- -
- 100%
- +
Редактор Илья Капитанчук
© Виктор Капитанчук, 2018
ISBN 978-5-4485-2858-3
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
О том, что человек и не только человек, но и всё творение Божие, являются Божественной иконой, Церковь говорила всегда. Об этом писали многие святые отцы. Иногда, даже весьма грозно, по отношению к тем, кто не видел в сущностях тварного мира иконического отображения высших Божественных Первообразов.
Святой Максим Исповедник писал: «прокляты те, которые не научились постигать из сущих (тварных реальностей – В. К.) Причину и природные свойства этой Причины (т. е. Творца – Бога – В. К.), то есть Силу и Божество. Ибо тварь взывает своими делами и как бы возвещает тем, кто обладает духовным слухом, собственную Причину, троично воспеваемую, то есть и Отца, и неизреченную Его Силу, и Божество, то есть Единородное слово и Духа Святого.» (Творения преподобного Максима Исповедника, «Мартис», 1993, кн. 2, с. 47).
То есть Бог и как Причина сущего и Его природные свойства и прежде всего троичность, раскрываются при взгляде на творение как на икону. Раскрываясь в творении природные свойства Божественных Ипостасей освещают его светом истины.
Рассмотрению мира как иконы Божией в том числе в конкретных проявлениях и применению иконологического метода для опознания духовной окачественности тварных реальностей – истинная ли это икона или подверженная искажению и несовершенству – этому и посвящены материалы, содержащиеся в этой книге.
Что же даёт нам иконическое видение мира? Во-первых, воспринимая всё сущее как икону Божию, мы воздаём хвалу и благодарение Творцу всего сущего.
Иконология помогает понять смысл различия, особенностей разных людей, народов, культур, учений…. Этим расширяются возможности понимания между людьми и культурами, помогают увидеть в другом образ Божий по-другому явленный.
Сопоставление тварных образов с догматическим учением Церкви о Боге и Христе, о вечных Божественных Первообразах позволяет судить о том, насколько истинными или искажёнными являются образы и структуры тварного мира.
В конечном счёте, иконология ведёт к «цельному знанию», гармонично сочетающему Божественное Откровение и светскую культуру.
Об авторе
Виктор Афанасьевич Капитанчук родился в 1945 г. Окончил в 1967 г. химический факультет Московского Университета. В 1965 г. крестился и стал членом Русской Православной Церкви. Работал научным сотрудником в Институте Физической Химии АН СССР в области радиационно-химических процессов. C 1971 г. перешёл на работу во Всероссийский художественный научно-реставрационный центр имени академика И. Э. Грабаря, где занимался вопросами технологии и методики реставрации произведений искусства. С 1991 г. работал в иконной мастерской храма Всех Святых, что в Красном Селе.
Вопросами религиозной философии начал интересоваться с 16 лет. Изучал вначале русских религиозных философов, затем перешёл к святоотеческому богословию. Главный интерес его исследований – обретение целостного мировоззрения, основанного на Священном Писании и Священном Предании Православной Церкви и охватывающего в то же время проблемы человеческой истории и культуры. «Цельное знание» мыслится при этом не как «синтез» религии и культуры, но как воцерковление культуры через осмысление её в свете церковного сознания.
В. А. Капитанчук был одним из соавторов Обращения на Поместный Собор Русской Православной Церкви 1971 г., которое было посвящено критике богословского модернизма, начавшего в то время проникать на страницы Журнала Московской Патриархии. Некоторое время Капитанчук принимал участие в диссидентском движении, став в 1976 г. одним из учредителей Христианского Комитета защиты прав верующих. В дальнейшем изменил своё отношение к диссидентству и совершенно отошёл от него.
В последние десять лет Капитанчук неоднократно выступал на различных, в том числе международных богословских и философских конференциях с результатами своих работ. Одна из статей, под названием: «Выбор России в свете православной веры», имеющая обобщающее значение для большой части его работы была опубликована в журнале «Любовь и вера», 1, 1995 г. До «перестройки» неоднократно публиковался в «самиздатских» журналах и под различными псевдонимами в зарубежных изданиях.
