- -
- 100%
- +
«Давно бы к делу перешёл», – терпение Виктора Сергеича иссякало. Его уже изрядно утомили все эти «вокруг да около» – любимые темы взяточников. Так они градус повышают. Значение себе накручивают.
– Вот, схема такова: первый экзамен, а твоей медалисточке, по идее, хватит. Первый экзамен на факультете международных отношений принимает не так много преподавателей, человек восемь-десять. Естественно, они все друг друга знают. Поэтому договариваться нужно с кем-нибудь из них, но обязательно, чтоб надёжный был, – тут Вершинин погрозил жирным у основания и от того почти треугольным указательным пальцем в потолок, – дальше они сами разберутся.
– Так есть этот надёжный?
– Есть, дорогой мой, есть. Но, если я тебе это устраиваю по дружбе, – Вершинин скромно отвёл взгляд в сторону, – то там надобны денежки. Понимаешь, деньги, бумажки презренные. Я же говорю, ничего не изменилось по большому счёту.
– Сколько ?– рявкнул Виктор Сергеич, его начал выводить из терпения бывший коллега.
– Много, дорогой мой. Что ты хочешь? Страна переходит на товарно-денежные отношения. Уже не хозрасчёт, а, как нас учили на политэкономии, – банальный капиталистический расчёт. Тысячу рублей, и это ещё немного, – зачастил Вершинин, по-прежнему пряча глаза, – меня уверяют, что они между собой тоже делятся. И ещё, говорю тебе, это немного. У меня сначала двести долларов попросили. Я говорю: «Вы что, спятили? Это же с ходу уголовка, статья!» В общем, сошлись на тысяче рублей.
Виктор Сергеич выругался не вслух, вспомнил недавний разговор: «Вот тебе и Одесса, вот тебе и одесский нархоз».
– Хорошо, Коля, хорошо. Только чтобы точно! За такие деньги нельзя обещаниями кормить. Тут надо, чтобы надёжно!
– Конечно, конечно, дорогой ты мой, что ты? Надёжней не бывает. Фирма даёт гарантии! – ляпнул Вершинин и спохватился, но поздно. Он аж съёжился, ожидая ответной реакции гостя.
«Так и ты туда присосался! – просёк Виктор Сергеич, испепеляя взглядом бывшего подчинённого. – Ну кто бы сомневался? Следовало сразу догадаться. Да ладно, всё равно некуда деваться».
– Шучу, конечно, – сразу заюлил Вершинин, – никаких фирм нет.
– Не о них речь, – Виктор Сергеич многозначительно постучал пальцами по столу, – конечно, нет. Хорошо, завтра завезу. Но только чтобы точно!
– Точно, точно, дорогой ты мой.
Вершинин поднялся, чтобы проводить гостя до двери, но Виктор Сергеич коротким жестом остановил его:
– Не надо, сиди. Бывай здоров! – и резво повернулся к выходу, бывший коллега даже не успел руку протянуть на прощание.
На обратном пути Виктор Сергеевич всё никак не мог успокоиться. Аж в толстый зад зиловского самосвала едва не влетел на проспекте Вернадского. Резко остановился, да так, что прохожие на оживлённой улице отреагировали на визг тормозов, зеваки застыли на месте, и самые любопытные чуть не подбежали к остановившейся машине. Виктор Сергеевич замахал руками одному – сойди с дороги, отвали! А в голове роилось безостановочно: «Ах, мерзавец, ах прохвост, проходимец хренов! Нет, надо же, и жене презент соорудил, чтобы меньше зудела: смотри, мол, какой я заботливый да шустрый, и своей выгоды, негодяй, не упустил! На рестораны с девочками отстегнёт! Интересно, сколько экзаменатору там останется? Или экзаменаторам? В их системе круговой поруки сам чёрт ногу сломит!»
