Песня простака

— Лефу! — голос сенешаля Декле звучит из-за угла, и я вздрагиваю, словно меня поймали на подлой краже. — А, вот ты где. Давай, дружок, тебя ждут в Малом зале аудиенций.

— Что ж так? — спрашиваю, доставая колпак, который был припрятан за пазухой.

— Король устал на переговорах с Советом. Тордю опять куда-то исчез, остальные шуты либо пьяны, либо разбежались, как клопы. Давай, не отлынивай, ты нужен. Развлечёшь, пока они там дела не закончат.

Я киваю. Ничего нового. Моё ремесло — быть подпоркой для усталых королевских скул, чтобы те не свело от скуки. Иду в сторону Малого зала. Проходы пустынны, только где-то вдалеке звякает посуда, и эхо разносит шаги. Сворачиваю за угол — и замираю.

Внутренний дворик, залитый неярким утренним солнцем. Дорожка, посыпанная мелким гравием. И на этой дорожке — они. Элоиза и герцог Камиль де ла Рош. Он идёт слева, сложив руки за спиной — такой прямой, высокий, что кажется, будто его выточили из векового дуба. Что-то говорит, наклоняя голову к ней, и я вижу, как его губы шевелятся. Рассказывает о чем-то. Готов поспорить, опять о войне, о мечах и драконьей стали.

Она идёт рядом. Скромно опустив взгляд. Смотрит на дорожку, на камни, на свои туфли, на траву у обочины — куда угодно, только не на него. Улыбается. Той самой улыбкой, которая ничего не значит. Вежливой, пустой, придворной. Кивает в такт его словам, сильно сомневаюсь, что беседа ей по вкусу.

И вдруг — поднимает глаза. Прямо на меня. Наши взгляды встречаются. Я даже не успеваю отвернуться или поклониться. Стою как дурак, в черно-красном ми-парти, и в упор смотрю на неё Будь я королевским стратегом, потратил бы все свое время на разгадку тайн ее взгляда. Что он скрывает? Мне чудится, или её глаза красные? Отчётливо вижу припухшие веки, лёгкую красноту. Неужели она плакала этой ночью? После письма «милому другу» или до того? А может, вовсе не плакала, просто плохо спала, как и я.

Пытаюсь разглядеть в её взгляде целый мир. Потому что по-другому прикоснуться к её миру мне почти невозможно. Только так — украдкой, на расстоянии, через камни двора и сословные стены. Камиль замечает, что она отвлеклась, оборачивается. Видит меня. Хмурится, но тут же берёт себя в руки — вежливый кивок, не больше. Подаёт ей руку: впереди высокая ступенька, ведущая к крыльцу. Она опирается на его ладонь, чтобы перешагнуть, чуть придерживая свое бордовое платье.

Это прикосновение — её пальцы на его ладони — обжигает меня изнутри. Словно кто-то приложил раскалённое клеймо прямо под рёбра. Он может просто так, на людях, подать ей руку. Не могу отвести взгляда. Элиоза, видимо, смущается от моей откровенной наглости, и она отводит глаза в сторону. Но через мгновение возвращается. Снова встречается со мной взглядом. И в этом взгляде — что-то похожее на вопрос. Или на стыд. Я, увы, не понимаю, а додумывать не хочу.

Что ж, пора опомниться. В конце концов, я имею дело с принцессой, а не с кухаркой или прачкой. Подхожу достаточно близко — так, чтобы не нарушить границ, но чтобы она точно меня видела. Останавливаюсь. И делаю реверанс. Как и подобает, ужасно вычурный, чудаковатый. Такой, что колпак с бубенцами норовит соскользнуть с головы. Помню, в одном из её старых писем — давнем, когда мы только начинали переписку — она жаловалась: «Если замок можно сравнить с океаном, в котором каждый день меняется течение, в котором живут самые невозможные обитатели, то титул, пожалуй, можно сравнить с левиафаном — с могучим существом, что разрушает всё, причём не только тебя самого, но и всех окружающих. Люди перестают видеть во мне человека. Они видят корону, перед которой нужно пресмыкаться. И со временем ты перестаёшь верить даже искренней улыбке — кажется, что за ней непременно спрятана корысть, желание достичь какой-нибудь гадкой цели. Титул очень бьёт по сердцу. Как и всё, что идёт с ним рядом».

Она не любит реверансов. Никогда не любила. И я со щедростью дарю самый пышный поклон из возможных при каждой встрече. Колпак шлёпается на землю со звоном. Я замираю, смотрю на неё снизу вверх — и улыбаюсь.

