Город-мираж

© Вера Капьянидзе, 2024

ISBN 978-5-4498-6629-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

РАССКАЗЫ

ВОЗДУШНЫЙ ЗМЕЙ

После рабочей смены домой идти не хотелось. В последнее время Сереге от бабки не стало никакого житья. О чем бы не начинался разговор, все, в конце концов, сводилось к Аиде. Серега посидел на бревне за палаткой, выпил с мужиками портвейна. Но с ними было неинтересно: только и разговоров, что про работу, да зарплату. Никакой радости для души. Серега поднялся:

– Ладно, мужики, я пошел. А то бабка загрызет.

– Бабка или бабонька? – заржали мужики.

– Да ну вас… – отмахнулся от них Серега.

После морозного воздуха заходить в душную, пропахшую каким-то особым старушечьим запахом квартиру не хотелось. Все, привычное с детства, стало сейчас противно. А все из-за бабки: пилит и пилит. Настоящую охоту на них с Аидой устроила.

На улице было по-зимнему темно, но не холодно. В этом году зима явно не спешила: скоро Новый год, а снега все нет. Серега пристроился напротив окон их квартиры, в разбитой и загаженной собаками песочнице, закурил. Сегодняшний вечер безнадежно потерян. Аиды сегодня не будет: поехала перевозить старую Матрену к своим родителям. И сотовый почему-то выключила. Может, деньги кончились, или зарядка? Как будто не знает, как ему одиноко и неуютно в этой жизни без нее…

Серега на всю жизнь запомнил день, когда он первый раз увидел Аиду. Это было семь лет назад. Аида с Пашкой возвращались из ресторана – со своей свадьбы. В сумраке весенней ночи, окутанной дурманящим запахом черемухи, Аида, в свадебном платье и фате показалась ему неземным существом, ангелом, спустившимся с небес. Сказочное видение, из его грез и видений, сладко мучавших по ночам. Она вся светилась от ожидания первой брачной ночи, а восточные глаза томно и бесстыдно млели, как у кошки, и не видели в этом мире никого кроме этого обалдуя Пашки. Сереге было тогда пятнадцать лет, но при виде такой красоты у него сперло дыхание и закружилась голова, как после первой сигареты.

– Везет же дуракам! – завистливо проговорил, сплюнув сквозь зубы Шурка – дружок Сереги. – Такому уроду и такая телка досталась!

– Да-а, только с зоны отчалился, и такая девка на этого урода клюнула! – поддакнул Серега, едва пришедший в себя. – И что она в этом Квазимоде нашла?

Тут Серега явно грешил против правды. Если честно, Аиде было на что клевать. По этому высокому, стройному, с косой саженью в плечах, со стремительной, летящей походкой, веселому и бесшабашному голубоглазому красавцу сохла не одна девчонка в городе. Серега даже слышал, что перед самой свадьбой с Аидой приходили разбираться Пашкины брошенные пассии, но она, хоть и пострадала от них, от своего счастья не отказалась. Билась с ними не на жизнь, а на смерть. И вот сейчас торжествовала свою победу.

Серега не любил Пашку. Их семьи связывала многолетняя женская дружба. Когда-то их прабабки-подружки привезли с фронта своих дочек, потом эти дочки родили себе еще дочек: матерей Пашки и Сереги. Эти последние дочки из династии неприкаянных одиночеств подкачали: Пашкина мать – тетя Галя спилась, а Серегина – та еще чище учудила: зарезала по бытовухе своего сожителя, и сгинула где-то по тюрьмам, оставив двухлетнего Сережку в полное бабкино пользование. На пацанах эта генетически-наследственная дружба дала сбой.

Серега был на пять лет младше, и ему приходилось донашивать за Пашкой вещи, играть его поломанными игрушками. Потому и жизнь складывалась, как с чужого плеча. Все за него решала бабка. Решила, что надо идти в сварщики: «Без работы никогда не останешься, зарабатывают неплохо, и на пенсию раньше пойдешь», И Серега пошел в ПТУ. Даже на завод, где сама когда-то работала, пристроила. И попробуй, что не по ее сделать – все мозги высушит!

