- -
- 100%
- +
Моему другу Владимиру Пристенскому
Труба горниста
Нас отпоет за всех живых…
В небесных списках
Нет ни своих и ни чужих.
Александр Щербина
Пролог
Крым.1920 год
Черный дым от костра с бумагами поднимался над внутренним двором здания контрразведки. Ветер выхватывал из него отдельные тлеющие листы и кружил их по воздуху. Еще час назад дальняя канонада переместилась ближе и стала слышаться гораздо громче. Солдаты, принесшие последний ящик, опасливо прислушивались к звукам орудийной стрельбы.
– Эти можно было и не жечь, – меланхолично заметил надзиравший за костром штабс-капитан1 Стулов своему начальнику ротмистру Нелидову, спокойно курившему папиросу, стоя у дерева рядом с забором. Тот отрицательно покачал головой.
– Пусть сгорит всё, – сказал он. – Не хочу оставлять красным надежду хоть что-нибудь найти.
Солдаты опрокинули ящик. И картонные папки посыпались прямо в огонь, начиная сразу заниматься пламенем. Ящик полетел следом, а солдаты отошли к остальным. Нелидов посмотрел на свою команду: пятеро рядовых и два унтера. Это не считая офицеров.
– Уезжайте, капитан2, – сказал ротмистр. – Присоединяйтесь к отступающим. Мы с поручиком вас нагоним.
Штабс-капитан молча козырнул и пошел к коновязи. За ним устремились солдаты. Когда все сели на лошадей, он скомандовал, и маленький отряд выехал со двора. За воротами дробно застучали копыта. Двор опустел. Две оставшиеся лошади беспокойно пряли ушами. По двору летал пепел. Канонада усиливалась. Докурив, Нелидов подошел к костру и бросил окурок в огонь.
– Изломин! – позвал он громким голосом. – Антон! Что ты возишься? Скорее.
Но сам он не торопился. Прогулочным шагом ротмистр подошел к своему коню и взялся за уздечку, отвязывая его. По внутренней стене дома на втором этаже шла наружная галерея, ведущая к лестнице. Из окна, выходившего во двор на галерею, вылез молодой офицер в коротком черном казакине, украшенном серым каракулем, в синих узких бриджах с кожаными леями3 и в высоких хромовых сапогах. Он на ходу поймал фуражку, которой зацепился за раму, и надвинул плотнее на лоб. На погонах с одним просветом светилось по три звездочки. Поручик, придерживая рукой шашку и мелодично звеня шпорами, бегом пробежал по галерее и прямо с лестницы прыгнул в седло вороного коня, привязанного к перилам.
– Докладываю, господин ротмистр! – весело прокричал он. – Везде пусто. Ключи от сейфов оставил на столе. Хотел сначала выбросить их в клозет, но подумал, что так мстить красным мелко.
Поручик огляделся и спросил, подбирая поводья:
– А где остальные? Ты что? Меня дожидался?
Его вороной нетерпеливо подергивал ногами в белых чулках.
– Не мог же я бросить подчиненного, – рассудительно ответил Нелидов. Он тоже уже сидел в седле.
– Едем, Антон! Не то в плен угодим.
– Не хотелось бы, – улыбнулся поручик, присоединяясь к Нелидову.
Настигшее белых поражение мало отразилось на его настроении. По характеру он не был склонен к меланхолии.
