Сначала убей меня

Я сразу узнаю девушку. Та самая Клара с фотографии на водительском удостоверении. У неё дерзкий прищур зелёных глаз.

Значит, я была права – напарница есть. И на снимке они смотрятся больше, чем напарники. Вероятно, эта девушка делит с ним не только работу, но и постель.

Или делила.

Вспоминаю взгляд Тайрона, каким он смотрел на права Клары Бойс. И как пресёк разговор о ней. В доме нет женских вещей, но в обстановке чувствуется влияние женщины: аккуратно подобранный текстиль, аромасвечи в моей ванной, на кухне – посуда из одного набора. Наёмник, живущий между контрактами, покупает функциональные вещи, а не обустраивает дом с дотошной, уютной эргономикой.

Что с ней случилось? Из Тёмного реестра выносят вперёд ногами. Погибла на задании?

Тайрон производит впечатление человека, которому не свойственна сентиментальность. Но то, что он хранит совместный снимок, говорит о его привязанности к этой женщине.

Выхожу из мастерской, осторожно прикрыв за собой дверь, и решаю заглянуть в подвал. Когда я впервые осматривала дом, то обнаружила там что-то вроде спортивного зала. Неудивительно, что он есть, однако интересно, какие игрушки предпочитает топовый наёмник.

Спускаюсь по крутой лестнице и останавливаюсь перед железной дверью с круглым окном. Тусклый оранжевый свет аварийной лампы освещает разграниченное пространство. И да, это не просто качалка. Это специализированный тренировочный комплекс для убийцы.

Помимо классической зоны изометрических нагрузок, силовых тренажеров и беговой дорожки имеется стенд для тренировки реакции. Он выглядит как щит со светодиодными датчиками, которые загораются в хаотичном порядке, заставляя бойца тренировать периферийное зрение и скорость отклика на угрозу.

Вдоль стены справа стоят ростовые фигуры с разметками внутренних органов – печень, сонная артерия, плавающие рёбра, серёдка грудины. Это чтобы оттачивать удары для мгновенного летального исхода. Также есть зона для стрельбы по движущимся мишеням и небольшой ринг.

Я присвистываю. У нас в доме тоже был спортзал, но он не сравнится с этим, мать его, полигоном. Интересно, мне дозволено здесь заниматься? Я бы с удовольствием потренировалась на стенде отработки реакции, когда заживёт плечо.

Возвращаюсь на кухню. Нахожу в шкафу над плитой турку и варю кофе, мысленно составляя список того, что нужно заказать, прежде чем завалиться спать. Одежда и бельё, кое-что из косметических средств, тампоны, зубная щётка. И продукты. Я не привередлива в еде, но питаться одними пайками – так себе перспектива.

Переливаю кофе в чашку и подхожу к комнате Тайрона.

— Я собираюсь купить продукты. Есть предпочтения, Чендлер?

За дверью слышится приглушённый стон, затем Тайрон буркает:

— Похрен. — А спустя ещё секунду добавляет: — «Милки Вей».

— А?

— Ты плохо слышишь, Эванс? — раздражается он, что-то уронив. — «Милки Вей»! Закажи мне этот ёбаный шоколадный батончик.

— Господи, ладно! — смеюсь я, поднимая ладони. — У тебя вроде огнестрел, а как будто ПМС.

— Иди на…

Конец фразы не слышу, потому что уже откровенно ржу. Но нетрудно догадаться, куда он меня отправил.

Беру из сейфа пачку сигарет, в одном из ящиков нахожу зажигалку и устраиваюсь на подоконнике, обхватив тёплую чашку ладонями. Отпиваю крепкий кофе без сахара. Я редко курю, но иногда, когда выдаются дерьмовые дни, позволяю себе сигарету под кофе, чтобы взбодриться.

Под шум дождя по крыше листаю каталог с едой в телефоне, который оставил Тайрон, и чувствую, как в груди затягивается узел. Это чувство возникло после смерти моей семьи и в моменты тишины проявляется особенно остро.

Одиночество.