Единственное, в чём поверил Виктор Сергеевич новоявленному «фирмачу», так это насчёт долларов. Не такой человек Вершинин, чтобы сильно рисковать, не такой: трус он, всегда был трус, трусом и остался. Наверняка сам уговаривал «коллег» не лезть в валютные афёры, это ведь тема «конторы», там всё очень серьёзно, вдвойне опасно. «Ну, ладно, Бог с ним, – наконец стал успокаиваться Виктор Сергеевич, – завтра сниму деньги в сберкассе, жене не скажу, пускай не знает до поры до времени. Главное – Илону протолкнуть, и больше в этот кабинет не ходить и не видеть эту противную жирную физиономию!»
4
Папа с мамой умотали на дачу. Наконец-то! Илона давно ждала этого события. Экзамены остались позади, аттестат в кармане и медаль сияла позолотой на нижней полке финского секретера. Целую неделю она дома одна: нет, не одна, с Руфиной. Никто не приоткроет дверь её комнаты в девять утра, когда папа уже уехал на работу и приспевала вторая очередь завтрака. Никто слащавым, тягучим, как конфеты тянучки, голоском не позовёт её к столу: «Илоночка, вставай, моя деточка, пришло время завтракать». Никто не станет донимать всякими вопросами: «Ну почему ты не пойдёшь погулять с подружками?», как будто её ждали в дворовой песочнице; или: «Илоночка, почему ты не сходишь на Москву-реку, не позагораешь хоть немного?». Никто не упрекнёт за полуночничание наедине с Мопассаном и Руфиной, пристроившейся к ней бочком. Она сама встанет, сама приготовит себе завтрак, сама, если захочет, договорится о встрече с Анжелкой. Сама пойдёт загорать и даже искупается (забыв о мамином категорическом: «Ты что? В Москве-реке – брюшная палочка!») и будет там воевать полотенцем с переливающимися на солнце капельками воды, прилипшими к её стройному телу. Ужин себе тоже приготовит сама, и до трёх часов ночи будет слушать битлов и читать Мопассана. И так – целую неделю. Неделю одинокого счастья!
Родители исчезли на восемь дней, оставили Илоне холодильник, набитый продуктами, и красненькую бумажку с сумрачным изваянием вождя мирового пролетариата. И это была свобода! Илона давно, когда вышла из возраста песочниц и детских площадок, невзлюбила дачу. Там было скучно, неинтересно, один телевизор на всех, по которому всегда показывали программу «Время», тесные комнатки, нудные соседи и вечные комары с мухами. А её таскали туда каждое лето: «Свежий воздух и запах соснового леса тебе очень полезны!» А ещё были полезны прогулки по этому сосновому лесу, собирание грибов: «Смотри, Илоночка, какой красавец, какая шляпка, какая ножка!» И Илоне полагалось восхищаться. Она знала: мама сама терпеть не могла грибные выходы, но жертвовала собой ради приобщения доченьки, то бишь Илоны, к природе. «Ребёнок должен быть развит разносторонне!» И вот только в этом году, словно в подарок за золотую медаль, ей позволили одностороннесть, и она осталась дома.
Один раз в день, с завидной регулярностью мама интересовалась: «Как ты там? Не скучаешь? Чем занимаешься? Что ты ела?» Илона заученным тоном, стараясь скрыть накатывающее раздражение, отвечала: «Нет, не скучаю: хожу на речку, гуляю с подружками-одноклассницами, утром готовила себе манную кашу, на обед у меня – куриный бульон, яичница с сосисками и гречкой, на полдник – фрукты, на ужин – бутерброды с сыром и ветчиной, чай, перед сном – стакан молока». Всё, как учила мама. На самом деле, бутерброды Илона трескала и на завтрак, и на обед, и на полдник, яблоки грызла, сидя за книжкой, вместо чая по пять раз на дню варила кофе, а яичницу с жареными сосисками готовила себе среди ночи, когда голодный, урчащий живот не давал уснуть. Потребление манки и гречки свела к нулю, придётся Илоне, дабы не попасть в отчёт маминому инспекторскому глазу, перед приездом родителей часть этих ценных продуктов отправить в мусорное ведро. Но это потом, а пока можно жить в своё удовольствие.
