- -
- 100%
- +
Дано при знамени и печати, свидетельствующих истину сего слова.
Хартвиг фон Рот, фогт замка Штоках, верный вассал правосудия»
У меня перехватило дыхание. Имя на грамоте прозвучало для меня как звон колокола.
– Иероним, посмотри на него внимательно, – сказал Бенедикт. – Ты видишь?
Я посмотрел на мёртвого. Он и вправду был похож на меня – тёмные волосы, прямой нос, худое лицо.
– Что это значит? – спросил я тихо, словно боясь услышать ответ.
– Это значит, что Боги нам благоволят. Теперь у тебя есть имя, документы и даже лошадь. А я сбрею бороду, повяжу голову платком и стану твоим слугой и телохранителем по имени Манфред. Мы не должны упустить этот шанс.
Он вложил грамоту и дневник в мои дрожащие руки.
В дневнике было написано:
«Anno Domini 1347, in mense Junio (В лето Господне 1347, в месяце июне)
Сегодня, прежде чем пересечь первый порог леса, я помолился Деве Марии и святому Маврикию. Отец велел мне помнить, что честь дома важнее сомнений, но в моей душе – лишь туман.
Я оставляю дом, мать и младшего брата. Мне вручили грамоту, как будто с ней я обрету свою судьбу, но все, что я обретаю, – это дождь, стекающий по вороту, и тишину, которая звучит громче, чем слова родных.
Слуга мой, Никлас, молчит с тех пор, как мы покинули Штоках. Он боится леса. А я боюсь, что поеду слишком далеко, и мне понравится.
Я – Фридрих фон Таль, не рыцарь, не священник, не купец. Пока что я – пустота между этими словами. Может быть, в Шпайере я обрету форму. А может, потеряю имя.
Да простит меня Бог, если я не хочу быть тем, кем должен быть…»
Мы похоронили его рядом с местом, где нашли, под большим дубом, ветви которого склонялись, словно в печали. Я долго стоял перед свежей могилой, а потом сказал, чувствуя, как слова давят мне на сердце:
– Прости меня, Фридрих. Не по своей воле беру я твоё имя. Клянусь тебе: я не опозорю твоей памяти.
Бенедикт произнёс короткую молитву Одину на языке, которого я не понимал. Потом, посмотрев на меня внимательно, он добавил:
– Теперь запомни, Фридрих фон Таль, – он впервые назвал меня этим именем, и от этого у меня по спине побежали мурашки, – ты дворянин. Я твой слуга. Веди себя соответственно.
Первые дни дались мне нелегко. Верховая езда казалась мучением. Я падал, снова садился, цеплялся за поводья, но Бенедикт был терпелив.
– Держи спину прямо! – говорил он. – Ты дворянин, а не мешок с репой! Приказывай мне, не проси! Если покажешь слабость – погубишь нас обоих.
Вечерами у костра я читал дневник Фридриха, пытаясь понять, каким он был:
«Anno Domini 1347, в десятый день июня
Сегодня утром я проснулся от того, что снилась мне опять та девушка из Роттенбурга, дочь кузнеца. Во сне её волосы были словно медь, которая плавится в печи её отца. Мы никогда не говорили с ней о чувствах, лишь обменивались взглядами на ярмарках и после службы в храме. Теперь я далеко, а сны о ней стали чаще и мучительнее.
Никлас вновь молчит. Не знаю, для чего мне дали в спутники мальчика, который боится леса больше, чем своего господина. Он даже лошади моей боится – и моя дорогая Вальда отвечает ему глухой неприязнью, пытается укусить или наступить на ногу, когда он подходит близко. Может быть, ему велели следить за мной, чтобы я не сбежал с дороги, назначенной родом?
Лес становится гуще. Деревья здесь стоят, как старые монахи на службе – молчаливые и строгие. Птицы замолкают при нашем приближении, а когда я смотрю назад, то вижу только тропу, которая теряется в густых ветвях, словно сама земля поглощает мои следы.
Сегодня заметил, что слуга украдкой крестится, будто здесь его поджидает сам дьявол. Может быть, и правда есть сила, живущая в этих местах, которую лучше не тревожить?
Иногда думаю: правильно ли поступил отец, отправив меня в Шпайер? Может, я должен был остаться дома, принять малое духовное звание, жениться на кузнецовой дочери, жить просто и спокойно, но с теплом и смыслом?
Но уже поздно – мы идём дальше, и каждый шаг удаляет меня от той простой жизни, которую я мог бы прожить. Я не знаю, куда ведёт эта дорога. Может быть, это путь к величию. А может быть, к забвению.
