Сначала убей меня

— Отлично. В роль вжилась.

— Да чтоб тебя черти…

Ганн не договаривает. Два копа с фонариками направляются к «Мустангу». Я прикрываю глаза, готовясь страдать напоказ. Хотя тут притворяться особо не нужно – мне действительно хреново. Ганн опускает стекло ровно наполовину, впуская в салон сырой воздух и шум дождя.

Один полицейский, плотный мужчина с усталым раздражённым лицом, подходит со стороны водителя.

— Д-доброй ночи, офицер, — Ганн протягивает ему дрожащей рукой мою карту. — Слава б-богу! Пожалуйста, скажите, далеко до ближайшей больницы? Мой… мой муж… ему плохо. Что-то с животом. Кажется, острый аппендицит или… Чёрт!

Второй коп останавливается у моего окна. Луч фонаря бьёт по глазам, и я издаю стон, откинув голову на подголовник.

— Успокойтесь, мэм. Ваши документы? — спрашивает полицейский со стороны Ганн, сканируя мои права.

— Да-да, сейчас… Вот на машину, а вот… — она роняет карту и всхлипывает: — Твою мать! Простите, офицер. Я… я…

Луч фонаря вновь скользит по моему лицу, и я вскрикиваю, подыгрывая ей.

— Боже, Джеймс, милый! — Ганн подаётся ко мне, прижимает холодную ладонь к моему лбу. — Ах ты ж… Я просила его вызвать скорую, а он упёрся, что страховка не покроет вызов в другом штате! Упрямый осёл!

Ну уж не переигрывай, засранка.

— Мэм, спокойнее, — вздыхает полицейский, возвращая документы на машину и мои права. — Через четыре мили будет съезд на трассу девяносто три. Там, прямо у развязки, круглосуточный медицинский центр округа.

— Спасибо, офицер! С-спа…

— Багажник, — коротко говорит второй коп.

Ганн бросает на меня опасливый взгляд, и я моргаю.

— Конечно-конечно… — она нажимает кнопку на брелоке ключей, и крышка багажника с тихим гудением поднимается. Коп, стоявший возле меня, отходит назад.

— Ваша карта, мэм, — напоминает первый полицейский.

— Да, она где-то тут… Сейчас-сейчас… — Я имитирую рвотный позыв, и Ганн вскрикивает: — Боже, милый, потерпи! Воды?

— Не… нужно…

— Где же эта проклятая… — Ганн шарит руками по бардачку между сиденьями. — Офицер, я помню цифры. Массачусетс, Эс Эй, ноль-четыре-восемь, два-два, семь-девять.

Она тараторит номер удостоверения без единой запинки, пока судорожно перебирает в бардачке чеки, мелкую наличность и обёртки. Актриса от бога. Я едва сдерживаю ухмылку, маскируя её под очередной болезненный выдох.

В боковом зеркале вспыхивает луч фонаря. Вижу, как второй коп показывает «окей». Я выдаю хриплый звук, хватаясь за горло, и симулирую рвотный позыв. Полицейский возле Ганн брезгливо кривит губы. Его планшет пикает, подтверждая, что продиктованный ID чист и принадлежит Кларе Бойс.

— Ладно-ладно, мэм, спокойно, — он поднимает руку, призывая её прекратить поиски карты, и машет напарнику: — Том, займись следующей машиной.

Раздаётся хлопок – Том захлопнул багажник.

— Счастливого пути, — желает коп, отходя от «Мустанга». — Не превышайте скорость, миссис Бойс.

— Спасибо, офицер. Храни вас Бог! — Ганн почти всхлипывает от «облегчения», бьёт по кнопке стеклоподъёмника и аккуратно выжимает педаль газа.

Она проезжает мимо патрульных автомобилей, огибает оранжевые конусы и ведёт «Мустанг» в темноту шоссе. Мы молчим несколько минут, пока красно-синие огни не исчезают за поворотом. Я ставлю пистолет на предохранитель. Напряжение отпускает тело, и швы тут же отзываются жжением. Термоодеяло под моей шеей насквозь промокло от пота.

