Идущая. Филологический анализ одного психического расстройства
- -
- 100%
- +
Вика отшатнулась, вскочила на ноги. Резко отвернулась. Ах ты!.. Что ж теперь, каждый встречный будет тыкать этим именем в нос – даже если чертов экспериментатор Шегдар все напутал спьяну?.. Какого дьявола!..
…А обратной дороги нет?!
Она не слышала шагов за спиной, и вздрогнула, когда совсем рядом раздалось:
– Прости меня!
Вика удивленно обернулась. Говоривший глядел смущенно и виновато.
– Да что там! – зло сказала она. – Называйте меня все, как вам угодно! Мне уже плевать! Домой я вернуться не могу – отлично! Каждый встречный меня принимает за дуру какую-то, триста лет как сдохшую – ещё лучше! А в случае чего всегда извиниться можно! Только с чего это вдруг так внезапно переменилось мнение?
Тот замялся от язвительного тона, но вдруг взглянул прямо и весело.
– Нет, правда, извини. Я глупость, конечно, сморозил – видно чересчур сильно головой в полете стукнулся. Не говоря уже о том, что у Реды не могло быть таких глаз, ей не пришло бы в голову вступиться за совершенно неизвестного и ненужного ей человека, который иначе не надоедал бы никому после… А вот интонации подошли бы как раз Реде.
Вика невесело рассмеялась.
– Очень милая манера приправлять гадости комплиментами! Тебя как зовут?
– Ликт.
– Виктория.
– Ну что ж, приятно…
В окно протиснулся гулкий звук. Ликт вскинулся, что-то говоря, но слышно его не было. Явившийся звук подрожал под потолком, стих, – и тут же ему на смену явился ещё один. И ещё. Всего шесть.
– Это что? – спросила Вика, уверившись, что седьмого не последует.
– Это часы, дурья моя башка! Я сколько здесь провалялся?
– Ну… С четверть часа…
– Пёсьи потроха! Всё, я сбежал, бывай!
Он пулей вылетел из двери раньше, чем Вика успела открыть рот. Девушка пожала плечами и отвернулась. В проёме виднелась только стена напротив и никаких людей. Затем голоса (сперва один, потом второй) гулко и глухо послышались откуда-то слева, из конца коридора, противоположному тому, куда убежал Ликт. Потом что-то негромко стукнуло, и голоса принялись переругиваться по нарастающей: «Э! Э нет, не мухлюй! Я что, по-твоему ослеп, что ли?» – «Да уж видать ослеп!.. Я…» – «Ша! Ещё десятник припрётся…»
Голоса стихли. Закрывать дверь Вика поленилась.
Медленно прошлась, присела в кресло. Полированное дерево стола отозвалось прохладой на прикосновение рук. Нужно было придумать, что делать дальше, но, как назло, не думалось совершенно. Девушка взяла одно из перьев с подставки рядом с чернильницей, тронула остро заточенный кончик, провела пальцем по упругим ворсинкам. Три столетия назад за этим столом сидели, писали, задумчиво глядя в огоньки свеч… О чем здесь думалось Реде? И что она могла писать? Впрочем, она ведь издавала какие-то указы для своих владений; письменно, наверное, передавались планы действий, приказы войскам, ведь не всегда она сама участвовала в сражениях… За этим столом решались судьбы городов и поселков, обрекались на смерть сотни, тысячи жизней… Да уж, пафосное местечко. Затрещали и вновь ярко вспыхнули свечи, бросая красный отблеск на полированную поверхность. Девушке вдруг показалось, что это кровь растеклась по столу, заливая её пальцы. Она резко вскочила, отдергивая руки, отряхивая внезапную жуть.
Стук опрокинувшейся шкатулки привел её в себя. Из-под приотворившейся крышки с легким звоном высыпалось несколько безделушек. Серебристо поблескивающая вещица покатилась в сторону девушки, та подставила руку, и украшение, тихо звякнув, скользнуло с края стола прямо в раскрытую ладонь.