Проехав через открытые настежь ворота на улицу, они погнали коней рысью. И те зацокали подковами по брусчатке. Дома по обе стороны стояли с закрытыми ставнями и запертыми калитками. Вокруг не было ни души. Жители попрятались от греха, ожидая, пока одни уйдут, а другие вступят в город. Улица вела к центру города, через который шла дорога на Севастополь. Сейчас на ней было пусто. Отступающие части, очевидно, успели по ней пройти. И странно было видеть конную артиллерийскую упряжку, ехавшую в обратном направлении. Расчет ее состоял из юнкеров. Двое из них были в черных гимназических шинелях с нашитыми на них юнкерскими погонами. Командовал упряжкой офицер, сидящий верхом на чалом жеребце. Заинтересовавшись, Нелидов тронул коня шагом навстречу. Изломин держался рядом. Юные лица смотрели на них из повозки тревожными взглядами. Прапорщик, который при ближнем рассмотрении оказался ненамного старше своих подчиненных, достал папиросную коробку и с видимым сожалением смял ее, отбросив в сторону. Когда Нелидов и Изломин поравнялись с ним, артиллерист сорванным и хриплым голосом спросил:
– Извините, господа! Нет ли у вас закурить?
Прапорщику было не больше восемнадцати лет. На лице смущенная улыбка.
Нелидов протянул ему свой подсигар. Прапорщик взял папиросу и поблагодарил.
– Вы, я вижу, двигаетесь к фронту, – сказал ротмистр, давая ему прикурить от зажигалки.
– Помилуйте, какой фронт? – юноша жадно затянулся папиросой и кашлянул. – Нет никакого фронта. И все, кто могут, бегут на юг. Наш полк прошел тут последним. Да и разве это полк? Жалкие остатки. А так, правее еще идут бои. Там отступает корпус генерала Барбовича. Он еще огрызается. Слышите? Орудия бьют.
– А вы тогда по какой причине возвращаетесь? – поинтересовался Нелидов.
– Неужели сдаваться собрались? – подхватил поручик, улыбаясь.
– Я выполняю приказ, – сухо сказал прапорщик и с осуждением посмотрел на Изломина, не принимая шутки. – Необходимо задержать наступающие красные части.
– И кто же отдал такой идиотский приказ? – теперь усмехнулся Нелидов. – Вы собираетесь сделать это с вашими силами, юноша?
– Командир полка отдал такой приказ, – твердо сказал прапорщик. – Мы должны задержать противника, пока не соберется и не уйдет санитарный обоз из госпиталя.
– Госпиталь не эвакуировали? – удивился Нелидов, скривившись.
Он хорошо представлял, что будет с ранеными, когда в город войдут красные.
– Нет, не успели. Да и заберут не всех. Тяжелораненые остаются.
– Сколько времени им нужно?
– Мне приказали ждать два часа. Если красные до этого времени не появятся, мы оставим орудие и поедем догонять свою часть.
– Приказ, конечно, все равно дурацкий, – сказал Изломин. – Но позвольте поинтересоваться, прапорщик. Почему вас так мало?
– Мы добровольцы, – ответил тот. – На одно единственно целое орудие больше и не нужно. Здесь полный артиллерийский расчет.
Нелидов повнимательнее посмотрел на юнкеров. Пока они курили и разговаривали, упряжка тоже остановилась. Все семеро были почти мальчишками. Старше юнкеров делали лишь форма и обреченность на лицах.
– Сколько у вас снарядов? – снова спросил Нелидов.
– Пятьдесят штук осколочно-фугасных. Для одного боя хватит.
Прапорщик козырнул.
– Спасибо за папиросу, господин ротмистр.
– Погодите! Где вы хотите разместиться?
– В полуверсте за городом. На пригорке. Оттуда вся местность простреливается. Но почему вы спрашиваете?
– Да вот, хотим с поручиком прогуляться туда с вами. Как добровольцы. Вы же не станете возражать?
– Нет, – растерянно протянул прапорщик.
– Отлично! Давайте знакомиться. Я ротмистр Нелидов. Это поручик Изломин.
– Прапорщик Сорокин. Простите, я не понимаю…
– Не беспокойтесь, прапорщик. Мы собираемся вам помочь и только. Командовать я вами не буду.
Сорокин помотал головой в недоумении.
– Зачем вам это? Ничего не понимаю.
– Считайте, что ротмистр сошел с ума, – сказал Изломин.
– А вы?
– Ну, я сумасшедшим стал еще раньше, после Новороссийска.
