- -
- 100%
- +
Эпиграф
Я снова и снова выжить пытаюсь
В этой пропасти ночи, густой пустоты.
Кричу в небеса и так сильно стараюсь
Не разбиться о скалы, шагнув с высоты.
В попытках выход найти я шагала по краю,
По битым осколкам стекла из фальши.
Не чувствуя запаха ада и рая,
Я боялась представить, что будет дальше.
Мне страшно. Мне холодно в запертой клетке.
Закрываю глаза руками и плачу.
А птица напротив сидит на ветке.
«Может, я в этом мире хоть что‑нибудь значу?»
Но птица молчит…
Я опять задыхаюсь. Живая? Дышу?
Кричу и молю небеса о пощаде;
Твоей ладони касаясь, снова спрошу:
«Как мне выжить в фальшивом горящем аде?»
Пленница, чертова пленница.
Он меня уничтожил, сломал и настиг.
И теперь я ничья,
Я смиренница.
Но люблю тебя даже в последний миг.
(Эмили Оурен)
От автора
Приветствую тебя, странник между мирами.
Позволь задать один вопрос, прежде чем твой взгляд скользнет по первой строке. Не спеши отвечать. Просто прислушайся к себе.
Когда ты в последний раз по-настоящему чувствовал солнечное тепло на коже?
Не спеши. Не в соцсетях. Не на экране. Не в чужом статусе. А именно свое. То, отчего кожа слегка покалывает, а внутри разливается тихое, забытое блаженство.
Мы живем в эпоху великого переселения. Наши мысли, мечты, страхи и любовь – все уплывает в бескрайние цифровые океаны. Мы строим там дома, заводим друзей, теряем себя. А что остается здесь? Пустой стул перед мерцающим монитором? Тишина в комнате, где лишь слышно жужжание кулера?
Эта книга – не просто история. Это крик из-за стеклянной стены. Отражение в темном экране, которое вдруг моргнет и посмотрит на тебя.
Представь на секунду, что «выйти из игры» – это не клик по кнопке. Это невозможность. Что «сохраниться» – не функция, а последняя надежда. Что твой цифровой рай стал изощренной тюрьмой, а твое реальное тело – где-то далеко, под капельницей, и ты даже не помнишь, как пахнет настоящий дождь.
«Играть, чтобы выжить. Или жить, чтобы играть?»
Этот вопрос разрывает на части моих героев. Эмили и Нейта. Рейна и Миру. Гениев, создавших мир, который поглотил их же самих. Он – обвиненный в преступлении, которого не совершал, запертый в лабиринте из собственного кода. Она – его единственная нить к реальности, его живое дыхание в мире из нулей и единиц.
Эта история о цене каждого нашего «еще пять минут» в сети. Сложи все свои такие минуты – и получишь годы. Годы украденной у себя жизни. Я сложила – и ужаснулась. Передо мной выросла гора из пустых, ярких, мигающих часов. Целая жизнь в параллельном мире, пока настоящая тихо утекала сквозь пальцы.
Но это также история о самом прочном мостике между двумя вселенными – о любви. О том, как она пробивается даже сквозь самые совершенные алгоритмы. Как шепчет: «Я найду тебя», когда все системы кричат: «Доступ запрещен».
Здесь будет боль. И ярость. И страх потеряться навсегда в зеркальных коридорах виртуальности. Но здесь также будет и отчаянная, нелогичная, пьянящая надежда. Та, что заставляет бороться, когда разум говорит «сдаться». Та, что живет не в серверах, а в самом нутре.
Пока в сердце бьется живая тоска по настоящему небу – тебя не поглотит даже самый прекрасный цифровой сон.
Готов ли ты сделать шаг за границу привычного? Готов ли почувствовать, как трещит грань между «онлайн» и «навсегда»?
Тогда садись поудобнее. Отключи на минуту уведомления. Сделай глоток чего-то настоящего – воды, кофе или просто воздуха.
И погрузись. В историю о выживании. В историю о нас.
С любовью и тревогой о нашем общем завтра,
Дина Карат.
Автор, который тоже ищет выход.
Вступление.
Июнь, 2068 год
Был ослепительно солнечный день. Сама вселенная, казалось, улыбалась, даруя идеальную погоду для долгожданной поездки за город. Семья Оурен вырвалась из плена будней, и час счастья настал. Эмили сияла изнутри, как этот день, ведь место, куда они мчались, хранило целый океан теплых воспоминаний, словно являлось сокровенным кладом души. Девушка еще даже не догадывалась, что эта поездка станет спусковым механизмом настоящего цунами.