Не то, что Пашка! Живет, как левая нога захочет. Серега всегда считал его баловнем судьбы. Даже то, что Пашка успел отсидеть полтора года, вызывало у Сереги искреннюю зависть. Как же, тюремная романтика, школа жизни! А что он сам из себя представляет? Обыкновенная, серенькая личность. Школа, ПТУ, армия. Ничего интересного. Плюнуть и растереть! И внешностью тоже не вышел: среднего росточка, обыкновенный хиляк, да еще рожа, словно вечно чем-то недовольная. Да такая, как Аида, в его сторону и смотреть не станет. И Серега, стесняясь себя, старался избегать даже случайных встреч с ней.

Пашка, женившись, своим привычкам не изменил. Он по-прежнему, метался с одной работы на другую, ища, где легче и денежнее. Но нигде не задерживался дольше первой получки. Гулял, пил, дрался… Аида бегала за ним собачонкой, вытягивая из веселых компаний, притаскивая домой в бесчувственном состоянии, отхаживала, обмывала и обстирывала, чтобы через неделю начать все сначала. Закономерного конца долго ждать не пришлось. Вскоре Пашка загремел на второй срок, из которого Аида ждала его уже с сыном. Она еще наивно верила, что ее любовь к Пашке сумеет победить все трудности, что все у них наладится. Мало ли чего не бывает в жизни? Ну, оступился, дружки помогли, затянули. Но, когда за вторым сроком последовал и третий – за грабеж, только тогда Аида поняла, что это не ошибки молодости, и дружки не виноваты, и никакой другой жизни у них с Пашкой в будущем не предвидится. Борису, их сынишке было четыре года, когда она подала на развод, пока Пашка в третьей отсидке чалился. Но старую Матрену – Пашкину прабабушку и свою свекровь – алкоголичку Галю не бросала. Привозила продукты, самогонку, которой торговала ее мать, для свекрови. Нередко и деньгами ссужала «бедных родственников» в благодарность за то, что старая Матрена прописала Бориску в квартиру. Наводила в квартире порядок, готовила им, нередко оставаясь ночевать.

Для Сереги этот развод стал приятной новостью. С удивлением для себя он обнаружил, что, надежда не умирала в нем с того самого вечера. Она таилась в глубинах его души все эти долгие семь лет, как змея в зимней спячке, ждала своего часа. А сейчас зашевелилась, мучая, терзая, и нашептывая по ночам сладкие сны, полные упоительных надежд. Он жил этими снами-грезами. Они переплетались с явью, и было не понятно, что привиделось в горячечных снах, а о чем только мечталось. Он любил Аиду, как школьники тайно влюбляются в своих молодых учителей: романтично и мучительно, скрывая ото всех недостижимую и запретную страсть.

Серега взглянул на окна соседей: как раз под их квартирой. Сколько таких долгих, одиноких вечеров просидел он в этой песочнице, выглядывая Аидин силуэт. Сейчас в незашторенном окне металась пьяная тетя Галя. Видно было, как она шарится в серванте, в шкафу, в кухонных ящиках. «Бутылку ищет», – догадался Серега.

Этажом выше окно тускло мерцало синевой телевизора. «И чего ей не спится?» – зло подумал Серега про бабку. У него уже подмерзали ноги, но встречаться с бабкой и разговаривать ему не хотелось. «Посижу еще, завтра не на работу, высплюсь», – подумал он.