В настоящее время продолжает заниматься вопросами иконологии. В отличие от иконоведения, изучающего собственно иконы, под «иконологией» понимается учение об образах и структурах тварного мира вообще, основанное на православной церковной традиции.
Воспоминания
1. Приход в Церковь
В шестидесятых годах в стране началось бурное строительство блочных и панельных домов с малогабаритными квартирами с целью расселения московских коммуналок. Наша семья тоже получила маленькую двухкомнатную квартиру в одном из «хрущёвских», как их тогда называли, домов. Мы переехали в Измайлово. До того времени наш дом был на Бакунинской улице, недалеко от Елоховского, патриаршего собора. Это почти центр Москвы. А Измайлово тогда было ещё довольно далёкой окраиной. Оно только недавно начало застраиваться «хрущёвскими» домами и превращаться в один из спальных районов Москвы. А раньше Измайлово – это был старинный Петровский городок, связанный с юностью Петра I и Измайловский парк, куда мы с ребятами из школы по выходным часто ездили кататься на лыжах.
Тогда, ко времени переезда, я учился в девятом классе, и мне было 15 лет. Пришлось, конечно, переходить в новую школу.
Район был новый. Вокруг деревенские дома и деревянные бараки, несколько домов, построенных после войны пленными немцами. Магазин тоже в каком-то маленьком деревянном домишке. Тогда же ввели и новые непривычные деньги: маленькие по размеру, пёстрые и какие-то как бы игрушечные. Всё было новое.
Школа, в которую я поступил была десятилеткой. А в то время страна пыталась зачем-то переходить на одиннадцатилетнее обучение. Лишний год учится никому не хотелось, а потому все стремились перевестись в десятилетки. Директор нашей школы имел возможность из новых выбирать по отметкам лучших учеников. Так получилось, что класс, куда я попал, разделился по интересам на две группы: местные, учившиеся здесь с первого класса, в основном из окружающих почти что деревень, и новые, с повышенной успеваемостью. Никакой вражды между нами не было, напротив, отношения были вполне дружеские, но всё же разделение по интересам, да и в силу давнего знакомства между собой местных, разделение – было.
Мои новые друзья оказались людьми, действительно, интересными: кто увлекался музыкой, кто – историей, кто – физикой. Сам я испытывал с шестого класса влечение к химии, которую в школе, кстати сказать, в шестом классе ещё не преподавали. Но в прежней школе мы с друзьями «химичили» вовсю. Участвовали в университетских олимпиадах, занимались в кружке при МГУ, вели химический кружок в школе.
Моими новыми друзьями стали вот кто. Миша Кузнецов – в будущем физик, очень серьёзный человек. Ему удалось поступить потом в «Физтех», а это тогда считался самый трудный для поступления институт. Потруднее университета. Девушка Ира, которая прекрасно знала немецкий, увлекалась классической музыкой и математикой. Я вместе с ней даже ходил на подготовительные лекции по математике для поступления в университет, хотя сам поступать на мехмат в университет не собирался. Но лекции, действительно, были изумительно интересными, просто артистически, захватывающе читавшимися двумя профессорами университета. Кроме того, совершенно невежественный в области классической музыки я накупил пластинок, и началось моё образование в этой области.
Был ещё Володя, внук члена одной из дореволюционных Государственных Дум. У него была интересная библиотека и хранились старые газеты. Помню, он принёс как-то старый номер то ли «Правды», то ли «Известий», посвящённый первой годовщине Октябрьской революции.