У меня больше нет места, куда я могу вернуться. Нет людей, с которыми мне бы хотелось быть рядом. Всё, что есть во мне – это злость. И это пугает. Что будет, когда я накормлю своего монстра местью? Злость уйдёт? Что тогда от меня останется?

Я добавляю в корзину «Милки Вей» разных вкусов. Понятия не имею, какой предпочитает Тайрон и, честно говоря, плевать. Но я не хочу, чтобы он душнил, если куплю не то, что нужно.

Вспоминаю, как в детстве мы с братьями и сестрой прятались под навесом на заднем дворе во время таких же проливных дождей. Бриджида воровала с кухни шоколад, пока нашу повариху отвлекал Лоренцо. Мы с Томмазо, разумеется, отвечали за безопасность «операции» – следили, чтобы никто из взрослых не вошёл в кухню.

Потом мы устраивались под навесом на шезлонгах, и Томмазо делил плитку шоколада на всех с точностью до кусочка, чтобы никому не было обидно. Мы смеялись, строили дурацкие планы. Тогда всё казалось простым – дом, семья, клан. И у каждого из нас было своё место.

Теперь от этого места остался только пепел. По моей вине. И горькое осознание, что доверять нельзя вообще никому.

Франко Ривера, правая рука отца, продал мою семью Каррера. А доктор Сартори… Он всегда был верен Бертолуччи. Почему он вообще оказался втянут в клановые разборки? Но какой же ублюдок. Сдал меня! Так легко, словно не было стольких лет дружбы с моим отцом.

Тряхнув головой, прогоняю нахлынувшую слабость. Не время раскисать. Сделав несколько заказов, я допиваю кофе и ложусь на диван, включая телевизор. В ладони сжимаю рукоять Глока. Засыпать в доме человека, который может меня убить, не лучшая идея, но рано или поздно усталость возьмёт своё.

К счастью, почти все заказы привозят быстро, только доставка одежды будет завтра. Я рассчитываюсь с последним курьером, разбираю пакеты и смотрю на часы. Как раз время проверки, а после можно и отдохнуть.

Подхожу к спальне Тайрона и дважды стучу:

— Эй, котёночек, ты живой?

Внутри несколько секунд царит тишина, от которой волоски на загривке встают дыбом. Я не рассматриваю всерьёз вариант его смерти. Не сейчас, когда мы выбрались из дерьма. Почему-то факт, что Тайрон действительно может быть мёртвым по ту сторону двери, пугает до мурашек.

Наконец, из комнаты доносится хриплый и раздражённый рык:

— Свали, Эванс.

Я медленно выдыхаю через рот. Придурок жив и в своём репертуаре.

— Добрый дяденька курьер привёз тебе шоколадок.

Ещё несколько мгновений жду язвительного ответа или ругательства, но Тайрон молчит. Я даже испытываю лёгкое разочарование. И когда уже делаю шаг от двери, он внезапно произносит:

— Спасибо.

Меня отчего-то передёргивает. Ничего не сказав, сбегаю в свою комнату и запираюсь. Его угрозы и цинизм мне понятны. Но к вежливости я оказалась не готова.

Последующие проверки проходят по одному сценарию: я молча стучу – Тайрон выдаёт сухое «норма». Проспав шесть часов с перебоями и выпив четыре таблетки обезболивающего, чувствую себя не такой измотанной, однако чертовски голодной.

Дождь к вечеру не прекратился. Выбираюсь на кухню, чтобы пожарить купленные хашбрауны. Широкую футболку для удобства завязываю спереди в узел. Шкворчание масла на сковороде немного заглушает монотонный стук по крыше.

Я как раз выкладываю золотистые котлеты на тарелку, когда ощущаю чужое присутствие. Воздух в комнате мгновенно становится густым и холодным.

Медленно оборачиваюсь. В проёме кухни, опираясь плечом о косяк, стоит Тайрон. В серых штанах, бледный, с тугой чистой повязкой на животе. Он выглядит болезненно, но взгляд… Этот взгляд заставляет меня выпрямиться.