Илона продрала глаза, потянулась. Даже плотно задёрнутые шторы не смогли помешать дневному свету залить всю комнату. Сколько времени? Чёрт, уже почти час, а в два она договаривалась встретиться в парке Горького с Анжелкой. Надо вставать, а как не хочется! Как хорошо в постели! Илона ещё раз потянулась, и тут тишину взорвал призывный «мяу». Показалась точёная белая головка. Ещё мгновение, и она уже ткнулась в голое Илонино плечо. Опять раздался «мяу».
«Ой ты, моя хорошая, кушать мы хотим! И ждала, пока проснусь, не будила. Сейчас, сейчас, я положу тебе твоей любимой копчёной салаки!» Илона исполнила обязанности хозяйки и занялась собой: утренний туалет; хорошо, волосы лишь расчесать надо, сами укладываются, торопливо выпитый стакан противного холодного молока, на кофе времени не оставалось, на бегу погладить мурлыкавшую от сытого удовольствия кошку, яблоко с собой – оно будет сгрызено в метро. Через полчаса она уже захлопнула дверь квартиры.
Анжелка топталась в условленном месте уже, наверное, минут десять, не меньше. Проходящие мимо мужчины с завистью оглядывали пышные формы одинокой девицы. Илона первой разглядела, как подружка высматривает её в вываливающейся из раскрытой пасти метрополитена толпе.
– Привет, – закричала Илона издалека переминавшейся с ноги на ногу Анжелке, и уже подбежав, – извини, проспала, зачиталась часов до четырёх, проснулась, а времени-то ого сколько. Даже не поела толком.
– Привет, ну это меня не удивляет. Как кошка? – Анжелка, естественно, была в курсе обстоятельств «семейной» жизни Илоны.
– Руфина тоже довольна: никто её с кухни не гоняет, и ковёр в гостиной позволяют когтить. Вот только сегодня она поскучает, я не успела проснуться и уже ускакала куда-то. Она ж не любит одиночество. Ну что, погуляем?
– Давай по мороженому для начала?
Илона кивнула.
– Только надо в парк войти, около метро всегда очереди большие.
Мороженое, неспешная прогулка с обычной девчоночьей болтовнёй, остановка около фонтана, Илона не заметила, как минул час, в животе заурчало – время подкрепиться. И тут вдруг Анжелка предложила:
– Слушай, а давай по шампанскому, а то на выпускном не наливали. Трезвость —норма жизни при Минеральном секретаре.
Илона очень редко пробовала вино: родители обычно наливали только в Новый год и в её день рождения, а тут, действительно, никого над тобой. Почему бы нет?
– А давай. Только где? Мы же в парке, так сказать, культуры и отдыха.
– Да тут есть большое кафе-мороженое, там и шампанское, и коктейли. Ты пробовала когда-нибудь коктейли?
– Нет, не пробовала, – пробормотала Илона и, чтобы скрыть смущение, поправила правой рукой идеальную причёску.
– Ну вот и попробуешь.
Они устроились на втором этаже большого, из стекла и бетона, но совершенно безвкусно оформленного кафе напротив аттракциона «Сатурн». Середина рабочего дня, мест в зале хватало, в очереди бы Илона не стала стоять. Уж больно неприятно: ей и так казалось, что она ловит на себе косые взгляды. Как будто она какая-то девушка неприличного поведения.
– Да не тушуйся ты, мы ведь в кафе-мороженое прежде всего, – от Анжелки не укрылось некоторое замешательство подружки, но на правах бывалой Анжела продолжила диктовать свою волю, – читаем меню. Так, мороженое мимо, только что ели, давай по коктейльчику. Смотри, вот коктейль «Танго» – коньяк 5 звёздочек, белое вино, лимонный ликёр, компот черешни, 2 рубля 70 копеек. Гуляем? Всё же школу закончили, мне червонец родители подарили. Неслыханно!
– Ой, нет-нет! – Илона аж замахала руками. – Я коньяк не пью, ты что!