У Сереги был замкнутый, угрюмый характер – подстать его внешности: хмурое, вечно озабоченное лицо с низким лбом, насупленные густые брови, из-под которых по-волчьи выглядывали маленькие серенькие глазки, тяжелый, словно рубленный топором подбородок и тонкие губы придавали его лицу выражение жестокости. Невысокого роста, сутуловатый, с длинными, мешающими руками, он здорово комплексовал из-за своей внешности, и с каждым годом замыкался в себе все больше. Несмотря на это, у него все же были девчонки и в армии, и после, но все это было совсем не то, как-то не зажигало, не будоражило. Все эти связи были недолгими, и все в них было обыденно, с неприятным осадком, с чувством вины, как после тяжелого похмелья. Он был уверен, что с Аидой все было бы иначе. В своих мечтах он был готов утопить ее в цветах, одарить самыми дорогими подарками, исполнить любое ее желание, да что там – желание, он за ней по горящим углям бы пошел босиком, если бы только позвала. «Такие женщины, – думал он, – рождаются один раз в столетие. Правильная женщина, не то, что нынешние молодые. Тем только богатых да крутых подавай. Нет, Аида не из таких. Столько лет промучилась со своим Пашкой! Такая женщина – надежный тыл. Вот и Матрену с тетей Галей не бросает, заботится о них, хотя кто она им, если подумать?.. И почему Бог при распределении ошибся: не тому ее предназначил? Это надо исправить».

И Серега начал действовать. Теперь он каждый вечер забегал к старой Матрене под предлогом, что ему надо позвонить Шурке. У них не было городского телефона, и они свободно, по-родственному пользовались соседским. Месяца через два Серега почувствовал, что лед тронулся. Аида пригласила его на чай! Через месяц эти чаепития и долгие вечерние беседы уже прочно вошли в их жизнь. А еще через полгода Серега осмелился пригласить Аиду на концерт какой-то заезжей московской группы. После концерта они долго бродили по усталому, затихающему городу, шелестя багрянцем опавшей листвы. То ли от любимого с детства терпкого запаха осенних костров, то ли от близости Аиды у Сереги удушливо ело глаза, трепетало сердце, и кружилась голова. Глупая рыбья улыбка, не сходила с лица. Он понимал, что выглядит глупо, но ничего не мог с собой поделать. «Хорошо, что темно, хоть Аида не видит моей рожи», – думал он.

Потом, уже в подъезде он несмело притянул к себе Аиду, потянулся к ней, отыскивая губами, и с ужасом думая, что вот сейчас придет конец всему: этому чудному вечеру, его мимолетному счастью, их чаепитиям с долгими разговорами… Но не в силах перебороть себя, отодвинуть приближение конца хотя бы на миг, наконец, нашел то, чего так долго и страстно желал…

– А я давно заметила, что нравлюсь тебе, – рассмеялась Аида, глядя на обалдевшего от счастья Серегу. – Все ждала, когда же ты, наконец, решишься.

– Да? – глупо улыбаясь, опять тянулся он жадными губами и осмелевшими руками к Аиде. – А что же молчала столько времени?

– Дурашка, – ласково теребя ему волосы, проговорила Аида, – ну, кто же должен об этом говорить?

Они простояли в подъезде чуть не до утра. Аида отдалась ему там же, в подъезде. Правда, получилось все как-то скомкано и глупо. То ли от неожиданно свалившегося на него долгожданного счастья, то ли от страха быть застуканными, Серега нервничал, торопился, и ничего толком не понял. С того вечера для Сереги началась новая жизнь. Он жадно ловил каждое ее мгновение, радовался каждому, дню, часу, минуте. У него изменилась походка, расправились плечи, и сам он, казалось, стал выше ростом. Даже осень с ее затяжными дождями, с беспросветным небом не угнетала, а приносила чувство умиротворения, навевала мысли о вечном, добром, мудром…

