- -
- 100%
- +
Глава 1
Сознание возвращалось рывками, словно кто-то дёргал затвор старого диапроектора. Вспышка — белый потолок. Вспышка — трубка во рту, сухость, металлический привкус. Вспышка — глухая, всепроникающая боль, которая не имела точного адреса, а просто заливала всё тело от затылка до пяток.
Алиса попыталась повернуть голову и не смогла — мешала слабость и тугая пелена боли. Она услышала собственный стон — хриплый, чужой — и чьи-то быстрые шаги. Над ней склонилась женщина в голубой шапочке.
— Не двигайтесь. Вы в больнице. Была авария. Вас доставили три часа назад.
Авария. Слово ударило под дых сильнее боли. Алиса снова дёрнулась, и на этот раз ей удалось приподнять левую руку — правой она вообще не чувствовала, будто та исчезла. Пальцы левой руки вцепились в край простыни.
— Муж... — голос не слушался, выходил сиплым шёпотом. — Где мой муж?
Медсестра отвела взгляд. Этого короткого движения хватило, чтобы Алиса поняла всё. Раньше, чем прозвучали слова.
— Ваш супруг погиб на месте. Мне очень жаль.
Потом была пустота. Не обморок — хуже. Алиса лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, чувствуя, как внутри что-то обрывается и летит в пропасть. Она не закричала — просто не нашла в себе сил. Только слёзы потекли по вискам, затекая в уши, и медсестра вытерла их уголком пелёнки.
Время исчезло. Может, прошло десять минут, может — час. В коридоре послышались шаги — тяжёлые, быстрые, совсем не похожие на мягкое шарканье больничных тапок. Дверь распахнулась резко, без стука.
Алиса скосила глаза и увидела его.
Виктор Андреевич стоял на пороге, заполняя проём плечами. Высокий, сухощавый, в расстёгнутом плаще. Волосы серебрились на висках, но лицо было сухим, без единой старческой складки — только резкие, словно вырезанные скальпелем, черты. Он смотрел на неё, и в этом взгляде не было ни скорби, ни сочувствия. Только холодная, острая оценка.
— Данные? — бросил он через плечо. Голос был низким, с металлическим отзвуком.
За его спиной возник заведующий районным отделением — полноватый мужчина с усталым, замученным лицом. Он держал планшет с историей болезни.
— Виктор Андреевич, позвольте, это не совсем этично — оперировать невестку...
— Данные, — повторил Виктор Андреевич, и на этот раз в голосе прорезался лёд.
Заведующий замялся, но выдержал паузу лишь секунду.
— Оскольчатый перелом лучевой и локтевой костей правого предплечья. Разрыв сухожилий сгибателей. Множественные рваные раны спины и левого бедра. Правую руку мы зашили, но нужна реконструкция — сухожилия под микроскопом. Такого оборудования у нас нет. Мы планировали санавиацию завтра утром.
— Завтра утром у неё начнётся некроз тканей, — отрезал Виктор Андреевич. Он наконец переступил порог и подошёл к кровати. Посмотрел на Алису сверху вниз. — Санавиация уже здесь. Я прилетел на реанимационном борту. Готовьте операционную. Работаю сам.
Заведующий открыл рот, но осёкся под его взглядом и вышел.
Они остались вдвоём.
Виктор Андреевич сдёрнул с рук перчатки — резким, отработанным движением. Протянул руку и отогнул край простыни. Алиса почувствовала, как его пальцы касаются её правого предплечья — того самого, которое она не ощущала. Движения были быстрыми, профессиональными. Он ощупывал её руку, и на его лице не отражалось ничего.
— Ты чувствуешь это?
— Нет, — прошептала она.
— Ясно.
Он откинул простыню дальше. Осмотрел ногу — тугое месиво бинтов. Поморщился.
— Халтура. Швы наложены с натяжением. Будут келоидные рубцы. Ладно. С этим позже.
Он говорил не с ней — с собой. Алиса смотрела на него, и в мутном, отравленном болью сознании всплывали воспоминания. Этот человек на свадьбе — в дорогом костюме, с вежливой полуулыбкой, держащий бокал шампанского и глядящий на неё тем же цепким, изучающим взглядом. «Береги его, Алиса. Он у меня один». И она кивала, смеялась, обещала.
Теперь его сына не было. А он стоял над ней и ощупывал её переломанные кости с той же отстранённой деловитостью, с какой, наверное, осматривал доставленных с производства рабочих.