Вика подошла ближе к горящим свечам и подняла мягко мерцающий предмет к глазам. Небольшой круглый кулон крепился на причудливой тонкой цепочке. Противоположные стороны внешнего ободка соединялись ажурной полосой. В центре и на концах она сужалась и делила внутренний круг на две половины в форме капель, втекавших одна в другую. Под отверстием для цепочки поблескивала гранёная росинка со странным оттенком: словно дым, вмерзший в камень. Стоило чуть повернуть медальон, и в глубине камня вспыхивала радуга огоньков.
Девушка зачарованно любовалась волшебной игрой света в росинке и мастерской резьбой, украшавшей медальон. По форме похож на один из узоров с книжных полок. Она подошла к стене, у которой размещалась библиотека, и нашла резьбу с тем же символом, что и на медальоне. Две капли, размещённые по кругу, здесь были выступами, а не прорезями, но остальное совпадало в точности. Даже размер, похоже. Девушка приложила медальон к резному дереву – и он подошел к резьбе, как ключ к замочной скважине! Что-то тихо щелкнуло, полки вместе со стеной беззвучно заскользили в сторону, открывая площадку в метр на метр. Справа на площадку выводил горизонтальный ход, а впереди уходили вниз, в темноту, ступени; пол был покрыт толстым слоем каменной крошки и пыли. В лицо девушке пахнуло тяжёлым запахом застоявшегося воздуха и пыльной сырости. «Ну ни черта себе, голливудские сюжеты!» – потрясённо подумала Вика, всё же слегка гордясь своей проницательностью. Она вынула медальон из паза, но дверь не закрылась. Прежде, чем девушка успела о чём-либо подумать, в коридоре у входа в комнату послышались шаги и голоса. Вика растеряно завертела головой. Входную дверь закрыть успеешь – а толку? Если идут сюда… Главное – открытый ход – не спрячешь, не зная, как его закрыть. Внезапно девушка шагнула в темный проход. Оглянулась, впиваясь в дверь взглядом, и машинально потянула на себя какой-то рычаг, попавший под левую руку. Часть стены заскользила, так же беззвучно, как и когда открывалась. «Ты чего здесь ошиваешься?» – донеслось до неё. – «Я не ошиваюсь, я так, мимо бежал.» – «Ма-алчать! Твоё дело подчиняться!» – «Да молчу я, молчу.» – «Вот и молчи! Тебя велено найти и поговорить!» Один из голосов показался Вике знакомым, но она не успела додумать мысль: люди слишком быстро приближались, а дверь закрывалась чересчур медленно…
Перед дверью появились, когда щель в стене, хоть и узкая, ещё оставалась. Шедший первым повернулся к Вике лицом. Это был давешний знакомый, Ликт. «Хоть бы не заметил!» – взмолилась Вика, но её мольба не была услышана. Девушка увидела, как распахнулись его глаза, прежде чем парень одним быстрым движением закрыл дверь. Мгновением позже и стена, наконец, стала на место.
Вика замерла в непроглядной темноте, не снимая судорожно сжатых пальцев с рычага, закрывшего дверь. Поверхность была чуть тёплой и приятной на ощупь, чуть шероховатой, как старая кожа. Страх или благоразумие, или даже любопытство – что-то перебороло первую безотчетную мысль бежать вперед, вниз, по уводящим в неизвестность ступенькам, только подальше отсюда, где её застали на месте преступления. Эта мысль ушла – и оказалась единственной: после неё в голове стало удивительно, ошеломляюще пусто. Слева смутно слышались шаги. Вика подумала и шагнула в ту сторону, в обход комнаты. Метра через четыре ход упёрся в стену, из-за которой гудели голоса: один громкий, одышливый – незнакомый, другой, потише – Ликта. Не подслушивать в подобных обстоятельствах было бы не тактичностью, а просто глупостью, решила Вика и со всей возможной осторожностью приникла ухом к камню.