Внутри неприятно покалывает от внезапного осознания: на мне его чёртовы вещи. Футболка сползла с плеча, оголив ключицу. Ткань будто обжигает кожу.

Мы замираем. Я оцениваю его позу – он держится за бок, но правая рука расслабленно опущена вдоль бедра, слишком близко к карману штанов, который оттопыривает пистолет. Тайрон, в свою очередь, не сводит глаз с моего лица.

Затем его взгляд опускается ниже. На челюсти выступают желваки. Он быстро поднимает глаза.

Я смотрю на кухонный остров, где лежит Глок.

Доля секунды.

Этого достаточно.

На чистых рефлексах хватаю Глок и наставляю на Тайрона в тот момент, когда он оказывается рядом. Два щелчка предохранителей. Мой Глок смотрит точно между его глаз. Его Зиг Зауэр упирается мне в грудь.

Хреновое начало.

Тайрон тяжело дышит. Резкое движение явно далось ему через адскую боль, но ствол в его руке не дрожит.

— Какого. Хера? — по словам говорит он.

— Встречный вопрос.

— Не я схватился за пушку.

— Но хотел, — я веду бровью, на что Тайрон фыркает.

— Если бы хотел, мы бы не разговаривали, Эванс. У меня были возможности пристрелить тебя.

— И ты их просрал.

На сухих губах Тайрона появляется опасная ухмылка. Он прищуривается, всматриваясь в мои глаза. Ищет страх. Я ищу намерение убить. Но, кажется, мы оба видим только одно.

Интерес.

— Ладно, — Тайрон первым отводит ствол. — Давай выдохнем. Иначе в Массачусетсе этой ночью станет на два трупа больше, а это не то, что нам нужно.

— Нам нужны правила, — я тоже опускаю пистолет, но не ставлю на предохранитель. Как и он.

— Окей. Твои предложения?

— Первое – не подкрадываться. Второе – не махать пушками. Третье – я хочу пользоваться твоим спортзалом.

Тайрон усмехается, но это не кажется издёвкой. Скорее, весельем.

— Идёт. Моё условие – тебя не должно быть в спортзале, когда тренируюсь я.

— Котёночек, ты ещё долго не сможешь им пользоваться.

— Допустим, — Тайрон склоняется ко мне, нарушая личные границы. Чувствую на щеке его дыхание, и палец ложится на спусковой крючок. — Но когда смогу, свинка, тебя не должно быть там.

Из горла вырывается рычание.

— Добавь к списку условий – никаких дерьмовых прозвищ. У меня есть имя.

— И оно скучное, — Тайрон выпячивает нижнюю губу, изображая досаду. Прежде, чем я окончательно вскипаю, он принюхивается и шепчет: — Кстати, вкусно пахнет.

У меня почему-то вспыхивают уши. Он направляется к острову, где стоит моя тарелка с хашбраунами. Я же думаю лишь о том, что он повернулся спиной.

Палец на спуске немеет. Один выстрел. Монстр внутри хищно оскаливается.

— Тебе это нравится? — вдруг спрашивает Тайрон, не оборачиваясь.

Вопрос повисает между нами.

— Что?

— Контроль. Тебе это нравится?

Я не понимаю, о чём он, но всё же отвечаю:

— Контроль – это безопасность. Когда ты владеешь ситуацией, тебя никто не сможет застать врасплох. Это не предпочтение, а выживание.

Тайрон поворачивается, делает шаг назад, опираясь поясницей о кухонный остров, и складывает руки на груди. Повязка на его животе слегка натягивается.

— Безопасность – это иллюзия. Тебе ли не знать.

— Тогда что по-твоему контроль? — я наблюдаю за тем, как он изучает батончики, лежащие в ряд на столешнице.

Что-то в его лице меняется, и это заставляет моего монстра спрятать когти.

— Сила, — говорит Тайрон, не отрывая взгляда от шоколадок. — И это то, что ты чувствуешь, когда держишь оружие и диктуешь правила. Я спрашиваю, нравится ли тебе это?