– Так я коньяк и не предлагаю. Ну ладно, вот тебе полегче – «Янтарь» – шампанское, лимонный ликёр, мандариновое варенье, итого рупь девяносто.
Илона вздохнула: смущало всё же наличие ликёра. И пролепетала робко:
– Может, лучше по шампанскому?
– Перестань, шампанское мама на Новый Год нальёт, а вот коктейль такой дома не намешают, – Анжелку начинала веселить робость подруги, – давай, не боись, увидишь – это здорово.
И Илона сдалась: «А-а, была-не была!»
Официант посмотрел на юных девиц, хотел было вякнуть: «Девушки, алкоголь нынче с двадцати одного года», но уверенный вид Анжелки заставил его отступиться от своих намерений. Анжелке в сентябре стукнет восемнадцать, а по лицу – так и уверенные, – двадцать дашь: она всю школу выглядела старше, Илона, и не она одна, всегда завидовали её взрослому виду. Минут через десять фужеры с разноцветными коктейлями красовались на столе.
– Ну, давай за наши десять лет за партой! – подняла тост Анжелка.
Илона закрыла глаза и сделала большой глоток через красную трубочку, большой, чтобы не казаться совсем девчонкой. К её огромному удивлению, жидкость, лишь приятно пощипывая горло, просто потекла тёплым ручейком внутрь.
Анжелка решила подать пример. Она вытащила соломинку и хлебнула своего коньячного напитка прямо из фужера:
– Красота! Вот вчера меня Павлик угощал в «Молодёжном» коктейлями: там снова спиртное появилось. Ты представить себе не можешь, сколько я перепробовала!
Про Павлика Илона уже слышала – это Анжелкин ухажёр, старше её года на три, подцепил на дискотеке в январе, и с тех пор у них какие-то шуры-муры.
– И что, много?
– Угу, штук десять. Ну я, конечно, и свои пробовала и его, не целиком, но так накачалась, что он меня придерживал на выходе. Представляешь? – хохотнула Анжелка, брызжа слюной. – Я иду, а меня штормит!
– Денежный парень твой Павлик, это же на кругленькую сумму вышло! – Илона, не замечая сама, в третий или четвёртый раз прикладывалась к коктейлю.
– А ты думала!
– Родители с деньгами? Наверное, загранкомандировки и всё такое? – Илона лучше всего представляла себе мир своих папы и мамы.
– Родители у него работяги, лимитчики, на втором шарикоподшипнике работают, там много не урвёшь.
– А-а-а, так он сам зарабатывает? Фарцует, что ли? – догадалась Илона.
– Ну да, толкает импортное шмотьё, денег у него… Вчера, кажется, тридцатку оставил в кафе. Ну да, а я потом отдышалась в парке, и мы на дискач полетели.
– Ты даёшь, и как у тебя сил хватило? – трубочка упёрлась в пустое дно фужера, и на дне пузырились последние капли.
– Хватило, и не только на дискач! – Анжелка многозначительно подмигнула подруге.
– И ЭТО у вас было?
– А ты думала? Он меня всю, – Анжелка аж застонала от сладостных воспоминаний, – он меня всю исцеловал, абсолютно всю, понимаешь, о чём я?
Илона качнула головой, прикрыв на мгновение глаза, приятное тепло растеклось по всему телу. Мысленно представила себя на месте Анжелки, но не поняла, зачем целовать всю. От одной мысли даже передёрнуло. А там-то зачем?
– Давай ещё по одному? – подгоняла Анжелка.
«А чё, надо готовиться к студенческой жизни! – сказала себе Илона и махнула рукой. – Давай!»
– Ты не представляешь, как он меня любит. Он любит повсюду. – Анжелкины глаза горели, лицо раскраснелось, стало пунцовым, на нём и без того малозаметные брови почти невидны. Она махнула рукой официанту и сделала ему какой-то знак.
– И давно ЭТО у вас?
Анжелка рассмеялась.