— Где болит сильнее всего?
— Везде, — выдохнула она. — Но рука... онемела.
— Это отёк, — бросил он. — Пережаты сосуды. Если не вскрыть в ближайшие часы — ампутация.
Слово упало, как камень в воду. Алиса не ответила — просто закрыла глаза. Ей было всё равно. Пусть отрезают. Пусть делают что угодно. Главное — там, за чертой сознания, её ждал Денис. И может, если повезёт, она уйдёт к нему.
— Открой глаза, — раздалось резко. — Ты не умрёшь. Я тебе не позволю.
Она подчинилась — не потому, что хотела, а потому что голос требовал подчинения без вариантов. Виктор Андреевич наклонился ниже. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её.
— Сейчас тебя повезут в операционную. Ты заснёшь. А когда проснёшься — твоя рука будет спасена. Ты поняла?
— Зачем? — прошептала она.
Что-то пробежало по его лицу — быстрое, неуловимое. Тень. Спазм. Он выпрямился.
— Потому что ты — последнее, что осталось от моего сына. И я не отдам это какой-то районной мясорубке. Это приказ, Алиса. Выполняй.
Он развернулся и вышел. В коридоре уже гремела каталка, кто-то кричал распоряжения, хлопали двери.
Алиса закрыла глаза и позволила рукам санитаров переложить её на каталку. Перед тем как наркозная маска опустилась на лицо, у неё мелькнула мысль: «Он даже не плакал. Он не проронил ни слезинки».
А потом был резкий запах, и мир погас.
Операция длилась восемь часов.
Виктор Андреевич работал стоя, без перерывов. Ассистенты менялись — сначала один, потом другой, — а он оставался на своём месте, склонившись над операционным полем в свете бестеневой лампы. Микроскоп давал сорокакратное увеличение. В этом масштабе разорванные сухожилия выглядели как обрывки канатов, и он аккуратно, стежок за стежком, сшивал их микрохирургической нитью тоньше человеческого волоса.
Титановая пластина легла на лучевую кость с ювелирной точностью. Винты он закручивал сам, отстранив ассистента, — не доверил никому. Пальцы, державшие отвёртку, были абсолютно спокойны.
Только однажды, когда операционная сестра промокала ему лоб от пота, он бросил отрывистое «Свет ярче» — и все поняли, что он не замечал ни времени, ни усталости.
Когда последний шов был наложен и на руку легла стерильная повязка, Виктор Андреевич отошёл от стола и стянул перчатки. Часы показывали начало пятого утра. Ассистенты расправляли затёкшие плечи. Он молча кивнул им и вышел в предоперационную.
Здесь, в одиночестве, прислонился спиной к кафельной стене и закрыл глаза. Грудь сдавило. Он не давал этому выхода — не умел, не привык, считал слабостью. Но руки, которые восемь часов держали скальпель и иглодержатель не дрогнув, теперь тряслись мелкой противной дрожью.
Он сжал кулаки. Не помогло.
Тогда он резко выдохнул, отлепился от стены и пошёл в ординаторскую. Через час должен был прийти послеоперационный отчёт.
***
Алиса пришла в себя в реанимации.
Первое, что она ощутила — рука. Правая рука болела, ныла, пульсировала, но она её чувствовала. Полностью. От плеча до кончиков пальцев. Боль была адской, но это была живая боль работающих нервов.
Она медленно, с трудом повернула голову.
У окна стоял Виктор Андреевич. Спиной к ней. Плечи опущены, голова чуть наклонена. Он сжимал пальцами переносицу — тот самый машинальный жест, который она уже видела у него когда-то, в прошлой жизни, когда он уставал после сложного дня в клинике.
Она хотела что-то сказать — сама не знала что. Но в этот момент его руки дрогнули. Он судорожно, глубоко вдохнул и выдохнул — звук был похож на сдавленный стон.
Алиса замерла.
Он не плакал. Но что-то в этом сгорбленном силуэте, в этих дрожащих пальцах, в этом надломленном дыхании было страшнее любых слёз. Она вдруг осознала: там, в операционной, он спасал не невестку. Он спасал свою единственную ниточку к погибшему сыну. И одновременно — отрезал эту ниточку, превращая её в нечто другое.
Она закрыла глаза, притворяясь спящей.