В этой газете Ленин торжественно заявлял, что мировая пролетарская революция совершится не далее, чем через год. Было весело. Тем более, что в том же 1961 году состоялся ХХII съезд понятно какой партии, ну той, что провозгласила себя «умом, честью, и совестью нашей эпохи». На этом съезде нахальная партия торжественно провозглашала: «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме». И даже конкретизировала: к 1980-му году будут бесплатными общественный транспорт и общественное питание. Такая вот замечательная была партия. Тоже смешная. Любила она вывешивать на домах огромными буквами лозунги типа: «Слава КПСС», то есть слава себе самой. Здорово было придумано. Но некоторые вокруг продолжали почему-то ей верить. К нам это уже не относилось.
Самым близким моим другом в школе стал Володя Юликов, увлекавшийся физикой, и тоже собиравшийся в «Физтех». Он, помнится, чуть не на всех уроках сидел и решал из специальных сборников задачи на прежних вступительных экзаменах в «Физтех», совершенно не обращая внимания на другие школьные предметы за исключением математики и физики. Но оценки в аттестат получил вполне приличные. Школьная программа, тогда во всяком случае, была явно рассчитана на отстающих, и поэтому можно было не напрягаться. Увы, в «Физтех» он не поступил. Экзамены сдал так, что его потом по этим результатам без экзаменов зачислили в Станкоинструментальный. Почему же не поступил? Причина простая. Мать у него, добрейшая, кстати сказать женщина, была еврейкой, что сильно отразилось на Володиной внешности. И вот ему на собеседовании объявили: здоровье, дескать у Вас слабое, а учиться у нас трудно. Володя отвечал: помилуйте, какое там здоровье слабое, я спортсмен у меня второй разряд по конькам. Да, нет, говорят заботливые члены приёмной комиссии, нам лучше знать. Этот замечательный институт возглавлялся тогда антисемитом, что было известно, но это, конечно, к делу не относится. Несмотря на «слабое здоровье» Володя потом не только закончил другой институт, но и блестяще защитил диссертацию. Да и сейчас в свои почтенные годы на здоровье не жалуется.
У Володи был брат. Вот этот брат был в нашем окружении самой яркой фигурой. Он был на два года старше нас и учился в Центральной художественной школе, и даже жил одно время в интернате при этой школе. Родители его на время уезжали в командировку в Китай. А там уж он, в этой школе-интернате такого всякого набрался… Отец его, очень неплохой человек, но правоверный коммунист, вернувшись из Китая, обнаружил у сына на полке книжки разные, Ницше, например. Что тут было… Чуть ли не драка.
От этого Володиного брата – Саши много я всякого узнал, что в школах не преподавалось. Особенно по части искусства. Пикассо, Дали, импрессионисты… А даже импрессионисты тогда считались «неправильными»: поскольку не соцреалисты и даже не передвижники, особенно славившиеся тогда своими картинами, обличавшими «неправильный» государственный строй до революции.
Я часто брал у Саши разные книги почитать. Главным образом по искусству. Но однажды взял Евангелие, которое, как уж стал понимать, просто стыдно было не знать.
Дома от родителей Евангелие надо было прятать во избежание скандала. И мать и отец у меня были коммунистами и даже верующими коммунистами. В коммунизм верующими.
Почитал я Евангелие, и, начался у меня период сомнений в истинности безбожной коммунистической идеологии вместе с её философией, называвшей себя «единственно верным учением».
Почему же это вся современная европейская культура лежит на ложном, как они говорят, основании? Чтобы во всём разобраться мне нужна была литература по религии, но где же её взять? В магазине, понятное дело. Там правда была только атеистическая литература. Религиозную литературу читать советскому человеку было не положено. Так полагало «родное советское правительство». Оно считало, что лучше знает, что нужно, а что не нужно советскому человеку. За это следовало быть благодарным, но я благодарности, признаюсь, не испытывал. Приходилось покупать атеистическую. И что же? Оказалось, что если читать её достаточно серьёзно, то много интересного можно узнать и о религии и о так называемом «научном атеизме». В это время я уже учился на химфаке МГУ, и мне просто полагалось уметь отличать «научное» от «ненаучного». Да это было и несложно, необязательно было учиться для этого в МГУ. Понятно, что откровенная ложь, искажение текстов научными быть не могут. Ну и так далее… Короче, ничего «научного» в атеизме не обнаруживалось. Зато легко обнаруживалась полная несостоятельность аргументов, фальсификации и произвольность утверждений. Партийная установка была на атеизм, и этого было достаточно. И всем настоящим советским людям полагалось верить «уму, чести и совести нашей эпохи», а не копаться в аргументах и фактах. Поэтому составители книжек этих и не очень-то напрягались. Да и кто стал бы их критиковать в печати и оспаривать. Понятно, что такое положение дел, когда критика отсутствует, а личная совесть заменяется совестью партии, такое положение развращает автора безмерно и делает его абсолютно безответственным. Что и объясняет ничтожность советского «научного атеизма».