Ганн расслабляет пальцы на руле, шумно выдыхая через нос. Может, мне кажется, но я замечаю в слабом свете на её щеках румянец. Однако взгляд снова колючий. Она достаёт из-под бедра права Клары Бойс и кладёт на приборную панель.

— Срок действия заканчивается через два месяца.

— Я в курсе, — говорю жёстче, чем требуется.

Ганн поджимает губы. Она явно чем-то недовольна, и дело не в моей грубости.

Перевожу взгляд на права и зависаю на фотографии Грейс. Я не успел сообщить в контору вовремя о её смерти. У них в базе зафиксирован спаренный профиль семьи Бойс. Мы работали по долгосрочному абонементу, и нужные документы нам продлевали автоматически, без лишних вопросов. Когда истечёт срок, эта семья «умрёт». Минус легенда.

На приборную панель падает свет фонаря. В хитром прищуре зелёных глаз мне мерещится укор.

Нет, Грейси. Мы с ней не напарники. Это просто ёбаное недоразумение. Я избавлюсь от неё сразу, как получу деньги.

— Кто это?

Внезапный вопрос заставляет меня дрогнуть. Я вскидываю бровь.

— Клара Бойс.

— И ты носишь с собой права Клары, потому что… — Ганн делает многозначительную паузу, усмехнувшись.

— Потому что я профи, у которого есть готовые легенды, — отвечаю я, испытав укол раздражения. — Тебя это удивляет?

— Скорее, настораживает. Чета Бойс – это легенда для двоих, котёночек. Профи не делают документы под вымышленные личности. У тебя есть напарница?

Дьявол. Какая же…

— Я работаю один, — отрезаю холодно и тянусь к магнитоле, чтобы закончить разговор.

— Я сделаю вид, что верю. Но если это ловушка… — Ганн бросает на меня взгляд, полный мрачных обещаний. — Тебе лучше пристрелить меня прямо сейчас. Потому что если на подъезде к адресу я замечу засаду, то впечатаю «Мустанг» в первую же стену.

Сучка.

Её пальцы сильнее сжимают обод руля, и я понимаю, что это не пустая угроза. Она действительно это сделает.

Потому что психопатка.

Убираю руку от магнитолы и откидываюсь на сиденье, закрывая глаза.

— Сбавь скорость до семидесяти. И не трать угрозы впустую.

Ганн не отвечает. Через мгновение из динамиков звучит какой-то шлягер. Усталость берёт верх, снова утягивая меня в темноту. В этот раз я засыпаю без снов.

Когда открываю глаза, за окном уже рассвело, и «Мустанг» сворачивает на тихую Ройсан-стрит. Одноэтажный дом с гаражом в конце улицы мы купили с Грейс после первых контрактов. Она пошутила, что «на пенсии» мы тут устроим семейное гнездо. Думаю, ей нравилось мечтать о нормальной жизни, которую можно было выкупить у «Левиафана».

Но её оказалось нельзя выкупить у Тёмного реестра. Реформа подписала нас на пожизненный контракт с рынком убийц, и только комитет решает, когда и кому уходить в отставку.

Я нахожу в кармане ключи и открываю роллетные ворота двухместного гаража. По легенде для соседей, дом принадлежит семейной паре аудиторов, вечно пропадающих в командировках. Ни меня, ни Грейс никто толком не знает в лицо. И, разумеется, мы были не из тех, кого приглашают на барбекю.

Ганн паркует машину рядом с синим минивэном, покрытым пылью, и вылезает первой, держа наготове Глок. Я даже не пытаюсь остановить её, когда она выходит за дверь, ведущую в дом. Я бы сам всё проверил, будь на её месте. Впрочем, если бы я действительно готовил для неё ловушку, её бы не спасла осторожность.