Оба развернули коней и поехали первыми.
Прапорщик посмотрел им вслед, встряхнулся и скомандовал движение.
– Ты не против, если мы слегка задержимся? – спросил Нелидов поручика.
– Совсем не против, – ответил тот. – Мог бы и не спрашивать.
Оба вели себя наедине церемонно и одновременно иронично.
– Кстати, Николя, а зачем нам сии доблестные воины? – спросил поручик.
– Как зачем? Пушку надо установить.
Когда трехдюймовку поставили на позицию и выгрузили на землю ящики со снарядами, Нелидов посмотрел на Изломина. И тот согласно кивнул. Ротмистр подошел к Сорокину.
– Знаете что? Как старший офицер, я меняю ваш приказ. Нет, нет. Мы будем защищаться. Только ваших юнкеров следует отпустить.
– Куда отпустить? – не понял прапорщик.
– Да куда им угодно! Пусть присоединяются к обозу и отправляются в Севастополь. Или по домам. Они, как я понимаю, отсюда, из Крыма.
– Но как же присяга?
– Господь с вами, прапорщик! О чем вы? Мы проиграли и бежим. Вот и вся правда. Голая, можно сказать.
– Кто же будет с орудием?
– А мы с вами. Если вы, конечно, остаетесь. Я и поручик умеем стрелять. Приходилось.
Ну, что скажете?
– Неожиданно как-то!
– Бросьте! Лучше отправляйте побыстрее юнкеров.
– Только уж вы сами им скажите. Пожалуйста! – попросил прапорщик.
Сорокин построил расчет. Нелидов вышел и встал перед маленьким строем. Его речь была короткой и жесткой.
– Все! Расходитесь! И бегом отсюда! – так закончил ее Нелидов.
Юнкера с полминуты стояли, переминаясь и растерянно переглядываясь.
– Господин прапорщик! – позвал один из них. – Как же это?
– Так будет лучше, господа, – сказал тот. – Вам надобно возвращаться.
Мальчишки. Они стали спорить, возмущаться тем, что их лишили права умереть. И боялись признаться даже себе, что в глубине души рады этому. Всю эту канитель закончил поручик.
– Расчет, смирно! – прокричал он хорошо поставленным командирским голосом.
Строй замер.
– Слушай приказ. Немедленно покинуть позицию! Вольно! Разойдись!
Юнкера уехали на орудийной повозке, а офицеры устроились возле пушки на ящиках. Прошел час, пошел второй. А дорога перед ними была по-прежнему пуста. Да и гул справа тоже затих, перемещаясь дальше.
– Ну что? Закурим еще по одной? – предложил ротмистр.
Но не успели они взять по папиросе, как на дороге появились далекие еще красноармейцы. И конные, и пешие.
– Патрон! – напряженным голосом приказал Сорокин. (Артиллеристы называли снаряды патронами.)
Поручик взял его из ящика, поднес к орудию и вставил в казенник. Нелидов, схватившись за рукоятку, закрыл затвор. Прапорщик сам прильнул к прицелу и немного подкрутил ствол. Он произвел выстрел сам. И далеко впереди, рядом с дорогой появился разрыв. Сорокин снова подкрутил ствол. Следующий снаряд разорвался посреди пешей колонны. Красные залегли. С их стороны послышались выстрелы. Красноармейцы вели огонь из винтовок. Расстояние было большим, но все же пули завжикали над головами.
А конники, оправившись, поскакали по дороге к пушке. Третий снаряд разорвался впереди, не задев их. Четвертый – позади. И только пятый снаряд ударил в группу всадников, выбив из седел сразу троих и убив лошадь, оставшуюся лежать на дороге. Остальные тут же рассеялись и попытались скакать по полю. Но там почва оказалась вязкой. Красные конники остановились и повернули назад. В атаку пошла было пехота, развернувшись в цепь. Еще несколько разорвавшихся среди красноармейцев снарядов заставили их залечь.