Уютный домик на берегу реки, затерянный в объятиях густого леса, был для нее не просто строением, а живым существом, дышащим покоем и сказкой. Тишину там нарушали лишь трели птиц и торопливый шепот листвы, пересказывающей ветру старые секреты. Здесь время замедляло бег, превращаясь в медленный, сладкий мед. Именно здесь Эмили провела самые счастливые дни своей жизни.
И каждый раз, возвращаясь, она проваливалась в прошлое, снова становясь той девочкой с плетеной корзинкой в руках, что бесстрашно отправлялась в чащу на поиски волшебных грибов и рубиновых ягод. В памяти сразу же всплывала картина: раскачка на старой, скрипучей тарзанке, взлет, невесомость и нарочито неловкое падение в объятия прохладной реки. А следом – голос бабушки, звучащий с крыльца: «Опять как водяная крыса! И почему всегда к самым сумеркам?!»
Но реальность, жестокая и неумолимая, накрывала эти грезы ледяной волной. Друзья детства разъехались, бабушка осталась лишь на пожелтевших фотографиях, а веревка от тарзанки исчезла, будто ее и не было никогда. Дерево же, что когда-то держало маленькую девочку, теперь склонялось над водой, словно в безутешной скорби. Щемящая, тихая грусть окутала сердце Эмили тяжелым, но знакомым покрывалом.
В доме царила радостная, предотъездная суета. Госпожа Мэри с любовной педантичностью складывала вещи, сверяясь с бесконечным списком. Ее муж, Джерард, возился у своей машины с сосредоточенностью хирурга. Он относился к своему старенькому седану с почти отеческой нежностью, ласково называя «девочкой». Это периодически вызывало у Мэри улыбку и легкую, совершенно шутливую ревность.
– Иногда кажется, ты любишь эту железяку больше, чем меня! – воскликнула женщина, нарочито насупив брови, но глаза в этот момент смеялись.
– Что ты, милая! – Джерард обернулся, и его лицо озарила теплая улыбка. – Просто наша «девочка» уже в годах, поэтому требует особой заботы. Без нее мы никуда не уедем, а отпуск пропадет. Но ты – мой самый драгоценный бриллиант. И это аксиома.
– Знаю, – смущенно покраснев, ответила Мэри, – но все же…
– Я люблю тебя. Без тебя моя жизнь потеряла бы все краски.
– Мам, пап, ну все, хватит! Я здесь, вообще-то, присутствую! – пробурчала Эмили, делая вид, что чувствует неловкость. Глубоко внутри она таяла от этой привычной, прочной нежности между родителями, но демонстрировать умиление было не по ее правилам. Где-то в самой глубине души теплилась сокровенная мечта – когда-нибудь услышать такие же слова, обращенные к себе.
– Эмили, в твои годы у нас с папой уже была ты! А ты даже ни разу по-настоящему не влюбилась, – словно поймав ее мысль на лету, с легкой, заботливой укоризной произнесла Мэри.
– Ма-а-ам! – застонала девушка, мысленно закатив глаза, чтобы скрыть внезапную уязвимость.
– Милая, отстань от ребенка! – вступился Джерард, подмигивая жене. – Вся жизнь впереди. Не всем же так сразу везет встретить свою судьбу, как нам.
– Пап, да вы сговорились!
– Все, молчу, каюсь! – Джерард шутливо поднял руки, показывая тем самым то, что он сдается. – Дамы, поторопитесь, а то лучшие часы дня проведем в машине!
«Девочка» Джерарда – старая, но безупречно ухоженная Toyota – терпеливо ждала у подъезда. Эмили устроилась на заднем сиденье, погруженная в гору мягких сумок, не влезших в багажник. Она вставила наушники, и внешний мир отступил, уступив место ее личной вселенной, идеальной и бесконечно родной.
Эмили обожала эти моменты. Машина мягко покачивалась, укачивая ее, ветер пел свою монотонную песню в окно, а любимые песни звучали саундтреком к личному счастью. В такие мгновения девушка чувствовала себя и центром мира, и его крошечной, но значимой частичкой одновременно. Она парила над землей, растворяясь в музыке и свете, и это одиночество было сладким и полным – Оурен принадлежала только себе и этому пути. Сердце билось в такт мелодиям, на губы просилась беззаботная улыбка. Только она, дорога и музыка, заливающая душу волшебством.