– … что играете в кости на посту – все оба отправитесь денники чистить! – внушительно и импульсивно вещал незнакомый голос. – А ну, живо встали, как положено! Ты куда в меня копьём тычешь? Ты в потолок тычь, а не в меня! Вот так и стойте! А ты сюда иди! – рявкнул он, поборол кашель и продолжил. – С тобой про эту… неё поговорить велено.
Вика передвинула руку рядом со щекой, совсем забыв о зажатом медальоне, – серебро мерзко скрипнуло о камень. Девушка передёрнулась: и от звука, и от мысли, что услышат, – и отшатнулась от стены так, что едва не протаранила противоположную. Постояла, стискивая безделушку и прижимая ей выпрыгивающее из нагрудного кармана сердце. Было тихо. Вика вдохнула, выдохнула, снова прижалась ухом к холодной шершавости стены.
– …будет проще войти в доверие, чем кому другому, – продолжал всё тот же голос. – Напирай на чувство своей благодарности за спасенную жизнь. От тебя требуется следить за ней и докладывать обо всем подозрительном. Что здесь не ясно?
– Все яс… – начал Ликт, но «инструктор» прервал его:
– Ма-алчать! Кто тебе позволял открывать рот? Кто, я тебя спрашиваю?! Маалчать! Я тебе, дураку, кому говорю: от тебя требуется молчать, когда разговариваешь с благородными! Молчи и слушай! Да… О чем я говорил?..
– Докладывать о подозрительном.
– А? А, да, конечно. Я и сам знаю! Ты что это, учить меня вздумал?!
– Что ты, господин. Тебя учить ни к чему.
– Да! А твое дело – не учить, а докладывать о подозрительном. Особенно при наличии обнаружения приготовлений попытки к бегству! Вот теперь отвечай: ясно?
– Дело ясное, что дело темное, – сказал Ликт негромко, так что Вика скорее угадала знакомую присказку, чем услышала её. Знанию местной фразеологии она постановила не удивляться.
– Что?
– Ясно, господин.
– Хорошо. И запомни: скроешь что, так будешь иметь дело с самим хозяином! Или ты уже чего видел? Ошивался тут!
Вика сжалась в темноте, чувствуя, как исчезает едва успевшая затеплиться надежда.
– Нет, – ответил Ликт, и она с трудом поняла, что он сказал. – Нет. Я ничего не видел. Когда бы я мог успеть?
– Это твое дело! Как ты смеешь задавать вопросы? А когда ты успеваешь красть из кладовых всё, что плохо лежит, ворья шкура?
– Никто не докажет, что это я, – беспечно возразил Ликт.
– А и незачем! Незачем доказывать! И так ясно! – рассвирепел его собеседник, наделённый одышкой и административной властью. – И ясно, кто распускает по замку эти невозможные, крамольные шуточки! У каждого порядочного офицера руки чешутся при виде тебя! Но если выполнишь в точности, то хозяин, – на этом слове он сменил голос на приторно-почтительный, – хозяин в своей беспредельной снисходительности соизволит простить твои выходки и даже повысить в чине. Так что спасай свою шкуру! Потому что, будь моя воля, тебя не повысили бы, а повесили! Иди, считай, что ты на посту!
Сердито протопали грузные шаги, что-то грохнуло поодаль и все стихло. Минуты на две. Потом Ликт негромко позвал из комнаты:
– Виктория!
Она стояла в нерешительности. Ликт снова позвал. «Ладно, не вечно же здесь отсиживаться», – подумала Вика. Вернулась ко входу и вернула рычаг в исходное положение. Дверь открылась.
– Я так и подумал, что ты ещё где-то тут, – приветствовал её Ликт.