Элоиза смущённо улыбается в ответ.

На душе становится легче. Даже если с герцогом ей так плохо, как мне кажется, пусть хотя бы улыбка от дурашливого сатира заставит её чуть-чуть согреться. А если с Камилем всё ладно и складно, если её переживания были напрасны и торопливы, что ж — тогда её ответная улыбка станет подарком для меня самого. Как говорит Тордю: «Жадность гаера погубит».

***

Малый зал встретил меня привычной душной важностью. Здесь всё пропитано ей — тяжёлые гобелены на стенах, массивный стол из потемневшего клена, даже воздух, который, кажется, специально не залетает сюда, чтобы случайно не выветрились государственные тайны. Кланяюсь кратко, с улыбкой, но колкой, чуть насмешливой. Мол, я здесь, господа, но не ждите от меня подобострастия.

Окидываю взглядом присутствующих. Король Филипп сидит во главе стола, потирает усталые глаза, перед ним разложены карты и какие-то списки. Военный начальник, сухой жилистый старик с вечно недовольным лицом, что-то тычет пальцем в пергамент. Декле, сенешаль, вернулся раньше меня и замер у стены с каменным лицом. Ещё несколько малоинтересных лиц: советники, приближённые, все с такими кислыми лицами, точно вишни объелись.

Судя по всему, разговор идёт не о потешных делах. Король бегло машет мне, говоря: «Садись в угол и не мешай». Но не прогоняет, ему незачем. Шут в зале — не человек. Это часть интерьера, как ковёр или канделябр. Можно говорить что угодно, никто не постесняется.

— Пока не уходи, — тихо повторяет Декле инструкции короля, проходя мимо меня.

Я киваю. Чтобы сохранить тот внутренний гайеровский запал, который позволяет сохранять личину балагура в этом сухом и важном зале, решаю не сидеть на месте. Начну с простого свою игру, попеременно становлюсь на руки. Тихо, без шума. Не привлекая большого внимания — ну вот, шут дурачится, всё как и должно быть.

Сперва хожу на руках вдоль стены, делаю стойку, пару раз переворачиваюсь на ноги. Иногда замираю в вычурной позе — ноги вверх, попеременно сгибаются точно при шаге, бубенцы звенят в такт моим перемещениям. Никто не смотрит. И пока я пребываю вниз головой, до меня долетают обрывки разговора.

— если не пришлёт подкрепление к следующей луне, — хриплый голос военачальника скрежещет воздух, как плохо отточенный меч, — мы не удержим даже береговую линию. Варвары уже перешли пролив в трёх местах.

Король молчит. Потом говорит глухо:

— У герцога де ла Рош тысяча мечей. Минимум.

— Тысяча — это чтобы удержать то, что ещё не отвоевали. А чтобы вернуть потерянное, нужно втрое больше. Да и его воины все-таки обычные люди, а не железные големы, как бы он ими ни хвастался.

Я замираю, стоя на локтях. Кровь приливает к голове, но, кажется, мысли только так и становятся чётче.

— И всё-таки, господа, без его подмоги совсем беда, — вздыхает король. — С его людьми есть шанс хотя бы выйти в ноль. Не говорю сейчас о победе и возвращении прежних земель, просто сократить поражения, не сдаваться.

— Раз уж вы, ваше Высочество, вновь завели разговор про герцога де ла Рош, давайте же определим вопрос грядущей свадьбы. Ходим вокруг да около, словно сие дело не стоит на повестке встречи — это кто-то из советников, скрипучим голосом. — Имеем ли мы такую острую нужду, господин? Не стоит ли нам придержать союз или хотя бы брачную церемонию?

— Нет нужды, — король обрывает резко. — Свадьба скрепит союз, Камиль не отступит от обещаний и сам будет куда крепче заинтересован в победе. Чем быстрее, тем лучше. Камиль ждать не станет, да и я не намерен тянуть. Элоиза дала согласие, можем начинать подготовку.

Согласие. Я переворачиваюсь на ноги, встряхиваю головой, отгоняя внезапный звон в ушах. Конечно, согласилась. Она так и писала. Но слышать это из уст короля — всё равно что получить удар под дых. Пусть и запланированный. Впрочем, исход их свадьбы был предрешён ещё на первой встрече. В ту ночь, когда я сидел на полу посреди банкетного зала, а Камиль называл королю свою цену. Тысяча мечей за руку по торговому курсу.