– Илоночка, ты так в учёбу ударилась последние пару лет, что ничего вокруг не замечаешь! Давно, не давно, но с мартовских каникул. Да ты думаешь у меня одной? – И, не дожидаясь ответа, Анжелка стала загибать пальцы. – Ленка Шустрова крутит вовсю с Сашкой Малюгиным из параллельного, раз, Галька Кравченко с нашим Вовкой Красновым, два, Инна с Мишкой, что в прошлом году закончил, три. Продолжать?
– А что, у Гальки с Володей тоже ЭТО? Я думала, они только целуются, – растерянно пробормотала Илона.
– Нет, ТО, – не без злорадства прошипела Анжелка, – слушай, мы выросли, твой Игорь давно на другом конце города живёт и тебя забыл. А хочешь, я тебя с приятелем Павлика познакомлю, Никитой зовут, он симпатичный, чернявый такой. Ты —блондинка с голубыми глазами, он – брюнет с карими, вы будете шикарно смотреться! Он твою фотографию в нашем альбоме усмотрел, ты ему понравилась. А когда я сказала, что мы подруги, так он вообще просто потёк как растаявшее мороженое. Давай познакомлю?
– Н-н-нет, – прошептала Илона, – не хочу.
Она сразу вспомнила Игоря. Свою первую любовь, о которой доверилась лишь Анжелке, и взгрустнула. Игорь, такой милый, такой далёкий теперь. Где он сейчас? В девятый класс он пошёл в другую школу. Они получили новую квартиру в Свиблово, пять автобусных остановок от метро…
На минуту за столом воцарилось молчание: каждая задумалась о своём, вторая порция коктейля его разорвала.
– Давай за нас! – заводила подругу Анжелка.
Илона не стала спорить. Второй «Янтарь» пился легко, и так же легко и безмятежно становилось на душе.
Домой Илона добиралась на такси, денег хватило впритык. Родительская десятка истрачена, но оставалась ещё своя, заначенная аж со дня рождения. Впрочем, не это на данный момент являлось главным. Главное то, что скоро, может, через час, может, через два позвонит мама, и Илоне придётся напрячь все силы, чтобы не выдать себя.
В вестибюле удалось проскочить мимо дежурной, занятой разговором то ли с сантехником, то ли с электриком. Лифт немного качался, больше обычного, дверь квартиры какой-то не такой показалась. Ключ удалось засунуть в сузившуюся до микроскопических размеров щель лишь с третьего раза. Вот, кроссовки полетели в стороны, кровать, подушка, сон. Но… звонок, звонок, телефон, уже в который раз? Кто знает? Доползла:
– Алло!
– Илоночка, это я, – из трубки раздался бодрый голос мамы.
– А, мам, у меня всё в порядке, ела кашу, яичницу, ну и так далее, – язык заплетался.
– Илоночка, что с тобой, ты как-то не в себе!
– Голова раскалывается. Мам, давай завтра!
– Опять читала до потери пульса? Ну ложись, парацетамолу выпей, утром позвоню.
– Хорошо, – щелчок в трубке. Удалось. Теперь спать.
5
Анжелка проснулась от телефонного звонка. Трезвонило долго, никто не подходил. Она протяжно зевнула, сбросила с себя одеяло. Тяжесть в голове после выпитого. «И кому так неймётся?» Даже не натянув трусики, поплелась к телефону. Дома всё равно никого не было. Родители на работе, Машка в пионерлагере. Кого Анжеле стесняться? Себя самой? Перед дверью комнаты окинула взглядом крупные, как плотно надутые шарики, холмики своих грудей и осталась ими довольна. Упругими, налитыми словно яблоки в соку бёдрами тоже. Всем бы такие! Даже Илона может завидовать, хотя и у неё там всё в порядке. Телефон по-прежнему надрывался. Ну кто это? С Павликом после обеда договаривались созвониться, мать, что ли? Анжела вышла в тесную прихожую, босой ступнёй раздавила комок грязи. «Ф-фу-у, вечером пролился дождик, значит, а я не заметила. Мать утром не успела подмести, надо убраться здесь». Анжела сняла трубку. А к чему? Не стоило. Точно, мать обругала за вчерашний вечер: опять, мол, пьяная заявилась, когда за ум возьмёшься, когда в институт готовиться начнёшь? Ну и в том же духе. «А чего за ум браться, – съязвила Анжела, – ещё за макушку подержаться посоветуешь? Неужели поможет? Да поступлю я в этот ваш строительный институт. Уборку сделаю, да не переживай», – закончила она примирительным тоном. Ещё не хватало с матерью цапаться из-за всякой ерунды. Тем более день начинать. Так, сколько времени? Одиннадцать-десять. Ну ладно, времени дофига.