Действие атеистической литературы оказывалось прямо противоположным её назначению.
А ведь были и ещё книжки дореволюционного, да и некоторые советского издания, которые можно было прочесть. Достоевский, Толстой. «Исповедь» Толстого произвела достаточно сильное впечатление. Я окончательно пришёл к выводу, что без Бога жизнь не только бессмысленна, но и унизительно абсурдна.
Но вот искусство, живопись, музыка, церковная архитектура, которая мне очень нравилась, говорили другое. И это всё обман и следствие обмана? Чушь какая-то…
И тут попадается мне книга Бердяева «Sub specie aeternitatis (Под знаком вечности). Опыты философские, социальные и литературные».
Книга произвела на меня потрясающее впечатление. После официальной идеологии было такое ощущение, что из грязного вонючего сортира ты вдруг выходишь на широкое поле, покрытое цветами, над тобой голубое небо и солнышко светит и птички поют. Воздух свежий, живой. Я почувствовал, что здесь – моё, родное. И с тех пор это отношение к русской религиозной мысли, и, главное, к Православию, питавшему эту мысль, продолжало только укрепляться. Особенно, когда, наконец, я пришёл в Церковь.
Нас в семье было два брата. И у нас была прекрасная няня, тогда говорили «домработница». В те времена мои родители, инженер и учительница, оба работавшие могли себе позволить нанять домработницу. Она была у нас как член нашей семьи и любила нас с братом, как родная. Звали мы её тётя Таня. Она была православной верующей. И вот однажды, не спрашиваясь у родителей, отнесла моего маленького тогда брата в Елоховский собор, и там его окрестили. А я оставался некрещёным. И вот что интересно. То, что я не крещён, меня как-то постоянно беспокоило, и в тот период, когда я считал себя в Бога неверующим. Почему я говорю «В тот период»? До школы у меня были религиозные и переживания и вопрошания, хотя не всегда осознанные, а иногда и осознанные. Лето мы с братом проводили в Старой Рязани – бывшей когда-то, до сожжения её Батыем в 1237 году столицей Рязанского княжества.
Там, где стояли городские укрепления, сохранились валы, а близ реки, под холмом, где находилось кладбище, сохранилась полуразрушенная, разорённая церковь. Само место напоминало об истории, да и местные мальчишки рассказывали обо всём, что здесь происходило в XIII веке так, как будто они сами, или по крайней мере их родители всё видели. Я любил бывать на кладбище, рисовать памятники и любил заходить в церковь. Да, там всё было разорено, но было так таинственно. Оставалось какое-то ощущение, что там есть то, чего нет в другом месте. И представлялось, что когда-то, не так уж и давно, вот здесь разжигали кадило, и плыл по церкви кадильный дым. И люди стояли и молились, и священники служили в своих облачениях… И вот мы с местными обсуждали: может Бог всё же есть?
Потом бабушка переехала в Москву, мы перестали ездить в Старую Рязань. А тут ещё школа со своими заботами, олимпиады разные и прочие детские и юношеские увлечения и дела. О Боге не очень вспоминалось до тех пор, пока я не перешёл в новую школу, и началось всё то, о чём я уже написал. Хотя любовь к Старой Рязани была всегда и остаётся. И это сильное чувство.