Позже они с Аидой создали целую конспиративную сеть. На работе Серега напросился во вторую смену и, если, возвращаясь с работы, он видел на окне у Аиды дурацкую кошку-копилку времен царя Гороха, значит, сегодня была его ночь. В такие дни Аида незаметно подсыпала димедрола в самогон Гале и в чай старой Матрене, и те спали без задних ног, пока они с Аидой на ее диванчике, втиснутом в кухню, занимались тем, чем и положено заниматься молодым, здоровым, полным любви и желания людям. Иногда Серега задерживался на этом диванчике чуть не до утра, а бабке бессовестно врал, про авралы на работе, про невыполнение плана. А по выходным они с Аидой ездили на заброшенную дачу ее подруги. Это были самые чудесные дни в его жизни. В маленьком, перекошенном, продуваемом всеми ветрами, игрушечном домике они были предоставлены самим себе. Здесь они чувствовали себя настоящей семьей. Серега с удовольствием колол дрова, топил печку, носил воду. Аида радостно копошилась у печки, что-то стряпала, даже умудрялась печь, удивляя Серегу своими кулинарными способностями. И так им хорошо было вдвоем, вдали от надоевших старух, свекрови, тесных и душных квартир. Здесь им не надо было притворяться и прятаться. Они здесь были сами собой: счастливыми от близости, любимыми, заботливыми. Наверное, думалось Сереге, так и Адаму с Евой было по кайфу в Эдемском саду.

Месяца через два бабка вроде бы невзначай поинтересовалась:

– У тебя, не стряслось ли чего, парень? Может, скрываешь, что от меня?

– Да что мне скрывать?

– А чего-то ты не такой стал. Никак, девку себе завел? – добродушно и вроде как даже с юмором начала она.

– А что, заметно? – хмыкнул, удивившись бабкиной прозорливости, Серега. Вроде он так старательно снимал радость с лица перед входом в дом.

– А то нет! Глазенки-то вон как светятся, и лампочки никакой не надо.

Серега взглянул на себя в зеркало. Глаза из-под насупленных бровей и, правда, сияли каким-то особым, внутренним светом, который невозможно было ничем потушить. И он, совершенно глупо разулыбавшись своему отражению, сознался:

– Ну, есть такое дело…

– Вот, меня не обманешь! – гордая своей догадливостью обрадовалась бабка. – А что, уже и пора бы. Эт хорошо, дело молодое. Не бобылем же тебе оставаться. Ну, и что, у тебя это… серьезно, или как?

– Я думаю, что серьезнее не бывает, – обрадовал Серега бабку.

– Так хоть познакомил бы тогда, что ли? – предложила бабка.

– А чего знакомить-то? – отмахнулся Серега.

– Как это чего? – забеспокоилась бабка. – Надо все заранее продумать: и про свадьбу, и где жить станете. Ведь я, поди, не чужая тебе.

– Да я не в том смысле, – пояснил Серега. – Просто ты ее и без меня знаешь.

– Это кто же такая будет? – заинтересовалась бабка.

– Аида.

Бабка разлитым киселем сползла на стул.

– Это какая же такая Аида? – почему-то шепотом спросила она, ткнув пальцем в пол. – Уж не Пашкина ли?

– Угу, она. – Расцвел в улыбке Серега.

– Батюшки светы! Ты, никак, малый, совсем с ума спятил? Ты что же такое вытворяешь, ирод проклятый! – неожиданно бойко вскочила она, пытаясь огреть Серегу полотенцем.

– Ты чего, ба? – уворачивался он от нее, как от надоедливой мухи. – Хватит тебе…

– Я тебе покажу, хватит, я тебе покажу, хватит! Так хватану, что мало не покажется! – не на шутку разошлась бабка.

– Да ты чего, в самом деле? – отбивался Серега. Он никак не ожидал от бабки такой реакции.

– Да ты хоть соображаешь, куда ты лезешь-то? – запыхалась бабка в беготне за Серегой вокруг стола.

– Тоже мне, «девку» он нашел! – передразнила она Серегу, устало опускаясь на стул. – Бабу замужнюю!

– Она же развелась. И чем она тебе не нравится? Сама же все время говорила, что Пашке повезло, как дураку.

– То Пашке, а то – тебе! Неужели не видишь разницы? Какая же порядочная девка за этого уголовника пойдет? Да и старше тебя она. Неужели не мог найти молодую?