Перед глазами расстилалась лента асфальта, ведущая к обетованной стране детства. Каждый поворот был обещанием чуда. Эмили отложила телефон, чтобы впитать каждую деталь, каждую вспышку солнца в листве. Эта поездка должна была стать еще одной золотой монеткой в копилку ее прекрасных воспоминаний. Яркой, ослепительной и навсегда врезанной в память.
Сквозь мощный поток музыки пробился, как нож сквозь ткань, отчаянный, сдавленный крик матери:
– ДЖЕРАРД!
За тем следовал глухой удар, от которого внутренности сжались в комок. Кузов вспух, как под ударом кулака, смялся, будто его просто стерли, и черное днище грузовика накрыло все вокруг: асфальт, небо, саму жизнь. На миг – тишина, густая, как смола, давящая на уши. Затем – грохот, словно рушится мир, звон стекла, режущий слух, и эта маслянистая лужа цвета угля, которая, шипя, медленно растекается по дороге, как яд, отравляющий все на своем пути.
– Вызывайте скорую! Скорее! – кто-то кричал, и в этом голосе была уже не паника, а животный ужас.
Люди выскакивали из машин, а их лица были искажены гримасой неверия. Они бежали к груде искореженного металла, которая еще минуту назад была машиной, везущей семью к счастью.
– Не шевелите их! Нельзя! – кричал мужчина, тщетно пытаясь нащупать что-то в передней, сплющенной, как консервная банка, кабине.
Джерард, невыпускавший руль, был уже в мире, где нет дорог. Мэри, прижатая двигателем, дышала тихо и прерывисто, ее пульс был лишь слабой тенью жизни.
– Сюда! С заднего сиденья! Здесь девушка! Дышит!
Незнакомые руки, дрожащие от адреналина, осторожно разгребали сумки с одеждой и подушками, ставшими матрасом между жизнью и смертью. Они извлекли Эмили, такую бледную, хрупкую, с нитью крови у виска, но живую. Солнце, то самое, ослепительное и беспечное, продолжало литься с неба, безжалостно освещая сцену немой трагедии. Оно больше не грело, а лишь ослепляло тем, кто пытался спасти то, что уже, вероятно, нельзя было спасти.
Вступление
Июнь, 2068 год
Был ослепительно солнечный день. Сама вселенная, казалось, улыбалась, даруя идеальную погоду для долгожданной поездки за город. Семья Оурен вырвалась из плена будней, и час счастья настал. Эмили сияла изнутри, как этот день, ведь место, куда они мчались, хранило целый океан теплых воспоминаний, словно являлось сокровенным кладом души. Девушка еще даже не догадывалась, что эта поездка станет спусковым механизмом настоящего цунами.
Уютный домик на берегу реки, затерянный в объятиях густого леса, был для нее не просто строением, а живым существом, дышащим покоем и сказкой. Тишину там нарушали лишь трели птиц и торопливый шепот листвы, пересказывающей ветру старые секреты. Здесь время замедляло бег, превращаясь в медленный, сладкий мед. Именно здесь Эмили провела самые счастливые дни своей жизни.
И каждый раз, возвращаясь, она проваливалась в прошлое, снова становясь той девочкой с плетеной корзинкой в руках, что бесстрашно отправлялась в чащу на поиски волшебных грибов и рубиновых ягод. В памяти сразу же всплывала картина: раскачка на старой, скрипучей тарзанке, взлет, невесомость и нарочито неловкое падение в объятия прохладной реки. А следом – голос бабушки, звучащий с крыльца: «Опять как водяная крыса! И почему всегда к самым сумеркам?!»
Но реальность, жестокая и неумолимая, накрывала эти грезы ледяной волной. Друзья детства разъехались, бабушка осталась лишь на пожелтевших фотографиях, а веревка от тарзанки исчезла, будто ее и не было никогда. Дерево же, что когда-то держало маленькую девочку, теперь склонялось над водой, словно в безутешной скорби. Щемящая, тихая грусть окутала сердце Эмили тяжелым, но знакомым покрывалом.
В доме царила радостная, предотъездная суета. Госпожа Мэри с любовной педантичностью складывала вещи, сверяясь с бесконечным списком. Ее муж, Джерард, возился у своей машины с сосредоточенностью хирурга. Он относился к своему старенькому седану с почти отеческой нежностью, ласково называя «девочкой». Это периодически вызывало у Мэри улыбку и легкую, совершенно шутливую ревность.