У меня была ещё одна бабушка, украинская, православная. Редко, но она говорила нам о Христе. Жалела, что я не верил в Христа, но спрашивала: «Но ты на Него не плюёшь»? Так вот она спрашивала. И я решительно отвечал, что, конечно, нет! Помню, она даже картинки какие-то показывала на евангельские темы. И это отложилось в памяти. Это и её молитвы сыграли, конечно, роль в моём приходе в Церковь.
К двадцати годам я решил креститься. Перед этим мы с друзьями ездили на студенческих каникулах в Углич, Кириллов, Ферапонтов, Кижи. Поездка была чудесная. Особенно сильное впечатление произвели Кижи. Лежим мы себе на траве, серый такой денёк, дождик мелкий моросит, а над нами высятся дивные кижские храмы. А внутри храмов внезапный праздник ярких красочных икон. Потрясающе. И это всё – ошибка, ложь? Да не может быть! Вот отчасти под впечатлениями от этой поездки, я почему-то решил, что креститься буду где-нибудь там, на севере, в одном из деревенских храмов. Да, ещё может из соображений конспирации: в семье и в университете надо было всё это скрывать во избежание скандалов и возможного вылета из университета.
Была весна, мне недавно стукнуло двадцать лет. Приближалась Пасха. Я не знал, есть ли кто-то ещё верующий из моих друзей, но предполагал, что нет. Но вот Саша Юликов – художник, у которого я брал Евангелие, а потом и некоторые книги по религиозной философии, спрашивает меня: «А ты на Пасху в Церковь пойдёшь?» Я говорю: «Да, пойду». Он предлагает: «Пошли вместе».
Можно было догадываться, что он верующий, но прямо я его об этом не спрашивал. Кто знает, думалось тогда, может быть, он просто разной философией увлекается.
И вот на Пасху поехали мы с ним вместе в церковь. Я уже знал, что у него есть знакомый священник. Туда и поехали. В Тарасовку по Ярославской дороге. Идём ночью от станции. Темно, звёзды, снег кругом. И вот впереди показывается церковь, в окошках тепло горят огни. Нас провели на хоры. Народу много. Но что поразило меня тогда, так это то, что рядом с нами на хорах ещё молодёжь. Значит я не один, мы не одни. И все крестятся. И я тоже крещусь с радостью, а не потому, что не хочу выделяться. Пошёл крестный ход, в храме зажгли свечи. Я чувствую себя как бы охваченным этим морем огня, радости, единения со всеми. И, конечно, потрясающая служба. Из слов мало что понимаю, но «Христос воскресе!» и «Господи помилуй» – уж это-то понятно. Читают Евангелие на разных языках. Один из священников читает по-гречески. Это, как я узнал потом, о. Александр Мень. Он-то и был, оказывается духовником моего приятеля Саши, и книги-то по религиозной философии, которые я читал, как это уже впоследствии оказалось, были из его библиотеки.
В субботу перед праздником Св. Троицы о. Александр и крестил меня, там же на хорах тарасовской церкви. Крёстным моим стал Саша. О. Александр Мень стал моим первым духовником.
У о. Александра в это время было несколько духовных детей примерно нашего возраста. Почти все – студенты: гуманитарии, естественники, художники. И все недавно пришедшие в Церковь. О. Александр для нашего образования и общения предложил нам создать кружок по изучению Евангелия. Взять Евангелие от Марка и читать его постепенно с параллельными местами из других Евангелий и с найденными комментариями, выясняя и по возможности обсуждая возникающие при этом вопросы. Собирались мы раз в неделю, по субботам. И целый почти учебный год были для нас эти встречи необыкновенно желанным праздником. Мне как-то досталось там сделать доклад на тему толстовского учения о непротивлении злу насилием и тому, как относится к этому церковь… О. Александр вручил мне свою соответствующую книжку, уже не помню какую именно, и толстый коричневый карандаш. «Подчёркивай, не стесняйся. Книги надо читать, подчёркивая». Подчёркиваю с тех пор, или выписки делаю, или ссылки на последнем, чистом листе. За время наших субботних встреч, все мы очень сблизились, подружились, и неудивительно, что потом несколько участников этого кружка обвенчались.