– Всего-то на пять лет…

– Жаль, что не на пятнадцать.

– А что такого? Пугачева же с Галкиным живут?

– С жиру бесятся… А Пашка через три года вернется? Да тут же смертоубийство будет! Выкинь ты эту блажь из головы! – не могла успокоиться бабка.

– Да развелась она с ним…

– Это она с ним развелась, а он с ней – это еще вопрос. Ой, Сережка, чует мое сердце беду. Ой, лихо мне…

– Да ладно тебе, ба, все будет нормально, – пытался успокоить ее Серега.

Но это еще больше подогрело бабку.

– Ну, уж нет, я этого так не оставлю! Завтра же с этой шалавой поговорю, она у меня и смотреть в твою сторону перестанет. – Угрожающе потрясла сморщенным кулачком бабка.

– Только попробуй! – тихо, но твердо сказал Серега. – Это мое дело, и я сам во всем разберусь. – И выскочил из дома, хлопнув в сердцах дверью.

Бабка сразу сникла, словно внутри ее сдулся воздушный шарик. Она поняла, что власть ее над безропотным внуком закончилась.

Когда-то бабка работала на двух работах, чтобы ее дочь без отца, бросившего их, росла «не хуже других». Хотелось доказать своему непутевому мужу, что они и без него не пропадут. Старалась ни в чем не отказывать Валюше. Вечно занятая работой, она проглядела дочь, с малолетства предоставленную самой себе, школе, продленкам и пионерским лагерям. Пить и гулять Валюша начала лет с тринадцати. Тогда же и школу бросила, неделями пропадая по каким-то притонам. Бабка с ног сбилась, вылавливая и вытаскивая ее – пьяную, битую, полуживую. Валюша отлеживалась недели две, ходила тихая, виноватая, а потом все повторялось снова… На Сереге бабка твердо решила исправить свои педагогические ошибки. Воспитывала внука строго, муштруя, наставляя, поучая и наказывая за малую провинность. Следила за каждым его шагом. Все решала за него сама: что и где ему надо сказать, сделать, одеть, куда пойти учиться, работать. И Сергей, с детства привыкший к командному натиску бабки, вырос молчаливым, замкнутым, нерешительным, во всем согласным с бабкой. И вдруг – такое сопротивление! Бабка с ужасом поняла, что власть ее над внуком закончилась бесповоротно. Но на следующий день все же предупредила его:

– Смотри, Сережка, пока я жива, шалаву эту на порог не пущу!

Тогда Серега понял, что мира у них с бабкой не будет. Зря он мечтал, что приведет Аиду в свой дом полноправной хозяйкой на смену бабке. Придется выбирать одно из двух. Но для него это был не вопрос. Дороже Аиды для него никого в этом мире не существовало. Он готов был не только душу, жизнь за нее отдать, если понадобится.

Тогда же и с дружком своим – Шуркой, поругался. Это был единственный человек, с кем Сереге было интересно на этой земле. Он уважал Шурку. Тот еще со школьных времен считался ботаном, много читал, и даже закончил техникум. И еще Шурке повезло в жизни – у него был отец. Они всегда понимали друг друга, но тут Шурка впервые почему-то не понял его.

– Ну, ты даешь! – искренне удивился он, узнав про Аиду. – Сам жаловался, что надоело за Пашкой его сопли подбирать. А тут вдруг бабу его перехватил? Не боишься?..

Серега не удержался, схватил его за грудки:

– Никакая она тебе не баба, понял? – вызверился он.

– Да пошел ты, придурок, – обиделся Шурка.

С тех пор между ними, как черная кошка пробежала

Аиде тоже никакого житья не стало от свекрови: та, узнав все от бабки, без конца скандалила и пугала ее Пашкой, не воспринимая всерьез развод с Пашкой.

У Сереги окончательно замерзли ноги. Надо было идти домой.

– Сереж, ты? – услышав стук входной двери, оторвалась бабка от экрана.