– Странный ты, – ответила Вика, щурясь от свечного света, показавшегося ярким после темноты за дверью. – Почему было мне помогать? – Вернувшись в комнату, она мимоходом заметила, что рычаг – это меч со странной рукояткой, и пошарила глазами: чем бы закрыть дверь. Дверь закрылась сама.
– Нет, это ты странная, клянусь зубами моей бабки! – возразил Ликт. – Сперва спасаешь жизнь совсем незнакомому человеку, а потом удивляешься, что он тебе благодарен!
– Я удивляюсь, что ты согласен иметь дело с Шегдаром.
– А дело-то как раз в том, что я больше вовсе не желаю иметь с ним дела! – объяснил Ликт. – Ты нашла выход из замка – позволь мне пойти с тобой! Я буду вести себя смирно и не помешаю! – добавил он прежде, чем Вика успела открыть рот.
– Ты хочешь бежать? – переспросила она.
– А то! Думаешь, тут так здорово жить?
– Ещё бы! – хмыкнула Вика. – Замок с привидениями, хозяин – граф Дракула, начальник – говорящий дуб… Сказка да и только! А по совести… Ну нашла я… ход. Я ж понятия не имею, куда он ведет и куда идти оттуда! Может, и вовсе не из замка… Хотя мне почему-то кажется, что нам повезло. Но я страны не знаю, и нас обоих поймают. – Чем дальше она говорила, тем более безумной казалась ей сама эта затея с побегом. – А когда поймают, меня, может быть, ещё убивать не будут, пока Шегдар считает меня… этой. Но с тобой-то, судя по тому, что я слышала, уж точно церемониться не станут!
– Ты хочешь меня испугать? – спросил Ликт. – Чтобы я перепугался и отстал?
– Нет, – честно ответила Вика. – Просто размышляю вслух. Вообще-то, вдвоем не так страшно. Просто я не хочу быть виноватой, если…
– Не будешь! – прервал её Ликт. – Я знаю, кто переведет нас через границу, если ты выведешь из Даз-нок-Рада! а
– Дазна… чего?
– Даз-нок-Раад. Замок. Ты что, не знаешь, где находишься?
– Доброе утро! А кому я рассказывала, откуда я? Я знаю, что страна называется «Кадар», но ни о каких «раз-два-радарах» и не подозревала. (Тут она немного уклонилась от истины. Услышав второй раз название замка, она снова ощутила себя гением лингвистики: сочетание звуков означало «зуб дракона»).
– А, и правда. Ну, Даз-нок-Раад – это просто название замка, где мы сейчас и стоим. Раад – кадарская столица, а Даз-нок-Раад – её центр, замок. Но ты не ответила на вопрос. Вернее, это я его ещё не задал, – Ликт хмыкнул. – Так если я найду этого человека, – ты согласна?
– Согласна?.. – Вика задумалась на пару секунд. – Да, пожалуй. Почему бы нет! Втроём веселее. Но… – запнулась она, – а этот твой таинственный некто согласится?
– Это я беру на себя! – радостно пообещал Ликт.
– Ну, как знаешь.
– Но у нас мало времени! – спохватилась Вика. – Завтра будет уже поздно, потому что завтра, скорее всего, уже не будет меня. Значит, нужно уходить этой ночью. А уже вечер!
– Время – как ветер. Постоянно уносится мимо и никогда не заканчивается полностью, – философски заметил Ликт. Вика удивленно на него покосилась, но парень уже переключился на хозяйственный лад:
– Еду я добуду. А вот где раздобыть оружие?.. – повертел головой и рассмеялся. – А, вот уж глупый вопрос! Тут на десяток хватит!
– Оно нормальное? – неловко спросила Вика. – Ну, качественное? А то мой максимум – отличить копье от меча…
– Оно не нормальное! – гордо простёр руку Ликт. – Оно великолепное! А топорик для дров я и на кухне стащу. И одежду… Нет, на кухне одежды нету… – он призадумался, почесав за ухом. – А, знаю где!