Он поднимает глаза на меня. Мои пальцы сжимаются на рукояти Глока. Только что ему удалось залезть мне под кожу без выстрела. На языке вертятся разные слова, от ироничных до злых, но я выдаю лишь тихое:

— Нравится.

Тайрон, продолжая смотреть мне в глаза, осторожно кладёт Зиг Зауэр на остров и делает шаг ко мне, сокращая дистанцию. Моё тело моментально реагирует – мышцы твердеют, палец вновь ложится на спуск.

— Вот смотри, — он наклоняет голову, приближаясь. В золотистых глазах зажигается огонь, который приковывает меня к месту. — Из нас двоих пушка только у тебя, я безоружен. Ты чувствуешь силу?

— Да, — отвечаю без колебаний.

Тайрон опускает взгляд на мою шею и улыбается.

— Тогда почему у тебя пульс зашкаливает, свинка?

Твою мать!

Я вскидываю Глок, упираясь дулом ему в грудь. Он даже не дёргается.

— Отойди, Чендлер, — шиплю я, сбитая с толку собственной реакцией и его замечанием.

Игривость в глазах Тайрона оборачивается сталью.

— Считай это предупреждением. Сила не в оружии и не в правилах. Она вот здесь, — он касается пальцем своего виска. — Не думай, что ствол спасёт тебя от меня. Поэтому не давай мне поводов сомневаться. И насчёт камеры в комнате… — его голос становится угрожающе тихим. — Это было невежливо.

— Невежливо подглядывать за девушкой без её согласия, — я вызывающе задираю подбородок, усиливая давление дулом на его грудь. — Любишь домашнее кино?

Тайрон не отстраняется. Вопреки своей слабости, он контролирует пространство. И меня это злит.

Он перехватывает ствол моего Глока и плавно отодвигает в сторону.

— Я люблю, когда правила игры соблюдаются, — шепчет он, наклоняясь к моему уху.

Жар от его дыхания растекается по телу. Монстр внутри меня довольно урчит.

Да какого чёрта!

Тайрон возвращается к острову, забирает Зиг Зауэр и классический «Милки Вей», потом ворует мою тарелку и направляется к выходу из кухни.

— Приятного аппетита, напарница. Спасибо за шоколадки, — доносится уже из коридора, прежде чем дверь его спальни закрывается.

— Vaffanculo[28], — буркаю я.

Сукин сын.

Оставшись в одиночестве, я кладу пистолет на столешницу. Руки слегка дрожат, а сердце так и колотится в рёбра. Идея сотрудничать с Монархом изначально дерьмовая, но жить с ним – просто кошмар. Всё равно, что с закрытыми глазами идти по минному полю. Нужно выяснить, где он хранит свои наработки по Каррера, а потом…

А потом убить его.

Однако на деле всё сложнее, конечно. Я узнала Тайрона достаточно, чтобы рассчитывать на то, что удастся найти что-то полезное, просто осмотрев дом. Полагаю, тайник на кухне не единственный. И я абсолютно уверена, что к другим Тайрон меня не подпустит.

Воздух всё ещё кажется наэлектризованным. Кожа горит там, где взгляд Тайрона коснулся моей шеи. Наглый мудак. Забрал мой ужин и ушёл с победным видом. Да чтоб эта картошка встала ему поперёк горла!

Перевожу взгляд на плиту. Аппетит пропал, но я всё равно доедаю остатки хашбраунов прямо со сковороды и, заварив себе чайный стик, закрываюсь в комнате. Думаю, в нашем двухчасовом ритуале больше нет необходимости. Раз у Тайрона появился голод, значит точно не подыхает. Хотя, возможно, ему отлично живётся на подпитке чужим раздражением.

Я дотрагиваюсь до шеи. Под пальцами пульсирует венка. В отражении зеркальной дверцы шкафа ловлю собственный настороженный взгляд. Томмазо злился, когда замечал мой страх.

«Твои мысли не должны быть очевидными» — говорил он, когда мы спаринговались. Я не боялась брата, но боялась его разочаровать. «Если облажалась – просто поднимайся и нападай снова. Не позволяй противнику читать твои эмоции».