Проходит пара минут, прежде чем Ганн возвращается в гараж. Я скептически смотрю на неё, и она заключает:

— Миленько. Хотя и простовато. Машина Клары? Кажется, подружка устала ждать тебя.

Она рисует на бампере минивэна крестик.

Прихватив медицинский кейс, я осторожно выбираюсь из машины. Швы не просто жжёт – ощущение такое, что в живот залили раскалённый металл. Выпрямившись, перевожу дыхание. Ганн наблюдает за мной исподлобья, сохраняя дистанцию.

Меня подмывает что-нибудь съязвить. Какого хера пялится на меня, как на побитую псину? Но в голову не приходит ничего, что стоило бы озвучить. Поэтому, погасив злость, я медленно ковыляю к двери в дом.

В гостиной, совмещённой с кухней, снимаю футболку и осматриваю повязку, набухшую от крови. Ганн садится на кожаный диван, продолжая молчать. Нужно оставить ей инструкции на случай, если я вырублюсь и больше не вернусь в сознание.

Подхожу к гарнитуру, отодвигаю в сторону деревянную полку со специями. За ней в стену вмурован обычный офисный сейф, который при желании можно вскрыть монтировкой. Здесь не лежит ничего важного, просто расходники.

Ввожу при Ганн комбинацию и оставляю сейф открытым. В нём аккуратно уложены пачка наличных, блок сигарет, контейнер с медикаментами, транспондеры для машины, чистые сим-карты, телефон и зарядка.

— Я оставлю номер, это мой доктор. Набери ему, если у меня начнутся осложнения, — достаю из ящика под столешницей блокнот и по памяти чиркаю цифры. — В твоих интересах, чтобы я скорее вернулся в форму.

— Окей, — коротко отвечает она.

Даже странно, что не выделывается.

— Если будешь звонить, то назови только адрес, без лишних слов. Док всё поймёт.

— Хорошо.

— В шкафу есть консервы и сухпай. Если нужна другая еда – заказывай доставку, рассчитывайся наличными, — я продолжаю инструктаж, меняя повязку. От боли сводит зубы. — М-м… Твоя комната слева… там найдёшь вещи. Каждые два часа стучишься ко мне. Если не отзываюсь – вызывай доктора. И не вздумай соваться в мою комнату.

— А то сделаешь «пиф-паф»? — Ганн, улыбнувшись, складывает пальцы в пистолет и «стреляет» в меня.

Я делаю ответный «выстрел».

— Умница. Схватываешь на лету.

Её глаза сужаются, но наглых шуточек не следует.

Наливаю себе кувшин воды, забираю пачку обезболивающего и запираюсь в спальне. В последний раз я ночевал здесь полгода назад в компании какой-то девицы из бара. На смятой простыне остались пятна вина, на подушках – следы косметики. Грейси бы скрутила мне яйца, увидев, на что стал похож её брендовый комплект белья.

Твою мать.

Одиночество обрушивается на меня вместе с новой волной изматывающей боли, когда я застилаю постель чистым бельём. Шатаясь, дохожу до ванной и смываю кровь. Под зеркалом над раковиной есть тайник. Я прикладываю палец к биометрическому датчику, и он издаёт тихий писк.

Внутри лежат пачки денег в разных валютах, пара стволов с магазинами, ноутбук и деревянная резная шкатулка. Я беру пистолет с ноутбуком и уже собираюсь закрыть сейф, но… чтоб его, рука сама тянется к шкатулке.

В ней хранится всё, что Грейс считала памятным. Да. Это её шкатулка памяти. Именной жетон из «Левиафана», пустой флакон яблочных духов, которые я подарил ей лет в двенадцать, наши снимки из фотобудок в разных городах, фантик от фруктово-ментоловой жвачки – той, что она украла у придурка Миллера, и… золотой браслет с бабочкой.

Его я подарил ей на двадцать пятый день рождения, незадолго до того, как она узнала о своём диагнозе.