– Отлично! – улыбнулась Вика.
– Значит, тут, в полночь, – подытожил Ликт. – Идет?
– Идет. Нет, подожди! Сколько до полуночи? И как вообще здесь время измеряют?
– До полуночи ещё часов пять. Чуть больше, может, – не успел толком удивиться Ликт. – А время измеряют в часах. Дюжина часов – день, дюжина – ночь. Полночь – шесть часов ночи. Часы услышишь.
– Хорошо. Значит в полночь, по бою часов, будем здесь!
Минут через двадцать в комнате Реды было тихо и темно, как в тот день, наверное, когда хозяйка бежала из замка, окружённого врагами.
II
Реда. 2 года до смерти.
История не терпит сослагательного наклонения. Но – увы, терпит повелительное.
А. Кнышев
Дело шло к полудню. Хотя в коридор не проникало света снаружи, было, тем не менее, светло – достаточно, чтобы читать. Свет расходился от закреплённых на стенах по обеим сторонам факелов. Впрочем, читать здесь едва ли кто-то вздумал бы. Да и некому, собственно: два одетых в бирюзовое человека, неподвижно стоявших с алебардами у полированной деревянной двери в конце коридора, не умели, кажется, даже моргать – как статуи. (Вообще-то, читать они тоже не умели, но этого на лбу не написано). Было душно, но оба замерших навытяжку караульных и не к таким запахам привыкли. Только когда один из факелов забился в конвульсиях и испустил дух: тёмно-серый, почти чёрный, маслянистый и едкий, – стоявший справа от двери закашлялся, но тут же поспешно принял исходное положение. Как раз вовремя: в противоположном конце коридора показались трое. Невысокая женщина в охотничьем костюме из зеленой парчи, переливавшейся серебром, уверенно и быстро шла впереди, не оглядываясь на своих спутников – двоих мужчин в дурацких оранжево-зеленых камзолах с высокими неудобными воротниками. Эти двое остались за дверью, когда Реда вошла в библиотеку. Её там уже ждали.
Тшадно Нга, родом из Знги, представлял собой весьма своеобразную личность. Учёный, поэт и философ, он сознательно отказался изучать магию по совершенно неясным ни для кого (кроме, возможно, самого Тшадоно Нга) причинам, тем самым отказавшись стать Мастером, хотя многие всё отдали бы за это звание. Выделялась из общего ряда и история его появления при имперском дворе. Удивляло, впрочем, вовсе не то, что многие представители интеллигенции были собраны в столицу со всех концов Империи, и не то, что Тшадоно оказался в их числе. Хотя поговаривали (очень тихо и очень нервно оглядываясь), что императрица – «…нет-нет, вы только не подумайте, что я осмеливаюсь судить или, охраните Вечные, осуждать, но мне всё-таки странно…» – многим казалось «странно», что пригласили не арнского Мастера, например, а «этого зангского недоучку». Главной же странностью нужно признать то, о чём едва ли кто-то знал (кроме императрицы, разумеется, и самого Тшадоно): в письме, пришедшем ему из Даз-нок-Раада, содержался не приказ явиться, а просьба, причем особо оговаривалось, что в случае отказа никаких репрессий не последует. Более чем неординарное заявление от всегда на репрессии щедрой Реды. Тем более, что слово своё она обычно держала (хотя всё-таки обычно, а не всегда). Так или иначе, но «зангскому недоучке» было высочайше позволено выбирать, служить императрице, или нет, и он выбрал первое, хотя порой не слишком лестно (и слишком по тем временам неосмотрительно) отзывался о некоторых её действиях. И приехав, пожилой ученый не стал менять своих убеждений, более того, он и скрывать их не вздумал, время от времени позволяя себе критиковать Реду. Но что самое странное, он, после вот уже полутора лет такого поведения при дворе, оставался в живых. И оставался единственным, кому императрица старомодно говорила «вы». Об этом последнем, впрочем, тоже мало кто знал. Реда предпочитала беседовать с ним наедине: скорее всего, она не хотела, чтобы у непочтительного поэта нашлись последователи, – но беседовала довольно часто. Тшадоно рассказывал о поэзии, в которой разбирался великолепно, а императрица редко упускала возможность пополнить своё образование. Тшадоно пытался время от времени переключиться и на более насущные проблемы, но его политические, экономические и в особенности социальные выкладки императрица упорно игнорировала. А на сегодня как раз была назначена очередная беседа. о а
Реда оставила своих провожатых за дверью и вошла. Просторное помещёние библиотеки, окрашивали в тёплые коричневые тона и шкафы с книгами, и стены, отделанные деревом, и тяжелые шторы, подобранные в тон. И великолепная подборка книг на семи известных императрице языках со всех концов света, тысяч двадцать томов. Впрочем, здесь хранились не все книги: часть их, самые нужные, императрица предпочитала держать под рукой, в своем кабинете, потому хотя бы, что работала она обычно именно там.