Шаги. Он подошёл к кровати и остановился. Долго стоял молча. А потом его голос прозвучал глухо, обращённый не то к ней, не то к самому себе:
— Рука цела. Ты будешь жить.
И вышел.
Алиса открыла глаза только когда дверь закрылась. В палате пахло антисептиком и чем-то ещё — едва уловимым запахом табака и мускуса. Его запахом.
Теперь её жизнь принадлежала ему. Полностью. Без остатка. И от этого понимания по спине пробежал холодок — совсем не похожий на страх.
Что-то другое. Что-то, чему она пока не знала названия.
Глава 2
Выписка из стационара прошла без лишних слов. Виктор Андреевич появился в палате с документами, когда Алиса заканчивала жидкий больничный завтрак. Она держала ложку левой рукой, неуклюже, проливая бульон на подбородник. Правая рука висела на косыночной повязке — неподвижная, чужая, закованная в пластиковую лонгету.
Он остановился в дверях и молча наблюдал за её мучениями. Под этим взглядом пальцы становились ещё более ватными, ложка дрожала, и капли летели мимо тарелки.
— Собирайся, — произнёс он наконец. — Машина внизу.
— Куда? — спросила она, хотя ответ уже был очевиден.
— В мой дом. Здесь ты никому не нужна, а мне нужно контролировать процесс. Швы, реабилитация, разработка. В тут тебя сделают инвалида.
Он не спрашивал — ставил перед фактом. Алиса кивнула. Спорить не было сил, да и незачем. Ей действительно было всё равно, где лежать: в казённой палате с несвежим бельём или в его доме. Санитарка помогла ей одеться. Вещи привёз Виктор Андреевич — мягкий спортивный костюм на размер больше, чтобы проходила лонгета. От прошлой жизни не осталось ничего. Даже одежда теперь принадлежала ему.
Загородный дом встретил тишиной и смешанным запахом старого дерева, антисептика и едва уловимого табака. Постройка из тёмного кирпича, два этажа, высокие окна, запущенный сад за невысоким забором. Внутри всё было добротным и нарочито мужским: кожаные кресла, книжные шкафы, ни одной лишней детали. И стерильная чистота, словно здесь жил не человек, а операционная.
Виктор Андреевич провёл её на первый этаж. Комната, которую он выделил, оказалась просторной, с широкой кроватью и окном в сад. Но среди обычной мебели сразу бросались в глаза детали: поручни у кровати, медицинская кушетка у стены, стойка для капельниц в углу.
— Ты подготовился, — тихо сказала Алиса.
— Я всегда готовлюсь.
Он показал ванную — со специальным стулом и поручнями, столовую, кухню. Говорил коротко, по-делу. Алиса кивала, но сознание плыло. Единственное, чего хотелось — лечь и закрыть глаза.
В первый же вечер он сам сделал перевязку.
Усадил её на кушетку. За спиной зашуршало — он раскладывал инструменты на стерильной салфетке. Алиса смотрела прямо перед собой, в белую стену.
— Сними кофту, — бросил он.
Она дёрнулась.
— Я не могу. Рука...
— Я помогу.
Он подошёл спереди. Без тени смущения расстегнул молнию на кофте, помог стянуть левый рукав, потом осторожно, почти невесомо, освободил правую руку. Алиса осталась сидеть в лифчике, чувствуя, как горит лицо. Он даже не посмотрел.
— Теперь спину. Наклонись вперёд.
Его пальцы сухо пробежались по застёжке, расстегнули. Лифчик соскользнул с плеч. Алиса прижала здоровую руку к груди, прикрываясь.
— Руку убери. Мне нужно обработать швы на спине. Здесь три раны, и все воспалены.
Она зажмурилась и убрала руку. Стало холодно и обжигающе стыдно. Но его движения были абсолютно бесстрастными. Сухие, твёрдые пальцы прошлись по лопаткам, нащупывая повязки. Он срезал пластырь, снял марлевые салфетки.
— Будет щипать. Терпи.
Хлоргексидин обжёг кожу. Алиса вцепилась левой рукой в край кушетки. Он обрабатывал раны медленно, методично, не пропуская ни миллиметра. Потом наложил свежие салфетки, закрепил пластырем.
— Теперь рука.
С рукой было сложнее. Он снял лонгету, осмотрел швы. Пальцы ощупывали предплечье — не грубо, но требовательно. Алиса смотрела на свою конечность и не узнавала её. Чужая, распухшая, в синяках и корках запёкшейся крови.