Если когда-нибудь кто-то найдёт этот дневник, пусть помолится обо мне. Ибо я не уверен, что моих собственных молитв моей душе достаточно».
Чем дальше мы шли, тем больше я становился похож на Фридриха, чувствуя его страхи, надежды и боль.
И вот на утро десятого дня, измученные, но преображённые, мы увидели перед собой городские стены Шпайера.
Бенедикт остановился и сказал тихо:
– Запомни, пути назад нет. Теперь ты – Фридрих фон Таль. Твоё прошлое умерло в лесу. Не обмани свою судьбу.
Глава 9. Чёрная тропа
Лес обступал их, нависал и тяжело дышал, словно живое существо. Впереди торопливо бежали собаки, натянув поводки и нюхая землю. Фогт Гюнтер фон Штайн ехал первым, за ним двигался мрачный отец Хартмунд, сжимая в руке крест. Следом верхами ехали солдаты. Никто не смеялся, не разговаривал. Молчание нарушал лишь хруст сухих веток под копытами коней и дыхание людей.
Собаки вдруг встрепенулись, залились лаем и резко потянули в сторону, где за редкими деревьями уже виднелись очертания хутора. Фогт поднял руку, и отряд остановился.
Хутор выглядел странно. Ни дыма над кровлей, ни голосов. Лишь тревожная тишина, повисшая в воздухе, пропитанная чем-то тяжелым и зловещим, словно перед грозой.
Собаки с лаем рванули вперёд, но за десять шагов до двери разом остановились, словно налетели на невидимую стену. Их лай сменился жалобным визгом, и они стали пятиться назад, жмурясь и тряся головами.
– Дьявольщина, – тихо произнёс фогт, чувствуя, как по спине пробежал холодный пот.
– Что это с ними? – сдавленно прошептал один из солдат.
Трое солдат, не дожидаясь приказа, с криками бросились в дом. Оружие их сверкало на солнце, глаза горели нетерпением поймать беглецов. Но едва переступив порог, они завопили от ужаса.
– Чума! Господи Иисусе, чума! – кричали они, выскакивая обратно, хватаясь за лица, будто их жгло огнём.
А следом вышла женщина, бледная как смерть, с ужасной улыбкой на лице и огромными багровыми бубонами на шее. На руках она держала маленькое безжизненное тело ребёнка.
– Милости просим, добрые люди! – голос её был ласков, как у матери, убаюкивающей младенца. – Не бойтесь, заходите в дом. Я сейчас на стол накрою…
Солдаты отпрянули, лица их исказились от ужаса.
– Назад! – рявкнул фогт Гюнтер, осаживая коня, и отъехал подальше. – Никому не двигаться! Арбалеты! Живо!
Солдаты подняли арбалеты. Трое их товарищей замерли на пороге проклятого дома, ошеломлённые и беспомощные.
– Господин! – взмолился один из них, молодой, белокурый, едва не плача. – Мы же свои… Пощадите!
– Простите нас! – вторил второй.
– Во имя Христа! – прохрипел третий.
Гюнтер колебался всего мгновение. Потом холодно приказал:
– Стреляйте.
Тетивы щёлкнули. Солдаты рухнули замертво. Женщина, всё так же безумно улыбаясь, шагнула к ним, но тут же, пронзённая стрелами, осела в пыль, всё ещё прижимая к себе мёртвого ребёнка.
Отец Хартмунд трясущимися губами произнёс молитву:
– Miserere nostri, Domine… Господи, смилуйся над нами грешными…
Никто не сказал больше ни слова. Все обошли хутор по широкой дуге, как проклятое место, и двинулись дальше.
К вечеру отряд остановился на небольшой поляне, среди угрюмых деревьев. Никто не разжигал огня, не ел. Люди сидели, настороженно поглядывая друг на друга. Фогта не осуждали. Напротив, теперь все глядели на него с испуганным уважением, понимая, от какой судьбы он их избавил.
Наутро, едва солнце пробилось сквозь плотные кроны, они снова двинулись по едва заметной лесной тропе. Собаки, подавленные вчерашним происшествием, тихо бежали впереди. Было мрачно, холодно, влажно.
Внезапно раздался резкий треск веток, грохот, и огромное бревно обрушилось прямо на солдата, который ехал первым. Он не успел вскрикнуть – и рухнул на землю вместе с лошадью, забившейся в агонии.
– Это ловушка, господин! – закричал один из солдат. – Нас всех тут положат эти проклятые чернокнижники!
– Назад! – закричал другой. – Нам не справиться с ними!