Прости, дорогой брат. Кажется, мой противник проницательнее, чем я. И куда гибче умом. Его глаза… Я не помню, чтобы видела в них страх. И никакой тупой ярости, которая обычно бывает у самоуверенных громил с пушками. Монарх – это породистый хищник. То, что осталось от Машинган – злобная побитая псина.

Я горько усмехаюсь, отпивая чай.

То, как Тайрон быстро сориентировался на блокпосту, вызывает восхищение против воли. Он упоминал какую-то программу. Сказал, что работал ещё до Тёмного реестра. Может, имел в виду военную программу? Это объясняло бы его подготовку и связи.

В одном он точно прав. Я никогда не была мозгом в семейном деле, только рабочей силой. Да, у меня регулярно были занятия стрельбой и ближним боем, я даже гордилась своими успехами. Однако вряд ли это можно противопоставить бывшему спецназовцу. Поэтому Тайрон не так уж ошибался, отметив мой страх.

Но что я отлично умею – это быть упорной. Выгрызать у жизни то, что хочу. Если Тайрон по какой-то причине не считает меня угрозой, он очень удивится. Чем сильнее его уверенность в собственной безопасности, тем глубже войдёт мой нож в его горло, когда придёт время.

Допив чай, я встаю с кровати и подхожу к двери. Договор договором, но Тайрон – наёмник. Вдруг у него есть возможность исполнить заказ на меня под другим никнеймом? Дождётся, когда я усну, и явится в мою комнату. Маловероятно, но вдруг. Нужно быть максимально осторожной.

Я аккуратно ставлю пустую кружку на дверную ручку. Если Тайрон попытается войти, кружка сорвётся. Это даст мне фору, чтобы скатиться с кровати и открыть огонь.

Заснуть долго не получается. Я ворочаюсь с боку на бок, вслушиваясь в тишину и дождь за окном. Футболка Тайрона трётся о мои шрамы. Рукой нащупываю пистолет под подушкой, немного успокаиваясь.

Возникает дежавю. Я как будто в своём сиротском приюте. В Италии сейчас это красиво называется Casa famiglia[29], в нём живут не больше десяти детей и обстановка близка к домашнему уюту. Но в мои детские годы всё было совсем иначе.

Бертолуччи финансировали наш приют, появлялись на благотворительных мероприятиях и привозили подарки. В один из таких приездов меня заметила Виттория.

Я не была хорошей девочкой, скорее – колючим зверьком. В тот день старшая воспитательница, жирная сучка Бьянка, решила проучить меня за очередную дерзость и отобрала вязаную лошадку – это всё, что осталось от родной матери. Я не помню её лицо, даже не знаю имени, но чёртова игрушка была единственным доказательством того, что меня вообще когда-то любили.

Когда воспитательница выдернула из моих рук игрушку, та порвалась. Бьянка швырнула лошадку в мусорное ведро, и внутри меня что-то так же оборвалось. Стало до тошноты страшно и больно. Я не плакала – слёзы всё равно никто бы не вытер. Жаловаться тоже некому. Мой страх мгновенно переплавился в ярость.

Я дождалась, пока Бьянка сядет заполнять журналы на посту, прокралась в её комнату и стащила «Золотого Амвросия»[30] – награду за гражданские заслуги перед городом. Затем подошла к Бьянке со спины и с размаху разбила стеклянную раму о её стол.

Бьянка с испуганным визгом вскочила и резко обернулась. Её жирное лицо перекосилось от злости, когда она увидела на полу свою драгоценную награду, ради которой так долго лицемерила перед комиссией. Бьянка схватила меня за шиворот и с силой рванула на себя, собираясь хорошенько врезать.

Во мне в ту секунду не осталось ни капли страха. Когда тяжёлая ладонь Бьянки уже опускалась на мою голову, я вслепую потянулась к столу. Пальцы наткнулись на что-то острое. Я перехватила крупный осколок и с размаху полоснула Бьянку по лицу. Стекло распороло ей щёку – от скулы до подбородка.