Вот где ирония.

Грейс никогда не снимала браслет, но в день, когда я видел её живой последний раз, сама отдала его мне. Касаюсь золотых крыльев. Они обжигают холодом.

Пять грёбаных лет и два месяца, Грейси. Это жестоко. Даже для тебя.

Я забираю браслет. Возвращаюсь в спальню и, запив таблетку прямо с горла кувшина, устраиваюсь поудобнее на постели. В ноутбуке открываю приложение с камерами. Не думала же свинка, что я оставлю её без присмотра?

Ганн ходит по гостиной, разглядывая картины на стенах. Это бабочки. Данаида монарх. Причина, по которой я убеждаю себя вставать по утрам. Ганн тянется к одной из картин и, проведя линию по деревянной раме, растирает пыль в пальцах.

Интересно, что она подумала бы, если бы увидела мой инсектарий в чикагском лофте? Что я псих?

Смеюсь в голос, отчего швы начинают саднить ещё сильнее. Ганн оборачивается в сторону моей комнаты.

Да, детка. Похоже, мы оба не совсем здоровы.

Но мне нравится, как бабочки смотрятся на губах. Красивая метафора тишины. Многим из моих целей следовало больше молчать.

Ганн разворачивается и уходит в свою комнату. Я переключаюсь на камеру из гостевой спальни. Уже секундой позже думаю, а нахрена? Для спокойствия мне достаточно уличных камер, видов гостиной и коридоров.

Ладно. Немного понаблюдаю, просто чтобы убедиться, что она не вытворит глупость.

Ганн кладёт Глок и мой Зиг Зауэр на тумбу возле кровати, снимает куртку и обувь, затем зашторивает окно. Изображение на моём экране теряет цвет, но остаётся чётким. Она открывает шкаф, находит полотенце и какие-то вещи, складывает всё на постель. В её комнате тоже есть ванная. Ещё пару минут Ганн пристально осматривает пространство.

Я улыбаюсь. Наверное, чутьё подсказывает ей, что она на виду, оттого забавнее наблюдать за её попытками найти скрытую камеру.

Чёрт с ней. Я всё равно услышу, если она задумает какое-нибудь дерьмо.

Однако прежде, чем успеваю закрыть камеру, Ганн стягивает футболку. Мой палец зависает над тачпадом. Девчонка стоит спиной, но в голове как-то сам рисуется образ аккуратной полной груди с затвердевшими сосками.

Блядь.

Я, конечно, был на грани обморока, но момент, как доктор осматривал Ганн, впечатался на подкорку. Она точно убила бы меня, если бы узнала, что я пялился.

И делаю это сейчас.

Чёрно-белый экран оставляет лишь резкие линии. Я рассматриваю изгиб позвоночника, острые лопатки и тонкую талию. Ганн двигается по-кошачьи плавно, без лишней суеты. Снимает джинсы, оставаясь в чёрных танга. Я фиксирую каждое движение с какой-то голодной точностью.

В груди что-то глухо ворочается вопреки здравому смыслу. По венам прокатывается жар, никак не связанный с ранением.

Да блядь!

Взгляд скользит ниже, к её бёдрам. Ганн прогибается в пояснице и подцепляет пальцем край белья. В этот момент наваждение лопается. Разум подчиняет тело, и я включаю камеру.

В ладони колется бабочка. Разжимаю руку и осматриваю на коже вмятины от крыльев. Я бы хорошенько трахнул девчонку, которая носила этот браслет. Но уже больше пяти лет трахаю труп памяти, представляя на чужих лицах веснушки.

Откидываюсь на подушку и закрываю глаза, поглаживая большим пальцем бабочку в кулаке.

Грейс узнала о диагнозе через месяц после двадцатипятилетия. Медленная, сука, безжалостная дрянь, которая поражала её нервную систему. Как раз случился передел подпольного мира наёмников, и мы только подписали контракт с Тёмным реестром. Не то чтобы нас, как выпускников «Левиафана», спрашивали.