Я снова пробую ходить на руках, но что-то идёт не так. Чувствую, как теряю равновесие, — слишком резко наклонился, отвлекся. И, что ожидаемо, падаю. Неловко, на бок, прямо посреди зала. Колпак отлетает в сторону, бубенцы издают жалобный перезвон. Несколько взглядов упираются в меня. Король даже прерывает свою фразу на полуслове, смотрит с лёгким раздражением. Никто не удивлён. Дурак всего лишь валяет дурака.

Поднимаюсь на ноги, театрально отряхиваю несуществующую пыль с ми-парти. Подбираю колпак, надеваю набекрень и по привычке говорю ему самым строгим голосом:

— Ах ты, поганец! Зачем вздумал подставить мне подножку? Вот положу тебя на стол, будешь знать. Видно, стареешь, дружок, раз дерзаешь хулиганить.

Кто-то из советников усмехается. Король отворачивается, снова склоняясь над картой. А я стою, улыбаюсь во весь рот, и в душе — чёрная пустота. Пока весь зал Малой аудиенции радуется скорому браку с герцогом, я оказался единственным простаком здесь, чьё слово не решает ровным счётом ничего. И этот единственный простак по глупости своей попал в беду Мне страшно признаваться в этом самому себе. Я ревную.

Точно как в той балладе про танец белого мотылька, который не может оторваться от открытого пламени свечи, даже когда чувствует запах палёных крыльев. Вот и я — вьюсь, кружусь, рискую опалить себя. Но не могу остановиться, потому что простаку захотелось любить?

Она выйдет замуж. Уедет на Остров Кузнецов. А переписка через море почти немыслима. Письма будут идти месяцами, если вообще дойдут. Или их перехватят, прочитают, и тогда точно всё рухнет.

Я должен что-то сделать. Должен ей ответить. Пока не поздно. Пока я ещё могу сказать хоть что-то из того, что вертится на языке с той самой первой встречи, но всё никак не решается вырваться в слова.

***

Вечером, когда звёзды высыпались на потемневшее небо, я пробираюсь к реке. Ноги несут сами — привычной тропой, через лаз в стене, мимо старой ольхи. Шкатулка на месте. Пальцы дрожат, когда открываю крышку.

Достаю последнее письмо Элоизы. Перечитываю строки про руки и зачем-то улыбаюсь в ответ. Внутри всё сжимается. Времени на наши письма осталось так мало. Я смотрю на чистый лист пергамента. Беру стилус в резном корпусе. Рука не слушается, слова не приходят. Только тяжесть в груди и тихий шум реки, которая, кажется, затаила дыхание вместе со мной.

Сколько же писем и тайных бесед хранит эта шкатулка, сколько раз я писал ей в ответ, а сейчас не могу. Опускаю стилус и начинаю перебирать стопку писем. Сверху — свежие, из последних. Чуть глубже пергамент успел пожелтеть, а строки забыться. Я ищу нечто. Сам не знаю что. Может быть, ответ на вопрос, который не решаюсь задать даже себе.

Вот оно. Самое первое письмо, на которое я ответил. Тогда Элоиза рассказывала своему дневнику, как маркиз де Монфор отругал её за смех. Я помню эту историю. Она прыснула в ладошку, увидев маркиза в оранжевом камзоле — пузатого, краснолицего, похожего на переспелый фрукт. «Конечно, это было некультурно, — писала она, — но я не смогла сдержаться. Теперь мне стыдно перед маркизом. Он накричал на меня при всех, и отец сказал, что я заслужила». А я ответил тогда, внизу, в своём первом порыве: «Не вижу здесь ничего ужасного. Маркиз де Монфор и правда выглядит как настоящий апельсин. Я целиком и полностью на вашей стороне». И пририсовал внизу большого пузатого апельсинчика с тонкими ножками и ручками, который злобно трясет кулачком.

Усмехаюсь, глядя на этот детский рисунок. Сколько лет прошло, а маркиз всё такой же рыжий и круглый. Какие-то вещи не меняются.

Листаю дальше. Помню, как Элоиза затаила обиду от моего вмешательства: «Вы читаете чужие письма? Вы разворачиваете послания, которые адресованы не вам? У вас слишком длинный нос, и он лезет туда, куда не следует».

А я ответил ниже: «У меня самый обыкновенный нос, ваше высочество, ничуть не длиннее, чем должен быть. А если вы переживаете о моральной стороне вопроса — маркиз действительно похож на апельсин, отец отругал вас напрасно, я на вашей стороне. И по правде очень рад, что вы тоже заметили это потешное сходство».