Анжела накинула зачем-то халатик и пошла в душ, то есть в то, что на официальном языке называлось совмещённым санузлом, а Анжела звала тубзиком. Там покрутилась перед зеркалом, устроенным над умывальником, ещё раз оценила свою фигуру, ещё раз осталась довольной, вот только большая, полнотелая коричневая родинка над левым соском чуток портит картину. Как бы от неё избавиться? И веснушки бы вывести. Ох.
Залезла в порыжевшую от времени ванну, включила душ. Водичка шла только холодная, накануне отключили горячую, аж на две недели. Обычное дело летом. Анжела сжалась почти в комок, кое-как выдержала секунд тридцать и вылетела из семейного сортира. Переоделась в домашнее, холодный душ пробудил аппетит. Заглянула в кухню, сначала дёрнула ручку холодильника – там скука сплошная, даже колбасы нет, только яйца, молоко, баночка сметаны, полбутылки водки, открытая банка кильки в томатном соусе и картошка с морковью в нижнем отделении. Хм, не густо. Развернулась, едва не задев филейной частью висевшую на крючке поварёшку, и о счастье! Мать оставила полсковородки жареной картошки. «У-у-у, – у Анжелки аж слюнки потекли, – красота!»
Завтрак прошёл за чтением Дюма – «Двадцать лет спустя». Пятно масла упало прямо на середину страницы. Анжела быстро вытерла полотенцем: мать увидит, опять заругается, книга дефицитная, на макулатуру купленная. Чтение плавно продолжилось после еды. Анжела не заметила, как время пролетело. Глянула на круглые синие допотопные ходики, а уже второй час. С трудом отставила книжку, принялась за уборку.
Да что там убирать-то? Сорок два квадратных метра, две комнаты: маленькая – Анжелы с Машкой – да родительская, большая, она же по необходимости гостиная, кухня шесть метров, коридор квадрата четыре, тубзик. Его, кстати, сегодня убирать не надо, мать сама им обычно занимается. Пройти пылесосом – вопрос десяти-пятнадцати минут, столько же поводить шваброй – и дело в шляпе, то есть в тряпке. Ну вот и всё, Анжела отнесла пылесос на балкон, его загороженная вкривь и вкось часть служила кладовкой, остальная – курилкой для отца, а теперь и для Анжелы порой. Ну или чаю попить. Однако это потом, пока она вернулась к своему чтиву. Готовиться в институт никакого настроения. Успеется ещё. В заборостроительном всегда найдётся факультет, куда конкурс небольшой, сдать экзамены на тройки – и золотой ключик у тебя в кармане!
Снова зазвонил телефон, а это уже Павлик, скорее всего! Даже ноги в тапки не сунула, так босиком и побежала.
Но из трубки плыл другой голос, тёплый, приятный, слегка раскатистый. Это Никита, Павликов дружок. Дежурный обмен приветствиями. Пару фраз ни о чём, и вот она, цель звонка:
– Слушай, ты с подружкой своей, Илоной, обо мне говорила?
– Говорила, говорила, только не хочет она ни с кем вот так знакомиться. Понимаешь, у неё никого ещё не было, даже не целовалась, а тут я её под тебя подкладываю. А она девочка, говорю тебе. И подруга моя к тому же! А ты же поцелуйчиками не ограничишься?
На другом конце провода захихикали.
– Во-во, и я о том же. Тут по-другому не мешало бы.