— Отёк спадает. Это хорошо. Завтра начнём пассивную разработку.
— Уже?
— Если ждать — сухожилия срастутся неправильно. Будет контрактура. Рука перестанет сгибаться. Ты этого хочешь?
— Нет.
— Тогда завтра.
Он заново зафиксировал лонгету, помог надеть кофту и вышел, не сказав больше ни слова.
Алиса осталась сидеть на кушетке. Щёки всё ещё горели от стыда за собственную наготу, но к этому чувству примешивалось другое, куда более странное. Его руки. Они были повсюду и только что касались её спины, плеч, запястья. В этих прикосновениях не было ни капли неуверенности или смущения. Только власть. Только абсолютный, всепроникающий контроль.
Она легла в кровать и долго слушала, как наверху стихают его шаги.
Первая неделя превратилась в череду одинаковых, мучительных дней.
Утро начиналось с перевязки. Потом он приносил завтрак — кашу, творог, обязательно стакан воды с растворённым кальцием. Алиса ела левой рукой, медленно, неловко, роняя крошки. Он не помогал. Стоял у окна и смотрел.
— Быстрее. Каша стынет.
— Я не могу быстрее. У меня одна рука.
— Значит, учись.
Он не давал поблажек. Ни одной. Если Алиса пыталась отказаться от еды — он садился напротив и ждал, пока тарелка не опустеет. Если она плакала — не утешал. Просто протягивал салфетку и говорил: «Вытри лицо и продолжай».
Самой страшной была разработка.
На третий день после выписки он усадил её на стул, снял лонгету и положил предплечье на стол ладонью вверх.
— Сейчас я буду сгибать пальцы. Моя задача — разбудить сухожилия. Будет больно. Терпи. Кричи сколько хочешь.
— А можно без этого?
— Нельзя.
Он взял указательный палец и медленно, плавно согнул его. Алиса вскрикнула. Боль была острой, как удар тока. Палец не слушался, сопротивлялся, внутри что-то хрустело и натягивалось.
— Тише. Это спайки. Их надо разорвать.
— Пожалуйста, хватит... — слёзы брызнули сами собой.
— Можешь, — его голос звучал глухо. — Ты сильнее, чем думаешь.
Он продолжал. Палец за пальцем. Медленно. Безжалостно. Алиса выла, вцепившись здоровой рукой в стол, а он всё гнул и разгибал её непослушные суставы. От его ладони, фиксировавшей предплечье, исходил сухой жар.
Когда процедура закончилась, Алиса обессиленно сползла со стула. Рыдания душили. Она ненавидела его в эти минуты — остро, чисто, до дрожи в пальцах.
— Молодец, — сказал он неожиданно мягко. — На сегодня всё.
И вышел.
Вечером она лежала в кровати, опустошённая. Рука гудела. Спина ныла. Но где-то под всей этой болью зрело нечто третье, чему она не находила объяснения. Каждый раз, когда его пальцы касались кожи, внизу живота что-то сжималось. Не от страха. От чего-то горячего и тёмного, пугавшего сильнее самой острой боли.
К концу второй недели Алиса начала замечать то, что раньше ускользало.
Виктор Андреевич вставал в шесть утра. Она слышала, как он ходит по второму этажу, потом спускается, варит кофе. Ровно в семь приносил ей завтрак. В восемь начиналась разработка. В полдень он уезжал в клинику — на несколько часов, не больше. Возвращался к обеду. Сам готовил, сам убирал, сам стирал её одежду.
В доме не было ни домработницы, ни повара. Он всё делал сам — так же методично и безошибочно, как оперировал.
— Почему вы всё делаете сами? — спросила она как-то.
Он замер на секунду.
— Потому что не люблю чужих в доме. Это моё пространство. Здесь всё должно быть под контролем.
— И я тоже? — вырвалось у неё.
Виктор Андреевич повернулся и посмотрел на неё цепким, ничего не выражающим взглядом.
— Ты особенно.
Больше они к этому разговору не возвращались.
На третьей неделе сняли швы. Виктор Андреевич достал пинцет и маленькие изогнутые ножницы. Алиса сидела на кушетке, вытянув руку.
— Не смотри, — велел он. — Отвернись.
Она отвернулась, но всё равно чувствовала каждое прикосновение. Лёгкое подёргивание — он поддевал узелок. Щипок — нить выходила из кожи. Это было не больно, но почти интимно.