Она не отвечала три дня. Я был уверен, что Элоиза обиделась и на этом наша переписка кончилась. А потом пришло письмо, где она кратко поблагодарила меня за поддержку и попросила хотя бы не подслушивать разговоры, если уши мои такие же длинные, как нос. И тогда я нарисовал внизу зайца, который прижимается ухом к двери. Как-то так, малыми скромными шагами, зарождалось наше общение, наполняясь постепенно сокровенным.

Вот другое письмо. Мы обсуждали амбивалентность в эстетике — она тогда занималась с учителем, и я случайно услышал их спор через дверь кабинета. Надо же, никогда бы не подумал, что такая тема могла заинтересовать мое внимание. Признаюсь, тогда я ни слова не понял. Один термин «амбивалентность» вгонял меня в тоску, от него гудело в голове, точно вместе со словом в разум залетел рой пчел. Учитель говорил, что прекрасное и безобразное существуют порознь, искусство должно учить разделять их, как зерна от плевел. Но Элоиза возражала, так жарко и сбивчиво, так убедительно, что даже сквозь дверь было слышно, как дрожит ее упертый в своей правоте голос. Она говорила, что красота и неказистость неразлучны и существуют друг с другом в нерушимой связи. Красота прячет там, где ее не ждут, а истинное искусство не разделяет, а бесстрашно смешивает высокое с низким. Учитель называл ее слова «опасным вольнодумством». А я стоял под дверью и точно как заяц со своей же картинки — слушал и не понимал ни слова.

Вечером того же дня я нашел в библиотеке труды по эстетике. Достал самый толстый том, раскрыл наугад и попал куда надо. Учитель, как оказалось, пересказывал древнего философа, более не почитаемого в ученой среде. Я просидел над этой и другими книгами до поздней ночи, прячась меж стеллажей от армариуса – смотрителя библиотеки. К утру я был абсолютно уверен в словах Элоизы, и более того, считал и шутовство ремеслом амбивалентным, а как иначе? Оставив книги в покое, я прокрался к шкатулке и написал ей:

«И все-таки я ненароком вас подслушал. Вы рассуждали о двойственной природе эстетики. Ваш наставник привел тезисы интересные, но годные лишь на то, чтобы догадаться, где кончается ночь и начинается день. Безусловно, я выбираю вашу позицию. Наш мир многогранен. Даже в одном явлении, в одном человеке может таиться куча секретов».

Она очень удивилась, что я разбираюсь в вопросе, продолжила писать свои рассуждения. Какое же наслаждение я испытал тогда, вступая с ней в спор и уверенно соглашаясь с тезисами! Всё-таки не зря Рюзе так натаскал меня думать и выбирать хорошие книги.

В одном из следующих писем Элоиза поделилась, как в замке ей бывает одиноко. И как приятно найти здесь собеседника, пусть даже тайного. Помню как волновался, когда писал о своих мечтах – однажды поговорить с ней лично, обсудить мир прозы и поэзии, искусства и эстетики, прикладных ремесел, а может просто рассказать забавный сон или припомнить хорошую шутку про маркиза-апельсина. Ее ответ я перечитываю бывает по сей день. Самый потрепанный лист бумаги, от которого все растекается теплом в груди:

«Давай тогда опустим и не будем возвращаться к разговорам о тебе, если ты так пожелаешь. Столько месяцев мы ведем с тобой переписку, ты ни разу меня не осудил, не предал. И столько раз поддерживал, когда я делилась своими переживаниями по самым разным поводам. Признаюсь, первое время я очень боялась раскусить в твоих словах корыстный умысел, в замке довольно сложно доверить свои мысли хоть кому-то. Но сейчас у меня не остается сомнений. Ты мой друг. Первый и, пожалуй, единственный во всем королевстве. Если твои чувства хоть немного схожи, прошу, скажи! И будь же со мной на равных, без высокопарных обращений. Хотя бы в нашем тексте»

Я складываю письмо, бережно проглаживая пальцем по сгибу, кладу его обратно. Листаю дальше Сколько писем начинается со слов о милом друге. Элоиза как-то просила рассказать о себе больше. Да только что мне сказать? В этом замке я потерял свое имя, а вместе с ним – целую жизнь. Но и приобрел кое-что, чему пока не могу найти названия. Порой чувствую себя точно тем деревом на шкатулке, что разрывается между прошлой жизнью и новой. Да только не выкинуть из ума знаний, что мир не делится меж тьмы и света, а год не разделяется зимой и летом без вкраплений осени и весны. Значит, где-то и для меня должно найтись место, так ведь?