Прикладываю согретую в ладони бабочку к губам.

Два года я таскал Грейси по врачам, но все они разводили руками. Лечить эту дрянь не научились, а препараты лишь оттягивали неизбежное. Лучший прогноз обещал ей десяток лет. Меня это сводило с ума.

Грейс психовала, типа я не даю наслаждаться ей «здесь и сейчас». Злилась, что я не могу смириться и просто быть рядом.

— Да я, мать твою, только и делаю, что пытаюсь быть рядом! — взорвался я, когда она с пустым взглядом отложила распечатку с информацией про экспериментальную терапию.

Научно-исследовательский институт в Принстоне разрабатывал лекарство из ферментов крыльев бабочек данаида монарх. Они набирали добровольцев в тест-группу и искали спонсоров.

— Я сломаюсь, Тай. Рано или поздно, — без эмоций ответила Грейс.

— Да ты даже не стараешься, — огрызнулся я. — Почему ты не можешь хотя бы попробовать? Ради меня.

— Ради тебя? — она криво улыбнулась и прижалась лбом к моему. — Ради тебя я бы застрелилась, Чендлер, но уж точно не давала бы тебе ложных надежд.

— Просто попробуй, Грейси. Пожалуйста. Пожалуйста…

И она согласилась. Не знаю, были ли такие дни, когда Грейс верила в успех терапии. Мне казалось, что были.

Комитет Тёмного реестра одобрил ей отпуск. Ради неё я брал самые дорогие и самоубийственные контракты на рынке, чтобы финансировать исследование.

В нашу последнюю встречу, прямо перед моим вылетом в Колумбию, Грейс была немного встревоженной. Я списал всё на то, что она волнуется из-за долгой разлуки – цель сложная, Tier A. На подготовку уйдёт не один месяц.

— Буду звонить каждый день и надоедать, — я постарался свести всё в шутку. — Ты взвоешь от меня, Грейси. А когда я вернусь, то заставлю тебя компенсировать каждую минуту, что я не видел твой очаровательный зад.

Она рассмеялась, но потом посмотрела на меня как-то слишком серьёзно и прошептала:

— Пообещай мне кое-что.

— Что угодно, — я поцеловал её дрожащую руку, отметив, что тремор уже не такой сильный. Значит, терапия идёт на пользу.

— Не останавливайся, Тай. Не тормози из-за меня ни секунды.

Меня напрягли её слова, но я отмахнулся от страха. Из нас двоих кто-то должен был ничего не бояться, и я знал, что это моя роль.

— Тогда не отставай от меня, Грейси. Беги со всех ног.

Золотая бабочка соскальзывает с моих губ на шею. Тонкая цепочка повисает на ней, как удавка.

Я был в Боготе всего несколько дней, когда пришло уведомление от Тёмного реестра.

Участник Red_Gr4ce ликвидирован

Вложение: [обновлённый_рейтинг_участников_v3.2.enc]

Мой мир, мать его, рухнул. В тот же день я сорвался в Принстон, наплевав на контракт и молясь, чтобы это была ошибка.

Но чуда не случилось.

В аэропорту меня перехватил связной и от лица комитета сообщил, что Грейс Редфорд мертва. Я озверел от злости. Был уверен, что Грейс заказали, и готовился рыть землю носом, чтобы найти ублюдка и протащить через ад.

Но то, что связной сказал дальше, выбило из лёгких воздух.

Она сделала это сама.

— А теперь возвращайтесь в Боготу и закончите работу, мистер Чендлер, — спокойно произнёс связной, смахнув невидимую пылинку с пиджака. Телохранители загородили его от меня, собираясь вывести из переговорной.

— Я никуда не полечу, пока не увижу её, — прорычал я, делая шаг вперёд. Два ствола нацелились мне в грудь.

