувствовал в себе эту силу. Тёмную, тяжёлую, но необходимую.

Он открыл глаза. В комнате было тихо. Только где-то вдалеке, в коридоре, тикали часы. Семён встал. Он принял решение.

В пять часов вечера он собрал всех санитаров и медсестёр в столовой. Их было пятеро: Люба, две санитарки — тётя Зина и тётя Валя, молодой санитар Артём и медбрат Сергей. Семён стоял перед ними, огромный, спокойный, уверенный.

— Слушайте меня внимательно, — сказал он. — Сегодня вечером сюда приедут люди. Они хотят нас выгнать. Они будут угрожать, может быть, даже применять силу. Я не хочу, чтобы кто-то из вас пострадал. Поэтому я прошу вас: когда они приедут, уведите всех стариков в дальнее крыло. В комнаты номер двадцать и двадцать один. Закройте двери. И не выходите, что бы вы ни услышали.

— А ты? — спросила Люба.

— Я останусь здесь, — ответил Семён. — И поговорю с ними.

— Один? — ужаснулся Артём. — Семён, их же будет много!

— Не так много, как кажется, — улыбнулся Семён. — И потом, я не один. Со мной весь пансионат. Все эти коридоры, палаты, каталки, швабры. Всё это — моё оружие.

Он обвёл их взглядом.

— Вы мне верите?

Они молчали. Потом Люба сказала:

— Верим.

— Хорошо, — кивнул Семён. — Тогда идите. И помните: что бы ни случилось, не выходите. Это моя работа.

Они разошлись. Семён остался один в столовой. Он подошёл к окну и посмотрел на улицу. Двор пансионата был пуст. За забором, на дороге, показалась чёрная машина. За ней — вторая. Потом — микроавтобус.

— Ну вот и гости, — тихо сказал Семён.

Он размял пальцы. В его глазах загорелся холодный, спокойный огонь. Тот самый огонь, который когда-то зажигал трибуны. Только теперь он горел не для славы. Он горел для защиты.

Семён вышел из столовой и направился к главному входу. По пути он остановился у поста медсестры, взял со стола металлический лоток для инструментов и взвесил его в руке. Лоток был тяжёлый, из нержавеющей стали. Семён улыбнулся и положил его обратно. Пока не время.

Он подошёл к входной двери и остановился. За дверью, на крыльце, уже слышались шаги. Тяжёлые, уверенные. Шаги людей, которые привыкли, что им всё позволено.

Семён положил руку на дверную ручку. Он чувствовал, как под его ладонью холодный металл. В его голове пронеслась последняя, ясная мысль: «Я не хотел этого. Но я сделаю это. Ради них».

И он открыл дверь.

На крыльце стояли четверо. Трое мужчин в чёрных куртках и один — в дорогом костюме, с гладко выбритым лицом и холодными, рыбьими глазами. За их спинами, у машин, маячили ещё двое.

— Здравствуйте, — сказал Семён. — Чем могу помочь?

Мужчина в костюме улыбнулся. Улыбка была неприятной, как у акулы.

— Мы к директору, — сказал он. — По делу.

— Директор занята, — ответил Семён. — Но я могу передать.

— Передай, что мы пришли за зданием, — мужчина перестал улыбаться. — И что мы не уйдём, пока не получим то, что хотим.

— Боюсь, что здание не продаётся, — сказал Семён. — И вам лучше уйти.

— Ты кто такой? — мужчина в костюме прищурился. — Санитар?

— Санитар, — кивнул Семён. — И я отвечаю за безопасность этого дома.

— За безопасность? — мужчина засмеялся. — Ты, здоровый бугай, отвечаешь за безопасность? Слушай, отойди в сторону, пока мы не сделали тебе больно.

Семён не двинулся с места. Он стоял в дверях, огромный, спокойный, как скала.

— Я не могу этого сделать, — сказал он. — Это мой дом. И дом этих людей. Уходите.

Мужчина в костюме вздохнул. Потом кивнул одному из своих людей. Тот, широкоплечий, с бритым затылком, шагнул вперёд и попытался оттолкнуть Семёна. Его рука, сильная, тренированная, упёрлась в грудь санитара. Но Семён даже не покачнулся. Он просто посмотрел на этого человека, и в его взгляде было что-то такое, отчего тот мгновенно отшатнулся.

— Я предупредил, — сказал Семён. — Уходите. Пока можете.

— Ты пожалеешь, — прошипел мужчина в костюме. — Ты не знаешь, с кем связался.

— Знаю, — ответил Семён. — Я связался с людьми, которых нужно защищать. А вы связались со мной.

Он закрыл дверь. Щёлкнул замок. На крыльце, за дверью, раздались крики и удары. Семён отступил на шаг. Он знал, что дверь долго не выдержит. Но он был готов.

Он повернулся и посмотрел вглубь коридора. Там, в конце, у поста медсестры, стояла каталка. Рядом — кислородный баллон. Дальше — шкаф с бигуди, которые баба Нюра привезла из дома. И где-то там, в процедурной, лежали шприцы.

Семён глубоко вздохнул. В его памяти снова всплыли слова, которые ему когда-то сказал старый тренер: «Медведь, запомни. В бою нет правил. Есть только ты и твой дом. И если ты защищаешь свой дом, ты имеешь право на всё».

— Хорошо, — сказал Семён. — Начнём.

Он размял шею, хрустнув позвонками, и медленно пошёл по коридору навстречу звукам ломающейся двери. В его глазах горел тот самый огонь. Огонь, который когда-то делал его непобедимым. Огонь, который теперь должен был спасти этот дом.

.

Глава 2. Больничный лист

Дверь главного входа не выдержала долго. Семён услышал, как хрустнуло дерево, как жалобно звякнула отлетевшая ручка, как с грохотом упала на пол металлическая щеколда. Ещё мгновение — и в коридор, освещённый тусклыми лампами дневного света, ввалились трое. Четвёртый, тот самый мужчина в дорогом костюме, остался на крыльце, предусмотрительно держась позади. Семён отметил это краем сознания: главный не полезет в драку сам. Он будет стоять в стороне и смотреть. Ну что ж. Пусть смотрит.

Первым в коридор шагнул широкоплечий бритый мужчина, тот самый, что пытался оттолкнуть Семёна на крыльце. За ним — двое других: один худой и жилистый, с длинными руками и бегающими глазами, второй — коренастый, с бычьей шеей и наглым, самоуверенным лицом. Все трое были в чёрных куртках, чёрных ботинках и перчатках без пальцев. Профессионалы. Или, по крайней мере, те, кто считал себя профессионалами.

— Ну что, санитар, — сказал бритый, оглядываясь по сторонам. — Где твои старики? Прячешь?

Семён стоял в десяти метрах от них, посреди коридора. Он не двинулся с места, когда они вошли. Он просто стоял и смотрел. Его огромные руки были опущены вдоль тела, плечи расслаблены, дыхание ровное. Со стороны могло показаться, что он сдался. Но это было не так. Семён ждал.

— Я попросил вас уйти, — сказал он спокойно. — Вы не послушали.

— Ты нам не указ, — осклабился коренастый. — Мы приехали по делу. И пока это дело не сделаем, никуда не уйдём.