– Иногда кажется, ты любишь эту железяку больше, чем меня! – воскликнула женщина, нарочито насупив брови, но глаза в этот момент смеялись.
– Что ты, милая! – Джерард обернулся, и его лицо озарила теплая улыбка. – Просто наша «девочка» уже в годах, поэтому требует особой заботы. Без нее мы никуда не уедем, а отпуск пропадет. Но ты – мой самый драгоценный бриллиант. И это аксиома.
– Знаю, – Мэри покраснела, ощущая неловкость, – но все же…
– Я люблю тебя. Без тебя моя жизнь потеряла бы все краски.
– Мам, пап, ну все, хватит! Я здесь, вообще-то, присутствую! – Эмили сделала вид, что раздражена, но глубоко внутри она таяла от этой привычной, прочной нежности между родителями, но демонстрировать умиление было не по ее правилам. Где-то в самой глубине души теплилась сокровенная мечта – когда-нибудь услышать такие же слова, обращенные к себе.
– Эмили, в твои годы у нас с папой уже была ты! А ты даже ни разу по-настоящему не влюблялась, – словно поймав ее мысль на лету, с легкой, заботливой укоризной произнесла Мэри.
– Ма-а-ам! – застонала девушка, мысленно закатив глаза, чтобы скрыть внезапную уязвимость.
– Милая, отстань от ребенка! – Джерард тепло улыбнулся жене. – Вся жизнь впереди. Не всем же так сразу везет встретить свою судьбу, как нам.
– Пап, да вы сговорились!
– Все, молчу, каюсь! – отец шутливо поднял руки, показывая тем самым то, что сдается. – Дамы, поторопитесь, а то лучшие часы дня проведем в машине!
«Девочка» Джерарда – старая, но безупречно ухоженная Toyota – терпеливо ждала у подъезда. Эмили устроилась на заднем сиденье, погруженная в гору мягких сумок, не влезших в багажник. Она вставила наушники, и внешний мир отступил, уступив место ее личной вселенной, идеальной и бесконечно родной.
Эмили обожала эти моменты. Машина мягко покачивалась, укачивая ее, ветер пел свою монотонную песню в окно, а любимые песни звучали саундтреком к личному счастью. В такие мгновения девушка чувствовала себя и центром мира, и его крошечной, но значимой частичкой одновременно. Она парила над землей, растворяясь в музыке и свете, и это одиночество было сладким и полным – Оурен принадлежала только себе и этому пути. Сердце билось в такт мелодиям, на губы просилась беззаботная улыбка. Только она, дорога и музыка, заливающая душу волшебством.
Перед глазами расстилалась лента асфальта, ведущая к обетованной стране детства. Каждый поворот был обещанием чуда. Эмили отложила телефон, чтобы впитать каждую деталь, каждую вспышку солнца в листве. Эта поездка должна была стать еще одной золотой монеткой в копилку ее прекрасных воспоминаний. Яркой, ослепительной и навсегда врезанной в память.
Сквозь мощный поток музыки пробился, как нож сквозь ткань, отчаянный, сдавленный крик матери:
– ДЖЕРАРД!
За тем следовал глухой удар, от которого внутренности сжались в комок. Кузов вспух, как под ударом кулака, смялся, будто его просто стерли, и черное днище грузовика накрыло все вокруг: асфальт, небо, саму жизнь. На миг – тишина, густая, как смола, давящая на уши. Затем – грохот, словно рушится мир, звон стекла, режущий слух, и эта маслянистая лужа цвета угля, которая, шипя, медленно растекается по дороге, как яд, отравляющий все на своем пути.
– Вызывайте скорую! Скорее! – кто-то кричал, и в этом голосе была уже не паника, а животный ужас.
Люди выскакивали из машин, а их лица были искажены гримасой неверия. Они бежали к груде искореженного металла, которая еще минуту назад была машиной, везущей семью к счастью.
– Не шевелите их! Нельзя! – мужчина, тщетно пытался нащупать что-то в передней, сплющенной, как консервная банка, кабине.
Джерард, не выпускавший руль, был уже в мире, где нет дорог. Мэри, прижатая двигателем, дышала тихо и прерывисто, ее пульс был лишь слабой тенью жизни.
– Сюда! С заднего сиденья! Здесь девушка! Дышит!