Бой продолжался около часа. У контрразведчиков взмокли спины. Нелидов снял шинель, а поручик скинул с себя казакин и портупею с шашкой еще до начала стрельбы.
– Прекрасно! – возбужденно сказал прапорщик, улыбаясь закопченным лицом. – Мы сумели их задержать, господа. Теперь красные соберутся идти в обход или будут ждать свою артиллерию. Сколько осталось патронов?
– Последний в стволе, – сказал поручик, пнув пустой ящик сапогом. И добавил:
– Что? Уходим?
– Спросим командира, – сказал ротмистр. – Прапорщик, что скажете?
– Уходим, господа. Мы свою задачу выполнили. Даже не два часа прошло, а три. Да стрелять больше нечем.
Он присел у пушки, проверил прицел.
– Последний!
Трехдюймовка дернулась, и снаряд улетел. На дороге раздался взрыв. Вреда красным он не принес, но прапорщик остался доволен и не смог сдержать улыбки. Он выполнил приказ, что наполняло его гордостью. И здесь их больше ничто не удерживало.
– Жаль только бросать орудие, – совсем по-детски пожаловался он.
– Ну, милейший, сколько их уже брошено на Перекопе и будет брошено еще, – возразил Нелидов. – Вы же знаете, что главнокомандующим объявлена эвакуация. Пушки армия с собой не возьмет. На коней, господа!
Но сесть на коней они не успели. Звук летящего снаряда трудно спутать с чем-то другим.
– Ложись! – страшно закричал прапорщик.
И они попадали на землю. Взрыв пришелся ниже их позиции. Но у красных была не одна пушка. Сразу же ударил другой и третий. Один снаряд разорвался у самого орудия. Их засыпало землей. А Антона ударило обломками снарядного ящика по спине и голове. В ушах у него непрерывно звенело. Изломин повернулся и схватил Нелидова за плечо. Тот лежал почти весь засыпанный землей. Ротмистр был жив. Он помотал головой и стал подниматься. Вдвоем они откопали прапорщика, который находился ближе всех к месту взрыва. Сорокин был мертв. Осколок пробил ему голову и изуродовал лицо. Не сговариваясь, они пригнулись и побежали к лошадям, которые ржали и рвались с привязи. Прежде чем сесть в седло, Антон развязал поводья коня прапорщика и отпустил его на волю. Он оглянулся. Сорокин лежал ничком, раскинув руки. Еще одна смерть. А сколько их будет впереди и совсем не героических?
Спустя четверть часа они вновь проезжали город. Только в этот раз в нем самом слышалась стрельба. Кто в кого стрелял? Было непонятно. Дезертиры, зеленые или грабители, решившие, что настало время поживиться? Все трое пустили коней в галоп, стремясь выбраться из города, где они становились мишенями. Уже в предместье, у самого выезда, по ним вдруг открыли огонь из винтовок. Одна из пуль ударила в ствол тополя, когда они проезжали мимо. Затем Нелидов увидел, как другая пуля угодила Изломину между лопаток. Он ткнулся головой в шею вороному коню и стал медленно сползать с седла. На спине появилось кровавое пятно. Ротмистр догнал его и придержал за плечо. Поручик повернул к нему лицо.
– Кажется, меня подстрелили, Николя, – сказал он. – Глупо как! В спину, словно труса.
Что делать дальше, Нелидов решил сразу. Надо было осмотреть рану Антона и перевязать. И лучше сделать это здесь, в городе, где есть знакомый врач.
– Ты сможешь держаться в седле? – спросил он у Изломина.
Тот кивнул.
– Тогда едем.