Беседовать с кем бы то ни было Реда любила сидя, потому обстановку дополнял небольшой стол с тремя креслами вокруг; вино, хлеб и фрукты стояли ещё на одном легком столике рядом. Некоторым (очень немногим) императрица позволяла присоединиться. Тшадоно в число таковых входил. И вряд ли причина крылась в том, что он являлся, фактически, её учителем. К социальным предрассудкам Реда относилась своеобразно: из всех привилегий она уважала удобные для себя. Свои, большей частью. Она отличалась, пожалуй, своеобразной демократичностью: оценивая людей исключительно за их личные достоинства, а никак не за наследственные должности и титулы.
Тшадоно ждал императрицу, стоя у окна: невысокий, начинающий полнеть пожилой человек, уже седой, но с яркими молодыми глазами. Императрица кивнула в ответ на приветственный поклон, села и жестом пригласила Тшадоно к тому же.
– Могу я задать вопрос? – в меру почтительно спросил он.
– Можете, – небрежно кивнула Реда. – Спросить всегда можно, это ответ не всегда можно получить.
Тшадоно вздохнул.
– Я всё-таки надеюсь на ответ, тем более, что вопрос не слишком дерзок. Я просто хотел узнать, что за беспорядки были сегодня в городе?
– Беспорядки! – фыркнула Реда. – Пара сотен горожан собралась на площади и робко сообщила, что есть хочется – теперь это называется «беспорядки»!
– И что вы сделали?
– Пообещала им хлеба и наказала зачинщиков, – пожала плечами Реда.
– Но почему было не начать раздачу хлеба ещё месяц назад, когда начались первые голодные смерти?
– Потому что тогда его не хватило бы до весны, а в таком случае действительно начались бы беспорядки. К тому же, до сих пор никто не просил.
– Вы прекрасно знаете, почему никто не просил! – сердито сказал Тшадоно. – Никто не хочет попасть вам под горячую руку! За что, во имя Хофо, вы засадили в тюрьму столько народу?
– Всего десяток тупых бездельников, – лениво сказала Реда. Она сидела, облокотившись на спинку кресла и затенив ресницами изумруд глаз. – Вы опять забываетесь, Мастер Тшадоно. Мне надоело напоминать вам, что я ни перед кем не намерена отчитываться. Лучше налейте нам немного вина.
Тшадоно встал и завозился с кубками на маленьком столике. (Для этого ему пришлось повернуться к императрице спиной, но правила этикета в Старой Империи писали люди практичные и осторожные: спиной к правителю поворачиваться можно, это у него за спиной нельзя стоять никому, кроме телохранителей) Возвращаясь к столу с кубками, он повернул голову вправо: Реда пристально смотрела на него. Впрочем, может быть, это только показалось – в следующее мгновение она уже со скучающим видом перевела взгляд к окну. Тем не менее, Тшадоно вздрогнул – едва заметно, но пряжка на его рукаве громко звякнула об один из кубков.