Незнакомые руки, дрожащие от адреналина, осторожно разгребали сумки с одеждой и подушками, ставшими матрасом между жизнью и смертью. Они извлекли Эмили, такую бледную, хрупкую, с нитью крови у виска, но живую. Солнце, то самое, ослепительное и беспечное, продолжало литься с неба, безжалостно освещая сцену немой трагедии. Оно больше не грело, а лишь ослепляло тех, кто пытался спасти то, что уже, вероятно, нельзя было спасти.
Часть 1. Глава 1
Декабрь,2068 год
Эмили металась в постели, сомкнутые веки судорожно вздрагивали, а тело сжималось в комок от невидимого холода. Она резко рванулась, села на кровати, и ее лицо, бледное в предрассветных сумерках, исказила гримаса немого ужаса. Обхватив кота, тихо мурлыкавшего рядом, девушка вжалась в подушки, пытаясь заглушить стук собственного сердца, которое билось так, словно стремилось вырваться из клетки ребер и умчаться прочь – туда, где больше нет боли.
Снова. Этот же кошмар. Каждую ночь, с того самого момента, как Эмили выписали из больницы, ее преследовал один и тот же сон. Она видела ту ночь со стороны – кричала, рвалась вперед, пытаясь заслонить собой машину, развернуть руль, изменить хоть что-то. Но крики растворялись в грохоте металла, а она сама была лишь призраком, бесплотной тенью, которую никто не видел и не слышал. И каждый раз Оурен просыпалась в леденящем поту, с диким убеждением, что все случилось снова. Прокля́тая ночь наяву, бесконечный июнь.
В комнате было прохладно. Но не зимний холод, пробирающий кожу, а внутренняя стужа, леденящая душу. Холод пустоты, которую уже некому было заполнить и согреть. Эмили чувствовала это физически – тяжелую, ледяную глыбу под грудью. Было невыносимо странно осознавать, что больше никто по утрам не будет гладить ее по голове, а перед сном не скажет тихое «спокойной ночи». Это одиночество было живым существом – черной, липкой массой, которая заполняла дом, давила на виски и медленно выедала Оурен изнутри.
Она поднялась, машинально прикрыла форточку, откуда тянуло морозным сквозняком, и побрела на кухню. Механические движения: чашка, ложка, кофе. Но каждый предмет здесь был снарядом памяти. Вот на этой табуретке любила сидеть госпожа Мэри, попивая утренний чай. Вот здесь вечно валялись ключи господина Джерарда. Ей казалось, что сейчас скрипнет дверь, и в комнату войдет мама и обнимет, с той теплотой и заботой, как умеет только эта женщина. Домашняя, пахнущая свежеиспеченным хлебом и теплом. А следом, уже торопясь, промчится папа, в спешке поцелует обеих в макушку и исчезнет за дверью с привычным «Не скучайте!». Эмили ждала этого. Каждое утро. Но где-то в глубине, в самом темном уголке сознания, уже не было надежды. Только знание. Железное и беспощадное. «Как прежде» – этих слов больше не существовало.
Она подошла к окну. С неба, густого и низкого, как свинцовая крышка, начал падать первый снег. Крупные, неторопливые хлопья ложились на пустое парковочное место. Там всегда стояла их старенькая Toyota. Эмили ждала, затаив дыхание, что фары вырежут из метели знакомый свет, и все вернется на свои места. Но место оставалось пустым. Каждый звук мотора за окном заставлял вздрагивать и припадать к стеклу. И каждый раз – разочарование, еще один крохотный надлом где-то внутри. Не их машина. Снова не их. И снова.
Эмили отказывалась верить. Она не видела тел. Похороны прошли без нее, ведь в этот момент девушка боролась за жизнь в реанимации. Для Оурен это был обман, грандиозная и чудовищная ошибка. Принять их смерть означало согласиться с тем, что мир – это абсурдная, жестокая пустота. А она все еще цеплялась за обломки, не желая тонуть.
Дверь резко открылась, впустив в затхлую тишину квартиры вихрь морозного воздуха и Роуз Войт, которая являлась единственным живым щитом между Эмили и смертельной пропастью. Тащила ее к психологам, выводила на улицу, приносила еду в контейнерах, как милостыню затворнику. Но сама пропасть – черная и бездонная – манила Эмили сильнее. Оставаться в депрессии было ее последней связью с родителями. Выздоравливать – означало предать их память и расписаться в том, что жизнь движется дальше. А Оурен не могла поставить эту точку, поделив жизнь на до и после.