Ротмистр взял в правую руку поводья вороного и повернул своего коня в проулок. Он вез друга к врачу, который не должен был отказать в помощи. Полгода назад врач этот едва не угодил в тенета симферопольской контрразведки. Как-то он был связан с большевистским подпольем. Нелидову оттуда прислали приказ начать слежку за доктором. Ротмистр же предупредил господина Меркулова, полагая, что отправлять в тюрьму хорошего человека и превосходного врача было бы неправильно. И в последствии он еще несколько раз помогал доктору, который, конечно, подозревался симферопольскими коллегами совсем не зря. Честно говоря, весь последний год Нелидов работал избирательно, хватая лишь тех, кто этого заслуживал. Как тех же снабженцев, спекулировавших лекарствами и выведенных им на чистую воду.
Доктор Меркулов жил в своем доме на окраине города. Кирпичные стены были увиты виноградной лозой, сейчас уже пожелтевшей. На небольшую веранду с каменной балюстрадой вели широкие ступеньки. Калитка в невысоком заборе была закрыта. Нелидов подвел своего коня к ограде и прямо с седла перескочил в сад. Залаяла собака, но из будки не вылезла. Ротмистр поднялся на веранду и кулаком в перчатке застучал в дверь. Открыли ему не сразу. Рассматривали в окно, чуть приоткрыв штору. После этого загремел засов.
– Господин Нелидов? Вот уж не ожидал вас увидеть!
Василий Степанович Меркулов, невысокий мужчина нервического склада, с небольшой чеховской бородкой, недоуменно смотрел на него из-под очков.
– В пору именовать меня товарищем, доктор, – ответил Нелидов. – Я бы не стал вас беспокоить. Особенно сегодня, когда меняется власть. Но выхода у меня нет. Там, за оградой, мой раненый товарищ. Осмотрите его, пожалуйста!
Вдвоем они сняли ослабевшего поручика с коня. И доктор повел его в дом.
– Вы уж заведите лошадей во двор, Николай Владимирович, – попросил Меркулов. – Не надо привлекать внимание.
– Не беспокойтесь. Все устрою.
Доктор работал в городской больнице, но когда-то он практиковал и дома. Одна комната была оборудована под смотровую. Ее при нужде можно превратить и в операционную. Нелидов прошел в дом и встал в коридоре, услышав через плохо прикрытую дверь, как звякнул зонд, брошенный в металлический таз. Через некоторое время доктор вышел. Он открыл дверь плечом, на ходу вытирая руки полотенцем.
– Рана у поручика серьезная, – сказал он, без нужды поправляя очки. – Пуля прошла навылет. И это неплохо. Но задета селезенка. Да и крови он потерял достаточно.
– Вы хотите сказать, что верхом Антон ехать не сможет? Даже пять верст до берега?
– Если вы хотите получить его хладный труп, то да. А так – нет. Тряска убьет вашего друга. Вам придется оставить поручика у меня. На первое время я его укрою. Не думайте, что я не помню добра. Вы выручили меня, и я у вас в долгу. Однако после того, как в городе появится Чека, гарантировать поручику безопасность я не смогу. Вы же и сами это понимаете, Николай Владимирович. Как только он поправится, чекисты его у меня заберут.
Нелидов слушал доктора и тер пальцами лоб. Так он делал всегда, когда нужно было подумать о чем-то очень серьезном.
– Василий Степанович, есть у меня мысль, как вам необходимо поступить. Вы ведь связаны были с подпольем. Так? Отпираться не станете? Вот и хорошо.
Он несколько минут втолковывал свой план доктору, пока тот не согласился и не пообещал все исполнить в точности.
Нелидов крепко обнял Антона на прощание. У того даже выступили слезы на глазах.
– Увидимся ли мы, Николя?
– Бог весть, Антон! Держись, друг. Умереть мы всегда успеем. Вот только торопиться не стоит.
Он пожал руку доктору и покинул его дом. Ротмистр вывел на улицу обеих лошадей, вскочил в седло и поскакал прочь, держа в поводу вороного коня. Когда красные части только входили в город, Нелидов успел из него выскочить. Путь его лежал в Севастополь. Судьба же Изломина зависела в первую очередь от умения и расторопности доктора Меркулова. А во вторую – от возможностей родного дяди Антона, занимавшего высокий пост у красных.