– Я.

– Что так поздно-то?

– А ты чего не спишь? – спросил Серега.

– Да тебя вот жду, – засуетилась бабка на кухне, собирая ему немудреный ужин.

– Что смотришь?

– Ох, да что там смотреть! Одни убийства, менты да происшествия. Опять показывали, как пьяницы пожары устраивают. И куда только Бог смотрит? Одни пьют, а другие из-за них страдают.

– Ты о чем это? – поинтересовался Серега скорее для того, чтобы бабка не завела свою обычную пластинку про Аиду.

– Да вон в происшествиях по городу показали: алкаш какой-то напился, как свинья, да и заснул с сигаретой. Три квартиры начисто сгорело по его вине. Ведь ты подумай, люди годами добро наживали, а с него теперь что взять-то? И на государство надежды никакой. О-хо-хо, и что за жизнь пошла, – привычно запричитала бабка. – Раньше их хоть в ЛТП можно было сдать, а теперь на этих алкашей никакой управы не найдешь. Попадется вот такой сосед, и все – останешься через него гол, как сокол. Когда-нибудь и Галька, – бабка ткнула ложкой в пол, – вот так спалит нас, чего доброго… Что молчишь-то?

– А что тут скажешь? Согласен. – Буркнул Серега.

– Никак, ты еще ничего не знаешь? – удивленно вскинула бровь бабка.

– А что я должен знать? – пожал Серега плечами.

– Тебе, Аидка-то ничего не говорила, что ли?

– Нет, – насторожился Серега.– А что?

– У них с Галькой сегодня такая война была! Уж как орали-то, страх просто! Как резанные!

– Какая война?

– Да Галька совсем, видать, мозги пропила. Не знаю, с чего уж у них все началось, только кинулась она на Аидку драться, дура пьяная. Соседи еле разняли их. Галька-то Аидке всю морду расцарапала…

– Ну? – нетерпеливо подгонял замолчавшую бабку Серега.

– Ну и все. Переругались, передрались, Аидка сразу же такси вызвала. И Матрену с собой забрала. Бабку, видать, жалеет очень. Не будет теперь, наверное, к Гальке-то ездить. Достала она ее вконец. Да и у кого ж терпения на эту алкашку хватит?.. Бросил бы ты ее, а, Сереж? – заискивающе попросила бабка. – Ну что ты себе молоденькую девчонку не найдешь, что ли?…

– Это что тебе, игрушка? – Зло усмехнулся Серега, – Поиграл, и выбросил? Ну, ты, ба, даешь!

Серега никак не мог заснуть, как ни старался. Разные мысли лезли ему в голову. «Что же у них произошло? И не позвонишь: сотовый зачем-то вырубила. А родителям звонить не разрешала – скрывала их отношения… Нет, ну эта, пьяница! Ей-то чего надо? Как она вообще посмела поднять руку на Аиду? Жаль, меня дома не было, я бы ей показал, как руки распускать! Ну, нет, я этого так не оставлю! Надо ее проучить, чтобы знала свое место, алкашка проклятая!» – распалял себя Серега. Ему было противно представить, что какая-то опустившаяся алкашка, недочеловек, вошь, которая по какому-то глупому упущению коптит небо, смогла поднять руку на самое святое для него – на добрую и ласковую Аиду. «Была бы моя воля, вообще бы изолировал таких от общества, чтобы не мешали жить нормальным людям» … Серега брезгливо передернулся, представив грязную, опухшую от беспробудной пьянки, пропахшую мочой и перегаром, тетю Галю и рядом – свою Аиду… «Ты посмотри, ведь даже Бог не прибирает такую мразь. Видно, такие и ему без надобности», – совсем как бабка, зло подумал он. – «А что, если?..» В его голове начал созревать еще смутный, но страшный план. Поначалу он испугался. Бешено забилось сердце, готовое выпрыгнуть из груди. Серега даже забеспокоился, не услышала ли бабка, как оно колотится? Но бабка уже безмятежно спала. Серега попытался отогнать от себя эту страшную мысль, перевернулся на другой бок, и даже крепко зажмурил глаза, пытаясь заснуть. Но мысль, пришедшая в голову, не отпускала. Немного придя в себя, он подумал: «А что, собственно, плохого я сделаю? Она и сама через год-другой от своей пьянки помрет… Да все только вздохнут от облегчения, всех уже достала своей пьяной рожей… Ведь из-за нее Аида теперь вообще не приедет сюда. Как только эта тварь еще посмела к ней прикоснуться»…