— Готово.
Она посмотрела на руку. Поперёк предплечья тянулся шрам — ровный, тонкий, словно проведённый по линейке. Его работа.
— Красиво, — вырвалось у неё.
Виктор Андреевич хмыкнул.
— Хирург не должен делать красиво. Он должен делать функционально. Но да, шов хороший. Будет почти незаметен.
Он провёл пальцами вдоль шрама, проверяя края. Подушечки скользнули по коже чуть дальше — туда, где начиналось запястье и бился пульс. Задержались на долю секунды дольше, чем требовалось для осмотра. Алиса замерла. Он убрал руку и встал.
— Завтра начинаем активную разработку. Будешь рисовать.
— Что?
— Карандаш, бумага. Мелкая моторика. Это лучшее упражнение.
Вечером он принёс в её комнату альбом и набор простых карандашей, положил на тумбочку.
— Держать карандаш пока будет трудно. Ничего. Начинай с простых линий. Прямые, круги, волны. Постепенно усложняй.
Алиса взяла карандаш левой рукой — правая ещё не слушалась — и попробовала провести линию. Вышло криво и жалко.
— Я не смогу. Я художница, а рисую как неумеха.
— Сможешь, — отрезал он. — Я сказал — сможешь.
И вышел.
К концу первого месяца она научилась держать ложку правой рукой. Пальцы ещё были слабыми, дрожали, но уже гнулись. По утрам, пока он не заходил, Алиса садилась к столу и рисовала круги. Один круг, второй, третий. Линия плыла, карандаш выпадал, но она поднимала его и продолжала.
Однажды вечером, когда он делал очередную перевязку спины, Алиса задала вопрос, который всё это время вертелся где-то под горлом.
— Почему вы не плакали? На похоронах. Вы не проронили ни одной слезы.
Виктор Андреевич замер. Его руки, державшие марлевую салфетку, остановились на её лопатке.
— Слёзы не воскрешают, — сказал он глухо.
— Но это же ваш сын.
— Я знаю. Я знаю, кто он мне.
И продолжил перевязку. Разговор был окончен.
Ночью Алиса проснулась от странного звука. Сначала не поняла — то ли ветер за окном, то ли скрип половиц. А потом различила: шаги. Медленные, тяжёлые. Он ходил по второму этажу из угла в угол, из угла в угол, до самого рассвета.
Утром Виктор Андреевич как ни в чём не бывало принёс ей завтрак. Глаза были сухими. Голос — ровным.
— Сегодня попробуем удержать карандаш правой рукой.
Это был человек, не умеющий плакать. Он умел только ходить по ночам. И лечить. И требовать.
Прошло полтора месяца.
Рука работала уже на сорок процентов. Алиса могла сама одеваться, сама есть, сама расчёсывать волосы. Шрамы на спине затянулись и побледнели. Она начала выходить в сад — сначала на пять минут, потом на полчаса. Виктор Андреевич не запрещал. Наоборот — сам велел дышать свежим воздухом.
Его поведение тоже начало меняться. Едва заметно. Он всё так же был требователен, всё так же контролировал каждую мелочь, но в голосе иногда проскальзывали нотки, которых она раньше не слышала.
Однажды, когда Алиса рисовала за столом, он остановился за её спиной. Она не обернулась. Его присутствие угадывалось по теплу и по тому, как воздух в комнате становился плотнее. На листе проступали его руки — те самые, что спасли её. Пальцы, держащие невидимый скальпель.
— Похоже, — сказал он.
И вышел.
В другой раз он принёс дорогие масляные краски. Поставил на стол, не комментируя.
— Когда разработаешь руку окончательно, перейдёшь на это.
— Вы хотите, чтобы я рисовала?
— Я хочу, чтобы ты была здорова. Рисование — часть терапии.
Но его взгляд задержался на её старом наброске. И этого короткого взгляда хватило, чтобы понять: нет, не только терапия.
Между ними натянулась струна. Невидимая, тугая, готовая зазвенеть от любого неверного движения.
Алиса чувствовала это напряжение кожей. В том, как долго он теперь задерживал пальцы на её плече во время очередного упражнения. В том, как его голос звучал, когда он произносил её имя в конце дня. В том, как сама она невольно задерживала дыхание, услышав его шаги в коридоре.
Страх и ожидание сплавились в одно неразборчивое, жгучее чувство.
И тишина в доме звенела всё громче.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.