Часть первая. Отступник
Родину нельзя унести с собой на подошвах сапог.
Жорж Жак Дантон
Глава первая. Шкраб
Стук в дверь школьной библиотеки раздался не совсем вовремя. В этот момент Антон Изломин стоял на деревянной складной лестнице и выкладывал книги на самую верхнюю полку большого шкафа, под потолок. Стремянка была ветхой и шаталась даже под легким телом Антона, поэтому библиотекарь Иван Захарович, который в силу своего почтенного возраста не был способен к эквилибристическим упражнениям, поддерживал ее снизу. Стук в дверь отличался деликатностью. Обычно рвущиеся в библиотеку ученики барабанили в нее с гораздо большим нетерпением. Тем не менее через минуту стук повторился. К этому времени Антон спустился вниз. Последние три дня в библиотеке шла инвентаризация. И он был придан Ивану Захаровичу в качестве временного помощника: добросовестно таскал туда-сюда книги, ставил на форзацы лиловые печати и аккуратным почерком заполнял формуляры. Когда старик-библиотекарь, шаркая ногами в разношенных туфлях, шел к двери отрывать, Антон направился к открытому окну и присел на подоконник. Школьный двор в начале июля 1924 года был гораздо более тихим, чем на переменах во время учебного года. Сейчас с волейбольной площадки слышались лишь тугие удары по мячу и сопровождающие их возгласы ломкими мальчишескими голосами. Под самым окном библиотеки гомонили школьники первой ступени, выстроенные цепочкой и передававшие воду ведрами от уличной водоразборной колонки к клумбам с цветами. Руководила ими учительница природоведения, дама лет тридцати с хвостиком, прятавшая лицо от солнца при помощи соломенной шляпы с широкими полями. Еще Антон увидел на улице автомобиль черного цвета, блестевший на солнце. За рулем сидел шофер в гимнастерке и кожаной фуражке. Ему стало интересно. Кто же пожаловал к ним в школу? Начальство? Тогда очень высокое. Только оно имело право ездить на автомобиле. Ответ на свой невысказанный вопрос Антон получил почти сразу. Из соседнего помещения донесся знакомый голос. Он принадлежал Дмитрию Сергеевичу Столярову, младшему брату его матери. Настоящая его фамилия была Глумин, но он после революции превратил в фамилию свой партийный псевдоним. Так делали очень многие большевики, а дядя стал им еще до революции. Сейчас же он занимал ответственный пост в ОГПУ. На вежливый вопрос Ивана Захаровича он весело сказал:
– Здравствуйте! Мне нужно повидаться с Антоном Юрьевичем. Не возражаете?
– Помилуйте, отчего же? – удивился библиотекарь. – Почему я должен возражать? Мы сделаем перерыв. Беседуйте на здоровье! Можно здесь, в библиотеке, если желаете. А я вам не помешаю. Схожу пока в учительскую, чаю попью.
Иван Захарович был вежлив со всеми без исключения, но не из-за угодливости, а из-за доброжелательности и мягкого, обходительного характера.
– Спасибо, – откликнулся дядя в след библиотекарю и повернулся к идущему навстречу племяннику.
– Ну, здравствуй, Антон! Давненько мы с тобой не виделись.
Он крепко пожал Изломину руку и приобнял за плечи.
– И как протекает твоя молодая жизнь?
– Течет понемногу, – ответил Антон, невольно улыбаясь дяде. – А я гадаю. Кто это к нам пожаловал на авто с личным шофёром?
– Не личным пока, а дежурным. До персонального автомобиля еще не дослужился. Ну а ты? Все «айн, цвай, драй?» «Ахтунг, киндер4?» Что? Не надоело еще с детьми возиться? Давай, рассказывай.