И тут меня ударяет мысль. Время этих писем на исходе. Скоро будет свадьба, отъезд за море. И тишина. Скоро перестанет иметь значения, догадается ли она по почерку, что собеседником ее стал шут. Наступит день, когда я не смогу всматриваться в новые завитки ее букв, не увижу загадку в ее глазах, не услышу как она смеется над моим дурацким кривлянием. Если я сейчас не оставлю ей ответ на прошлое письмо, то когда? Увы, я не все еще боюсь рассказывать так о себе, но кое-что доверить ей могу. Беру стилус. Руки дрожат, но поздно робеть:

«Я здесь. Разве я могу разочароваться в тебе? Ты выбираешь единственный возможный выход — не ради себя, ради целого королевства. Не вини себя, прошу. Твой шаг — не слабость. Это мудрость».

Замираю. На словах поддержки нельзя закончить. Не после того, что она написала про руки

«Знаешь, меня невероятно тронуло твое признание о сне. Сколько бы ни пытался, не могу выпустить твои слова из головы».

Пишу дальше, не давая себе времени на сомнения.

«Знала бы ты, как часто в моих снах этими самыми руками я срываю для тебя нежные розы в нашем саду. Порою сны настолько реальны, что утром хочется кричать от боли и разочарования — ведь сон остается всего лишь сном. Уверен, ты даже не представляешь, как я сейчас боюсь оттолкнуть тебя своими словами. Боюсь, что ты сочтёшь их слишком дерзкими или неуместными, но».

Сердце колотится где-то в горле. Я переживаю, не перегнул ли, не ухожу ли в неуместные откровения. Но тут же вспоминаю: она скоро выйдет замуж. Другой возможности написать ей скоро может не быть. И продолжаю.

«Сегодня я пересматривал письма из нашей шкатулки. До сих пор шутка про маркиза-апельсина кажется ужасно забавной! Годы идут, а де Монфор всё тот же — рыжий пузатый фрукт. А вот другое письмо зацепило меня сегодня особенно. Когда-то ты просила рассказать о себе Ведь знаешь, мы так и не познакомились с тобой. Будем знакомы, меня зовут Матье».

Рывком откладываю стилус. Сердце бешено колотится, в ушах шумит. Смотрю на это имя — такое чужое и одновременно до боли родное. Признаться другим именем было бы выше моих сил. Вдруг она испугается, обидится, решит, что всё это время её дурачили? Вдруг она больше не захочет со мной иметь дело ни вживую, ни в письме?

Слова уже написаны. Я не перечитываю письмо целиком — боюсь передумать, боюсь, что страх возьмёт верх и брошу лист в быстроногую реку. Наспех складываю пергамент, прячу в шкатулку, приваливаю её листвой. Ухожу, не оглядываясь, чтобы не видеть, как мерцание звезд отражается в тёмной воде.

***

До самого рассвета я не мог уснуть. А как вышло солнце, надеяться на сон стало вовсе бесполезно. Приведя себя в приемлемый вид, я вышел в коридоры замка. Желая от всей души обрести покой и тишину под колпаком, я больше всего мечтал не встретить здесь ненароком ее. И вот. Вижу Элоизу. Разумеется, а как иначе? В большом коридоре, ведущем к восточной галерее. Она с камеристкой, гвардейцы где-то неподалёку — слышу их шаги за поворотом. И в дополнение к абсурду положения, неподалеку у стены Тордю возится с башмаком, строя рожи проходящей мимо служанке.

Я встречаюсь с ней взглядом, подхожу ближе.

— Ваше Высочество, — говорю с лёгким поклоном, — как приятно видеть вас целой и невредимой. Поверьте, вчера я до смерти испугался, когда герцог де ла Рош так крепко сжал вашу ладонь. Я уж решил, что он привык лишь к рукояткам мечей, а с женской ручкой обращаться разучился. Бедный герцог — война калечит не только тела, но и манеры. Но ваши руки целы. Это, пожалуй, хорошо.

Она останавливается. Смотрит на меня долгим взглядом, и в уголках её губ проскальзывает что-то похожее на усмешку.

— Надо же, — говорит она ровно, но с колючей ноткой. — Не ожидала увидеть тебя за пределами прачечной. Скажи, все наши служанки проходят через пытку экскурсией по замку?

Туше. Я чувствую, как краснеют кончики ушей, но беру себя в руки.