— Её нет, мистер Чендлер, — связной даже не обернулся. — Но вы всё ещё участник рынка. Вспомните первое правило и какое следует наказание за его нарушение.

— Прошу… — слова застревали в горле. Я редко о чём-то просил, ещё реже – для себя. — Я должен с ней…

— Вы должны рынку, — пресёк меня связной. — Архитектор и так оказал вам услугу, прислав меня, а не ликвидаторов. Разговор окончен.

Я так и не увидел Грейс. Спустя пять месяцев получил урну с прахом, который от обиды и злости развеял у озера, прямо возле исследовательского института. Для меня в этом пепле не было Грейси – рыжей девчонки с веснушками и взрывным характером. Я даже не знаю, она ли это была. Грейс не оставила никакой записки, никаких объяснений.

Я до конца жизни не прощу ей такое предательство.

Сглотнув вставший в горле ком, снимаю браслет с шеи и прячу под подушкой. В ноутбуке открываю страницу института со сбором средств. Они вывели новую формулу и опять набирают тест-группу. На странице есть анкеты добровольцев, уже участвующих в исследовании. Среди записавшихся нахожу анкету десятилетней девочки по имени Пенелопа Бейли. Она чем-то похожа на Грейс, хотя волосы светлые. У неё тоже веснушки.

Все пять лет я продолжаю финансировать исследование. Просто чтобы наконец-то появилось лекарство от болезни, сломившей Грейси. Но когда увидел анкету Пенелопы, то суммы моих пожертвований возросли в десятки раз.

«Не останавливайся, Тай» — последняя просьба превратилась в приказ довести исследование до конца. Институту не хватает пятнадцати миллионов, чтобы начать работу с тест-группой.

Забавный факт – рынок оценил мою жизнь в такую же сумму. Я бы, не задумываясь, отдал её, если бы был уверен, что деньги поступят на счёт института.

Но поскольку это невозможно, остаётся всего два варианта – заказ на Сальваторе Каррера и деньги Ганн. С первым ещё предстоит подумать, ведь от своего имени выполнить заказ мы не сможем из-за блокировки в Реестре.

Сучка должна помолиться, чтобы на её счетах оказалось достаточно денег. Если бы она не сорвала мой заказ три месяца назад, а вчера не устроила блядское фаер-шоу, то я уже закрыл бы сбор.

Снова включаю камеру в её комнате. Ганн в свободной футболке сидит на краю кровати, заплетая мокрые волосы в косу. Рядом лежит полотенце. Я складываю пальцы в пистолет и «стреляю» ей в голову.

— Пиф-паф, детка.

Она внезапно замирает. Как будто чувствует меня. Поднимает голову. На чёрно-белой картинке я отчётливо вижу, как её проницательный взгляд направлен точно в объектив скрытой камеры, замаскированной в датчике дыма на потолке.

У меня захватывает дух. По спине ползёт осязаемый холодок, вызывая мурашки. Инстинкты предупреждают: хищница.

Губы Ганн трогает издевательская усмешка. Она лениво поднимает руку, складывая пальцы пистолетом, и делает ответный «выстрел» прямо в экран.

— Два. Часа, — читаю по губам.

Резким нажатием кнопки закрываю камеру и отставляю ноутбук. Сердце разгоняет по телу порцию адреналина.

Сука.

Я, раненый, заперся в доме с монстром. Похоже, следующие дни, которые мне придётся провести с ней под одной крышей, обещают стать испытанием.

Глава 8. Ганн

До конференции 15 дней, 1 час, 47 минут

Всем участникам рынка направлены уведомления о предстоящей реформе.

Опускаю руку. Мои пальцы, сложенные в пистолет, всё ещё указывают на потолок. Я в упор смотрю на датчик дыма.

Паранойя Тайрона предсказуема, как траектория пули. Такой, как он, никогда не пренебрежёт безопасностью, потому я почти уверена, что весь дом под наблюдением. Однако при первичном осмотре своей комнаты я не обнаружила ничего подозрительного.