– Да что тут рассказывать. Ты же знаешь, я немецкий с детства не очень люблю. А вот приходится его преподавать. Результаты моей педагогической деятельности тоже не очень. Ни оценок, ни учебников в школе сейчас нет, да и желание учить язык тоже отсутствует, несмотря на политинформации про рабочих Германии. Поэтому камрад Ганс едва ли поймёт товарища Петра, так как я сам написал шпаргалку этому Петру на итоговой работе. А дети же всегда дети, несмотря на красные галстуки и кимовские значки.
– Девчонки-то, небось, заигрывают? – Столяров хитро подмигнул, поглядев на племянника.
Достигший двадцати шести лет Антон, одетый просто: в серые льняные брюки и синюю рубашку с расстегнутым воротом и закатанными до локтей рукавами, смотрелся весьма привлекательно. Чуть выше среднего роста, с фигурой гимнаста: широкими плечами и узкими бедрами, он обладал приятным лицом с примесью южной крови. Черные вьющиеся волосы, продолговатые темно-серые глаза под узкими густыми бровями, тонкий прямой нос с едва заметной горбинкой, твердо очерченные рот и подбородок.
В кадетском корпусе, благодаря внешности, он имел прозвище Цыган.
– Скажи лучше, флиртуют и причём как взрослые, с записками и приставаниями, – вздохнул Антон. – Поверь, на уроках в восьмом и девятом классах мне приходится несладко. Однако заведующий школой считает, что у меня получается. Наверное, потому, что он большой гуманист и бывший гимназический учитель. Впрочем, кто сейчас не бывший?
В нашей стране все бывшие.
– Да тебя, брат, философствовать потянуло, – усмехнулся Дмитрий Сергеевич. – Философия нынче не в моде.
– И понятно почему. Философов-то вы извели.
Племянник произнес эти слова с легким укором. Полушутливая пикировка давно вошла у них в привычку.
– Не всех, дружище, не всех, – Дмитрий Сергеевич поднял указательный палец вверх.
– Да, забыл! Некоторых выгнали.
– А многие трудятся и приносят пользу Советскому государству, – шутливо-назидательно произнес Столяров.
Он был на редкость жизнерадостным человеком, его дядя. Антон даже не мог представить, что могло бы изменить характер Дмитрия Сергеевича Столярова. Точно таким же веселым и улыбчивым дядя Митя был на пересылке по этапу в девятьсот восьмом году, когда они с мамой пришли его проводить. А ведь дядю ждали семь лет каторги. Антону тогда было десять. Он не знал, что значит слово «социалист» и очень сильно жалел наголо обритого и одетого в серый длинный халат дядю Митю. Между ними было всего двенадцать лет разницы. В детстве и отрочестве Дмитрий Столяров был кумиром Антона. Да и как иначе? Студент технического училища, так и не окончивший курса, революционер, а попутно моряк торгового флота, охотник и артист цирка. Уже от одного перечисления этих занятий веяло романтикой. Дядя сбежал с каторги спустя два года. Вот тогда-то он и начал менять обличия и профессии, уехав за границу и путешествуя по миру. Он присылал письма под чужими именами и в них описывал свои странствия как лихие приключения. Антон читал эти письма, словно страницы авантюрного романа. И то, что его дядя, как не крути, был врагом империи, его тогда не тревожило. Незадолго перед войной дядя Митя неожиданно приехал в Москву. Покрытый темным загаром, с бородкой-эспаньолкой, курящий кубинские сигары, он тогда просто поразил воображение племянника. А еще привез с собой множество экзотических историй. И Антон слушал их, открыв рот. Потом началась война. Первая мировая или как сейчас говорят, Империалистическая. Дядя вернулся в Россию уже после Брестского мира. В то время Антон был далеко от дома. Следующий раз они встретились уже в ноябре двадцатого в Крыму. К чести дяди Мити, служившего в особом отделе Южфронта, он сделал все возможное, чтобы спасти племянника, принадлежащего к вражеской армии.