— Пытка, ваше Высочество, — это смотреть, как придворные весь день делают вид, что им интересны беседы о налогах. А экскурсия так, разминка. К тому же прачки хотя бы не прячут улыбку, когда им смешно. Представьте, а есть те, кто скрывает.

— Увы, не все могут позволить себе роскошь смеяться над каждой глупостью. Иначе пришлось бы улыбаться весь день напролёт.

— Улыбаться весь день — всё равно что не улыбаться вовсе. Осмелюсь дать вам совет: улыбайтесь не прекращая. Никто не догадается, когда вам по-настоящему весело. Это, знаете, такое придворное искусство — выглядеть скучающей, даже когда внутри всё кипит. Мне думается, у вас хорошо получится.

— Боюсь, если я последую твоему совету, придворные решат, что у меня лихорадка. Или того хуже, решат, что меня рассмешил ты. Это невозможно.

Она делает шаг в сторону, собираясь уходить. Пришла пора. Делаю самый вычурный поклон ей в ответ, отводя левую ногу далеко назад, прижимая руки к сердцу. Нос почти касается груди, колпак звенит в унисон с моим сердцем. Я замираю так на секунду, потом выпрямляюсь, смотрю на неё снизу вверх, улыбаясь.

— А так? — спрашиваю тихо. — Так возможно?

Она сжимает губы — я вижу, как она изо всех сил сдерживает их. Потом говорит, почти шёпотом:

— Не смей, хватит таких реверансов.

— А вот так? — я быстро наклоняюсь, делая ещё более дурацкий реверанс, и роняю колпак.

Она не выдерживает — улыбается. Коротко, отрывисто, но искренне. Кидает быстрый взгляд на камеристку — та, к счастью, смотрит в другую сторону.

— Какой кошмар. Ты безнадёжен, — говорит она, отворачиваясь.

И уходит торопливо, не оглядываясь. Но я видел. Видел, как она улыбнулась. Видел, как в её глазах на миг зажглось что-то тёплое. Наша общая шутка про реверансы — она всё помнит.

Я стою, подпирая плечом стену, и чувствую, как внутри разливается странное тепло. Рядом подкрадывается Тордю — непричёсанный, с вечно недовольной физиономией.

— У, брат, — говорит он вполголоса, — за такие шутки в зубах бывают промежутки. Ещё чуть-чуть, и наш король или этот надутый женишок отправят тебя на дыбы от такой дерзости. Ты вообще понимаешь, с кем разговариваешь?

— Понимаю, — отвечаю я, всё ещё глядя вслед удаляющейся фигуре в зелёном, расшитом цветами платье. — Это ж кухарка, моя Миэль, нет? А, ну вот. Видимо, показалось.

Тордю крутит пальцем у виска, насвистывает и, бормоча что-то про «выскочек без мозгов», уходит. А я остаюсь. Мне не страшно. Понимаю, конечно, что рискую. В этом замке у шутов нет неприкосновенности. Даже мой наставник Рюзе в своё время поплатился за острый язык. Но сейчас, когда она улыбнулась, эти риски кажутся такими мелочными.

***

С момента нашей встречи не могу унять свои мысли. Она прочитает мой ответ этой ночью? А что подумает? Радость? Разочарование? Стыд? Страх?

Вдруг она не оставит мне ни слова. Или выбросит всё в реку, спрячет шкатулку так, что я никогда её не найду. Боюсь, что сейчас, вот в эту самую минуту, нашей переписке наступает конец.

Не могу ждать. Дождавшись первых лучей рассвета, я выскальзываю из комнаты. Элоиза выходит к письмам только перед полуночной пересменкой гвардейцев, а значит, уже должна быть в своих покоях. Если выходила оттуда.

Пробегаю через дворы, через лаз в стене, к старой ольхе. Шкатулка на месте.

Дрожащими пальцами откидываю крышку. Моё письмо — наверху. Разворачиваю. Внизу, под моими словами, одна-единственная фраза, выведенная её мелким, аккуратным почерком.

«Приятно познакомиться. Матье. Меня зовут Эла».

Я смотрю на эти буквы. На её имя. Короткое, мелодичное, которое дозволено только самым близким... И теперь оно здесь, на одном листе с моим.

Сижу на сырой земле. Изнутри вырвался смешок. Не отвергла. Не испугалась. Она ответила. Чувствую, как в груди поднимается что-то огромное, горячее, почти болезненное.

Ветер качает ветки ольхи. Готов поспорить, она поет свою тихую, печальную песню. Но до моей ей еще далеко!