Серега еще долго лежал, боясь пошевелиться, чтобы, не дай Бог, разбудить или насторожить бабку лишним движением. Он думал, думал, думал…

В три часа утра, когда ни в доме, ни за окном не слышно было ни звука, кроме размеренного храпа бабки, Серега встал, и, не включая света, как был, в одних трусах, нырнув в тапки, в полной темноте на цыпочках, тенью прошмыгнул в прихожую. Там, с гвоздика на стене на ощупь нашел ключи от Матрениной квартиры, которые всегда висели у них, и аккуратно, без единого звука открыв дверь, проскользнул в подъезд. Прикрыв за собой дверь, постоял немного, переводя дух и прислушиваясь, не проснулась ли бабка. За дверью было тихо. Тогда он бесшумно спустился этажом ниже, открыл дверь…

В квартире было темно, душно, и почему-то остро пахло каким-то лекарством. «Настойки пила, – догадался Серега. – Вот сволочь! А завтра с утра будут звонить: «Аидочка, девочка, помоги, умираю»… Серега ужаснулся от этой мысли. Вернее, от одного слова «завтра», и сердце в груди вдруг бахнуло с такой силой, что он даже прислонился к стене, чтобы не упасть… Свет уличного фонаря сквозь незашторенные окна едва пробивал темноту ночи. Серега постоял немного, успокаивая сердце и привыкая к темноте и вони от немытых стаканов, окурков, немытого тела, мочи… Тетя Галя спала на Аидином диванчике. Это почему-то до ярости взбесило Серегу. «Вот вонючка! Свою постель всю обоссала, еще и на Аидину завалилась!» Ему было больно и обидно, что их любовное ложе опоганено, словно пьяная тетя Галя пыталась растоптать его любовь, и у него отпали всякие сомнения в праведности задуманного им дела…

На грязном, липком столе, среди грязной посуды, пузырьков от каких-то лекарств и окурков, Серега отыскал кухонный нож, осторожно вспорол матрас в ногах у Галины, которая спала пьяным, беспробудным сном…

Вата никак не хотела загораться. Ему пришлось помучиться. Он растеребил сбившийся комок, поискал бумажку, взглядом наткнулся на висевший на стене отрывной календарь, оторвал несколько листочков, засунул их в середину встрепанной ваты и поджег. Потом осторожно, чтобы не разбудить тетю Галю, потянулся, чтобы закрыть плотнее форточку. В этот момент тетя Галя, словно почувствовала движение воздуха, зашевелилась и даже что-то нечленораздельно и пьяно закричала. Серега в ужасе застыл. Липкий, противный пот струйкой стекал по ложбинке на спине прямо в трусы. «Все, кранты»!..

Но, прокричав что-то нецензурное, она, так и не проснувшись, перевернулась на другой бок. Серега немного постоял, посмотрел, как начала тлеть вата. Потом вышел, плотно закрыл за собой дверь в маленькую кухоньку, и так же крадучись вернулся в свою квартиру. Только тут он почувствовал, что сильно замерз. Его бил такой озноб, что все тело ходило ходуном, и зубы стучали то ли от холода, то ли от нервного напряжения. Он замотался с головой в одеяло, и еще долго не мог согреться, чутко прислушиваясь к каждому шороху и звуку, и старательно принюхиваясь, по-звериному поводя ноздрями…