2. Путь к иконологии как возможности цельного знания
В начале октября 1966 г. несколько молодых православных христиан, в основном – духовные дети о. Александра Меня, среди которых был и я, по его благословению были собраны для получения богословского образования в неофициальном, так сказать, порядке.
В это время, как известно, официальные учебные заведения Московской Патриархии – семинарии и академии находились под жёстким контролем атеистического тоталитарного государства. Даже и поступить-то туда человеку, имеющему высшее светское образование было делом чрезвычайно трудным, практически невозможным. Государство старалось науку и религию держать подальше друг от друга, пытаясь сохранить миф об их несовместимости. С точки зрения коммунистов вера была уделом неграмотных старушек. Молодой, да ещё образованный верующий самим фактом своего существования подрывал коммунистическую идеологию. Допустить такой факт было упущением со стороны «самого передового общественного строя», а уж если он появлялся, с ним боролись. Например, объявляли такого верующего сумасшедшим. Причём иногда вполне искренне. Как ни дико теперь это выглядит, это действительно было. По коммунистической теории общественное бытие должно было определять сознание. Если сознание человека не определялось его бытием в «самом прогрессивном» марксистско-ленинском атеистическом обществе, то не в коммунистической теории видели причину, а в ненормальности сознания. А как же иначе?!
Итак, приходилось искать другие пути религиозного образования. Некоторый опыт уже был. Когда я заинтересовался впервые вопросами религии, то не был ещё знаком ни с кем из священников и не имел никакого доступа к религиозной литературе. Единственная книга, которая у меня была – Евангелие, взятое на время у приятеля. Главная книга. Но больше – ничего. А вопросов было много. И о якобы противоречиях в Евангелии, и о якобы несовместимости науки и религии и много ещё других, порождённых злонамеренным бредом «научного» атеизма. И вот тут помогли эти самые атеистические книги, которые давали понять, без особенного к тому же труда, что атеизм абсолютно не научен. Более того, во всяком случае, тот атеизм, который в нас пытались запихнуть, отвратительно пах шулерством самого примитивного свойства. Например, излагая Евангелие, атеисты просто врали, рассчитывая, очевидно, на аудиторию которая не сможет или не захочет их проверять. Кроме дискредитации атеизма атеистические брошюры давали ещё и какие-то сведения, какую-то информацию о религии, о Церкви. Так что роль их при внимательном чтении могла быть и положительной.
Издавались всё же и какие-то философы, кроме марксистских. Я вспоминаю один случай, когда мой знакомый, учившийся в Московском Университете, на лекциях по философии специально выписывал имена «философов – мракобесов», чтобы потом взять их работы или хотя бы что-то о них, но более подробно в университетской библиотеке. Вот тут хочется помянуть добрым словом университетскую библиотеку. Там студентам давали не только каких-то немецких идеалистов ХIХ века, но и наших отечественных «мракобесов и контрреволюционеров». Сам получал в читальном зале на Моховой о. Павла Флоренского «Столп и Утверждение Истины».
В результате нескольких лет такой работы были устранены последние предрассудки, мешавшие мне принять Православие, в истинности которого я окончательно убедился. И тогда я решил креститься. Крещён я был в 1965 году о. Александром Менем в день Родительской субботы перед праздником Св. Троицы.
В том же 1965 году, как я уже писал об этом, недавно пришедшие в Церковь мы по благословению о. Александра образовали кружок по изучению Евангелия.
Было решено на следующий год продолжить наше образование, но на более серьёзном уровне. Если в евангельском кружке мы занимались в основном самообразованием по книгам, то теперь нам был нужен преподаватель и руководитель в наших занятиях. О. Александром был выбран для этой цели Феликс Карелин.