Бьянка замерла на мгновение, пуча на меня глаза, затем истошно завыла. Из раны хлынула кровь, заливая шею и воротник. Воспитательница набросилась на меня всем своим огромным весом, избила, а потом в качестве наказания заперла в сыром подвале прачечной, чтобы я своими синяками и волчьим взглядом не портила фасад приюта перед гостями.

И я рыдала в темноте, но не от боли в отбитых рёбрах и не потому, что осталась без конфет и подарков. Я задыхалась от чёрной ярости и несправедливости. Ведь для награды можно купить новую рамку, а лошадку мне никто не вернул.

Когда дверь со скрипом отворилась, я зажмурилась от яркого света, готовая к новым ударам. Но на пороге появилась Виттория в своём безупречном красном костюме и пахнущая сладкими духами. Наверняка директор доложил об инциденте. Она опустилась передо мной на корточки. В её глазах не было жалости или строгости. Было что-то другое – я тогда не поняла, что именно. Теперь думаю, что это любопытство.

— Почему ты плачешь? — спросила она, разглядывая моё распухшее лицо и разбитые губы.

— Потому что я не добила эту жирную суку, — прохрипела я, размазывая кровь по щеке. — Надо было воткнуть осколок ей в глаз.

Виттория очень хорошо уловила ярость, которую я вложила в свои слова. Она не отвела меня к воспитательнице. Не сделала замечание за ругательство. Только задала вопрос:

— Почему ты это сделала?

— Бьянка отобрала мою игрушку. У меня больше ничего нет от мамы.

Виттория помолчала немного и сказала:

— Ты не хочешь быть хорошей девочкой. И это правильно. Хорошие девочки становятся удобными. А удобные – не выживают.

Она вытерла мои слёзы и добавила:

— Когда вырастешь, будешь драться только за то, что действительно важно. А за игрушки, даже дорогие сердцу, не стоит.

Виттория ушла, велев выпустить меня из прачечной и обработать раны. А на следующий день приехала снова. Без мужа, без свиты. Она попросила директора привести меня в кабинет и спросила прямо:

— Хочешь жить у нас?

Я помню, как застыла. Мне было семь. До этого меня никто не выбирал. Меня просто передавали из одного приюта в другой, как вещь, которая никому не нужна. Я была проблемой.

— Зачем я вам? — спросила я.

Виттория улыбнулась тёплой улыбкой, которая не вязалась с её дорогим костюмом и украшениями.

— Потому что ты не умеешь быть удобной. В нашей семье это пригодится.

Я не знала тогда, что это значило. Узнала позже. Когда Томмазо начал учить меня стрелять. Когда Лоренцо показывал, как держать нож. Я думала, Бертолуччи спасли меня. Может, так и было. Но теперь понимаю: они создавали из меня оружие, преданного солдата клана. И я стала им.

Отомстить за семью – это всё, чего я хочу. Без них я была никем. И теперь снова никто. Каррера лишили меня смысла всего существования. Такое не прощается и откупается лишь кровью.

Сжимаю подушку и закрываю глаза. Мысли о Бертолуччи всегда вызывают тупую боль в груди. Я не плакала, когда они погибли. Не могла. Виттория научила меня не плакать из-за того, что я не могу изменить. Но сейчас, в тишине этого чужого дома, мне хочется зарыдать. Как тогда, в подвале прачечной сиротского приюта.

Из-за меня. Погибла. Моя. Семья.

Это я впустила в наш дом убийц. Если бы тщательнее всё проверила, если бы дождалась ответа Томмазо, всё могло быть иначе.

Но теперь ничего не изменить.

Уже проваливаясь в сон, я вдруг слышу шаги.

Тайрон.

Резко подскакиваю в кровати. Он останавливается возле моей двери. Кружка слегка наклоняется, когда он с той стороны берётся за ручку.

Я задерживаю дыхание, сжимая Глок. Сердце шарахает в рёбра.

Семья Бертолуччи

Дон Витале

Донна Виттория

Томмазо

Лоренцо

Бриджида

Примечания