– Эй, солнышко! Голодная? Смотри, мандарины купила! Пахнет Новым годом! – Роуз старалась, но голос все равно звенел фальшивой, слишком яркой нотой в этом мрачном доме.
– Ага, – Эмили даже не обернулась.
– Эм… Они бы не хотели видеть тебя такой. Поверь. Ты думаешь, им там спокойно, когда ты здесь, так… Эмили, прошло уже полгода. Дальше-то что?
Роуз, вечный оптимист, теперь жила в состоянии постоянной тревоги. Ей было страшно, она злилась на свою беспомощность, на упрямство подруги, на мир, который позволил случиться такому. И эта злость временами прорывалась наружу, жгучая и несправедливая.
– Я не верю, что они погибли. Понимаешь? Я выжила. Значит, шанс был. Может, и они…
– Тогда тем более надо жить! Жить так, будто они вернутся завтра! – Роуз сдавила пакет в руках, и целлофан хрустнул. – Эмили, прости, но у меня… Моей зарплаты едва хватает на нас двоих. Я не могу…
– Я тебя ни о чем не просила, – отрезала Эмили, словно хотела оборвать уже протершуюся от времени нитку.
– А кто еще поможет? Кто, Эм? Умереть от голода в четырех стенах? Ты даже на улицу не выходишь! Спасибо, хоть к Уильямсу соглашаешься ходить…
– Уйди.
***
Слова повисли в воздухе, тяжелые и острые, как осколки. Роуз выскочила на лестничную клетку, прислонилась к холодной стене и, наконец, разрешила себе тихо, беззвучно заплакать. Помогать Эмили было все равно что пытаться голыми руками остановить лавину. Бесполезно, больно и смертельно опасно. Она чувствовала, как собственные силы тают с каждым днем.
Нужен был кто-то взрослый, родной. Тетя Ида. Сестра Джерарда. Та самая, которая даже на похоронах не появилась. Может, если она узнает, в каком состоянии ее племянница… Роуз отчаянно искала опору. Ощущение, что она вот-вот сорвется под тяжестью этой ноши, не отпускало девушку.
Дома, уставившись в экран компьютера, она лихорадочно пролистывала страницы.
Ида… Ида… Возраст – около сорока с небольшим. Или сколько? Фамилию наверняка сменила. Десятки не тех лиц. Отчаяние сжимало горло. Оставлять Эмили одну было нельзя. Совсем.
На экране всплыло окно видеозвонка от Эйда.
– Привет, – голос Роуз звучал сдавленно и устало.
– Что случилось? Ты плакала. – Это был не вопрос, а сухой факт.
– Я не знаю, что делать. Мне страшно за нее. Я… я не справляюсь.
Эйд давно наблюдал, как эта история съедает его девушку. Их отношения превратились в треугольник: он, Роуз и всепоглощающее горе Эмили. И Хоул начинал тихо ненавидеть этот треугольник.
– Родственники есть хоть какие-то? Это не может продолжаться вечно! – Эйд нервно стучал ручкой по столу.
– Есть тетя. Ида. Сестра ее отца. Но я не знаю, как ее найти. Соцсети – ноль.
– Фамилию знаешь?
– Наверняка, сменила. Девичья… Оурен. Но это было давно.
– Я поищу. Все будет…нормально, – пообещал Эйд, стараясь звучать уверенно, и отключился.
Он добивался Роуз долго и был готов на все ради нее. Но сейчас его съедала ревность особого рода – к призракам, к горю, которое отнимало у него любимую. Эйд понимал, что это низко. Но это не гасило тлеющий в груди раздраженный уголь, ведь он стал испытывать к Эмили негативные чувства.
***
После ухода Роуз в опустевшей квартире поселилась тишина, более гнетущая, чем прежде. И в этой тишине к Эмили впервые прорвалось чувство вины. Острое, жгучее, почти физическое. Она посмотрела на ноутбук, покрытый толстым слоем пыли, – саркофаг ее прошлой жизни. Счастливой жизни.
Что-то щелкнуло. Тихий, едва уловимый звук сломавшейся внутри пружины. Пустота, которую она носила в себе, на миг отступила, уступив место другому чувству – жалкой, унизительной беспомощности. Она, наконец, увидела себя со стороны: изможденное, беспомощное существо, заточенное в четырех стенах собственного горя.