– Садитесь, – сказала Реда. – Расскажите лучше о поэзии, это я послушаю с куда большим удовольствием.
И Тшадоно рассказал. Он понимал и любил поэзию, кроме того, он её знал, и говорить на эту тему мог часами. И рассказывал он вдохновенно: если бы в этот момент из-под стола выполз огнедышащий дракон, Тшадоно ничего не заметил бы. Реда слушала внимательно, время от времени отправляя в рот какую-нибудь мелочь с блюда. К вину она не притронулась.
Вернись Тшадоно ненадолго с небес на землю, и ему нестерпимо захотелось бы забраться под стол, даже если бы огнедышащий дракон действительно там уже сидел: изумрудные глаза императрицы просвечивали ученого насквозь. Но он был слишком увлечен, и его взгляд приобрел осмысленное выражение только по завершении пламенного монолога.
С полминуты они молчали, а потом Реда вдруг заговорила безо всякой видимой связи.
– Вы ведь неглупый человек, Тшадоно. Вы, что я куда больше ценю, отличный поэт. Более того, вы один из тех редчайший людей, с кем мне приятно беседовать. Я даже закрывала глаза на ваши посиделки в доме на Жёлтой улице… Вы плохо владеете своим лицом. Ну разумеется, я знала, неужели я похожа на полную идиотку? Это было даже забавно: пятеро мальчишек и один старик так искренне надеются свергнуть жестокую тиранию… А седьмой внимательно всё слушает и раз в десять дней подробно докладывает. Я вполне могла позволить себе смотреть на это сквозь пальцы из уважения к вашему таланту. Но скажите, Кеила ради, ну на кой бес вам понадобилось меня травить? – она легонько постучала короткими ухоженными ногтями по хрусталю кубка.
Тшадоно на мгновение вскинул глаза на императрицу.
– Отравить? – глухо спросил он, но следующие слова звучали уже вполне обыденно:
– Какая странная мысль! Но это очень просто опровергнуть, я сам отопью из вашего кубка… Позвольте…
– Не позволю, – жёстко сказала Реда, жестом останавливая протянувшуюся руку. – Я хочу знать: зачем? Неужели, из-за вашего сына? Я думала, вы уже успокоились.
Тшадоно поднял глаза от нервно теребивших манжет пальцев.
– Мальчик ни в чем не был виноват перед Вашим Величеством. Он даже не знал о моей связи с подпольщиками. Он не заслуживал такой смерти! – его голос на мгновение дрогнул. – Но, как вы справедливо заметили, я действительно уже… успокоился.
– Так в чем же дело? – спросила Реда, глядя густое красное вино на свет.
– Скажу я, скажу, – сердито огрызнулся ученый. Помолчал. – Вы – лучшая моя ученица, хотя я не знаю, чем вы чувствуете поэзию, если у вас нет сердца! Одна только логика, холодная и равнодушная, как ваши глаза. Вы – чудовище! – почти выкрикнул он и зашелся в сухом кашле.
– Выпейте, – посоветовала Реда. – Из своего, своего бокала, – добавила она, усмехнувшись. Тшадоно сверкнул глазами, сквозь выступившие слезы, но послушался. – Как много интересного о себе можно услышать от человека, решившего, что ему нечего терять, – ехидно протянула Реда. – Вам не по душе моя логика? По её законам строится этот мир. По законам логики, а не эмоций или, тем более, морали. А я не хочу переворачивать мир. И сворачивать себе шею не хочу. И пока… Разве логика меня подводила? Разве Империя потеряла от моей логики? Вы мудрый человек и умеете быть беспристрастным: скажите, сильнее или слабее стала страна при мне?
– Сильнее, – выдавил он, с ненавистью глядя на императрицу.