– Как?
– Вот мне ещё за тебя комбинации придумывать! Давай сам что-нибудь придумай, тебе же надо.
– Ну я ведь её не знаю, помоги, чего тебе сто̀ит? – Голос сменил тональность на просительную. – Давай я где-нибудь случайно вас встречу? Например, сегодня вечером в «Молодёжном»?
– Сегодня навряд ли: я думаю, у неё ещё голова болит после вчерашнего. Представляешь, она в первый раз в жизни коктейль пила! Ну, мы и накачались: сначала один, потом второй, потом третий, я и по четвёртому, кажется, прошлась. Ладно, если пойдём куда, я тебе звякну.
На том и сошлись. «Вот же повёлся чудак на фотографию! Не на дискотеке познакомился, не в компашке, а по фотографии! Бывает же такое, вроде не в девятнадцатом веке! Ещё бы письма писал, длинные, с признаниями!» Но вдруг Анжеле стало немного стыдно. Илона всё ж таки подруга, а она её так. «А с другой стороны, может, и к лучшему, пора и Илонке с мужским полом отношения заводить. Ну не захочет в постель ложиться, так её заставлять не будут, Никита ведь порядочный, не гопник какой». Успокоив свою совесть, она снова села за телефон и набрала Павлика. Номер не отвечал. Читать больше не тянуло, – надоело! Конечно, красивые истории описывал этот господин Дюма, но как далеко это от жизни теперешней! Да и от тогдашней, наверное, тоже. На то они и писатели, чтобы людям головы дурить. Наверняка пишут одно, а поступают по-другому, да ещё и пишут то, о чём представления не имеют. Ну разве мужик способен проникнуть в чувства, которые обуревают женщину? Да никак! Анжела вышла на балкон, вдохнула свежего воздуха, вытянула руки вверх и отвела их в стороны: «Красота! Денёк что надо!» Она достала из укромного местечка, между отцовскими деревяшками, початую пачку «Стюардессы» и зажигалку. Закурила. Затянулась.
Приятный болгарский табак, не дерёт горло как «Беломор». Хорошо! Анжела мечтательно откинула голову, но взор её упёрся в серый бетон верхнего балкона. В плохую погоду его щербатил дождь, и меленькие кусочки потихоньку-помаленьку отваливались, падали и крошились под ногами Анжелы и родителей. Но сегодня жарко палило солнце и на небе – ни малейшего намёка на дождь. Анжела перевела взгляд в сторону улицы. Кроны высаженных лет двадцать пять назад деревьев, ровесников первых местных девятиэтажек, слегка покачивал ветер. Они уже поднялись выше восьмого этажа, и она могла созерцать только подрагивающие от лёгкого городского бриза листочки. Они уже не такие масляно-зелёные, нежные, сочные как в начале лета, а стали приобретать грязноватую окраску. Скоро и вовсе некоторые из них начнут желтеть. «И чего Илонка не любит дачу, вот я бы с ней съездила, у них там бор рядом, походить среди сосен, подышать глубоко свежим, не задымленным городским, чистым лесным воздухом, какое удовольствие!» А тут сиди, пока Павлик не свистнет, в этих стенах.
А ведь и они были в радость. Пока Машка не родилась, в общаге трамвайщиков маялись, одна комната на троих, потом на четверых. Анжела помнила, когда её торопливо спроваживали спать: «Всё, спатеньки, дочка!»; после короткой паузы начинала скрипеть родительская кровать и сдержанно постанывала мать. Анжела слышала и не понимала, ей потом объяснил один доброжелатель сопливый, когда Машка появилась на свет, а с ней и ночные вопли. И вот она перешла уже во второй класс, когда въехали сюда. Казалось, рай земной, Машка поначалу спала с родителями. У Анжелы была своя комната, могла ли она о таком мечтать годом раньше? Да уж! Анжела затушила сигарету, бросила бычок в бездну, и вовремя. Сзади скрипнула дверь большой комнаты, раздались шаги – отец вернулся с работы, что-то рановато сегодня.