Следуя элементарной логике, камера должна располагаться в точке с хорошим углом обзора. Высокие поверхности, стены… потолок. Шкаф с одеждой я проверила ещё до того, как пойти в ванную. Стены чистые, никаких картин или хотя бы часов. А вот датчик дыма – отличная маскировка.

Чего больше опасается топовый киллер: пожара или слепой зоны в доме? Даю голову на отсечение – это второй вариант.

Я склоняю голову, вглядываясь в белый пластиковый корпус. Через отверстия в нём едва заметно бликует крошечный зрачок объектива.

Похвально, Монарх, похвально. Полагаю, ты увидел всё, что хотел.

В кармане своих грязных джинсов нахожу пачку жвачки, выдавливаю на ладонь две подушечки и закидываю в рот, продолжая смотреть на датчик.

Раз эта комната – моё личное пространство, то я не собираюсь в него никого пускать. Если ублюдок захочет обсудить этот факт, можем установить правила совместного проживания.

Ставлю прикроватную тумбу под датчиком, залезаю на неё и, раскрутив корпус, заклеиваю камеру жвачкой. Улыбка ложится на губы, когда представляю злое лицо Тайрона.

Отдыхай, котёночек.

Надеваю широкие спортивные штаны на завязках, явно мужские, как и футболка на мне. Женских вещей в шкафу не оказалось. Возможно, Тайрон не врал, когда говорил, что работает один?

Merda[27]. Нужно заказать одежду. Думать о том, что на мне его вещи, неприятно. Особенно, когда при движении ткань штанов касается промежности. Своё бельё я постирала, а трусы этого придурка надену только под дулом пистолета.

Прихватив Глок, выхожу в коридор. В доме тихо, если не считать монотонного шума дождя по крыше. Я начинаю неторопливый осмотр территории. Нам здесь торчать неизвестно сколько, и мне нужно знать каждый угол.

Дом спланирован грамотно, без слепых зон. Дорогой минималистичный интерьер в матово-серых и чёрных тонах с отделкой деревом. Входная дверь сделана из утолщённой стали и снабжена электронной замковой системой. Но кое-что заставляет меня то и дело останавливаться.

Бабочки.

Они повсюду. Картины, эскизы, детализированные зарисовки крыльев. Данаида монарх. Чёрно-оранжевый кошмар в строгих рамах. Если честно, выглядит это чертовски стрёмно. Монарх… Теперь понятно, откуда у него этот пижонский позывной. Но какая-то часть меня отказывается верить, что этот заносчивый ублюдок способен так фанатично любить насекомых. Здесь кроется что-то ещё.

В конце коридора натыкаюсь на запертую дверь. Замок простой, поддаётся ножу за пару секунд. Даже если Тайрон наблюдает, то не делает попыток остановить меня. За дверью оказывается мастерская – мольберт, холсты, краски, кисти. Пахнет маслом и растворителем.

Я с удивлением рассматриваю незаконченную работу на холсте, оглядываюсь на картины в гостиной, и вновь смотрю на холст. Да ладно. Это типа арт-терапия? Днём он убивает людей, а по ночам малюет бабочек?

Из груди вырывается смешок. Фантазия подкидывает образ сосредоточенного Тайрона с кистью в руке. Нет. Ему больше идёт пушка. Хотя надо признать – законченные рисунки выглядят профессионально, даже симпатично. Я плохо разбираюсь в искусстве, но Бриджида и Лоренцо оценили бы. А Томмазо наверняка закатил бы глаза. Мы с ним из тех, кто признаёт одно искусство – чистое убийство.

На комоде стоит рамка с фотографией. Я подхожу ближе. Внутри всё поджимается. На снимке Тайрон, только моложе, не старше двадцати пяти. Он прижимает к себе рыжую девушку с веснушками на переносице. Они смеются. Никогда бы не подумала, что Тайрон вообще так умеет.