– Молчать! – взревел Гюнтер, и ярость сверкнула в его глазах. – Кто ещё произнесёт слово об отступлении, того лично запорю насмерть, и труп его брошу гнить в этом проклятом лесу!
Но даже Хартмунд осмелился возразить:
– Фогт, это знак Господень. Нельзя дальше…
– Молчи, монах! – голос Гюнтера дрожал от гнева и отчаяния. – Здесь я власть, и мои приказы священны!
Люди, охваченные страхом, покорно двинулись дальше. Теперь никто не хотел ехать впереди, и фогт, выругавшись, возглавил отряд сам.
Тропа привела их к узкому мосту через глубокую расщелину, дно которой было усыпано острыми, как кинжалы, камнями. Собаки, принюхиваясь, легко перебежали на другую сторону.
Гюнтер, не раздумывая, погнал коня по брёвнам. И тут мост внезапно дрогнул, затрещал и рухнул вниз, увлекая за собой фогта, его коня и привязанных к седлу собак. Тело фогта ударилось о камни с глухим, ужасающим звуком. Конь жалобно заржал и затих.
Солдаты молча смотрели вниз, никто не решался заговорить. Хартмунд сделал несколько шагов к краю расщелины, глянул вниз и отшатнулся.
– Господи… Сатана здесь. Бежим! – прокричал он, забыв все молитвы.
Не сговариваясь, все бросились назад. Людей охватил дикий, животный страх. Никто не задержался даже чтобы прочесть молитву, не оглянулся, не забрал тела павших. Люди бежали прочь от этого проклятого места, и только лес стоял, безмолвный и мрачный, словно насмехаясь над теми, кто нарушил его покой.
Глава 10. Шпайер
Утреннее солнце едва коснулось крыш Шпайера, когда мы подошли к городским воротам. Стены города высились каменными глыбами, словно исполинские часовые, равнодушные к бесконечной веренице путников, входящих и выходящих через узкие врата. Я потянул поводья, и моя кобыла всхрапнула, недовольно качнув головой. Бенедикт, шедший пешком чуть позади, смотрел прямо перед собой, лицо его выражало полнейшее равнодушие ко всему, что его окружало.
– Кто такие? Куда держите путь? – лениво поинтересовался стражник, едва глянув на нас.
– Фридрих фон Таль, – произнёс я твёрдо и высокомерно, как и подобало дворянину. – Едем в Ландау.
Ландау был городок на юго-западе – совершенно не в той стороне, куда мы на самом деле направлялись.
Стражник кивнул, явно удовлетворённый ответом, и жестом показал нам проходить.
Улочки Шпайера были тесными и сумрачными, дома жались друг к другу, будто пытаясь согреться, нависая верхними этажами и создавая иллюзию, будто мы пробираемся через ущелье, вырубленное в дереве и камне. Под ногами чавкала грязь, смешанная с нечистотами, и вонь стояла невыносимая, словно сотни лет здесь никто не заботился о чистоте.
Нам потребовалось немало времени, чтобы найти постоялый двор, не слишком близко к центру, но приличный на вид. Заведение называлось «Под серой уткой». Когда мы подъехали, низенький круглолицый трактирщик мгновенно появился в дверях, низко кланяясь.
– Добро пожаловать, благородный господин! Какую честь вы оказали моему дому! Прошу, прошу войти!
Я молча кивнул, позволяя ему ухватить поводья и передать лошадь мальчику-конюху. Трактирщик проводил нас наверх, в небольшую, но чистую комнату с двумя кроватями и крепким деревянным столом. Вскоре принесли воды, кусок желтовато-серого мыла, грубого и пахнущего золой и жиром, и пару полотенец. Мы наскоро отмыли дорожную грязь, затем спустились перекусить в трактире ломтем хлеба с солёным мясом и выпить эля.
После краткого отдыха мы направились в порт. Бенедикт, называвший себя теперь моим слугой Манфредом, остановил первого же лодочника:
– Кто уходит на север по Рейну?
– Два судна стоят, – ответил лодочник, щуря глаза на солнце. – Одно в Майнц завтра, другое в Кёльн через седмицу.
– Кёльн нам подходит. Кто шкипер?
– Отто Шварц. Человек он тихий, надёжный. Хотите, отведу?
За пару грошей лодочник привёл нас к кораблю – крепкой деревянной ладье под названием «Чёрный лебедь», на борту которой матросы неторопливо вязали канаты и проверяли снасти. Шкипер Отто оказался жилистым, седым человеком с внимательными глазами. Долго не хотел брать лошадь, опасаясь за груз, но золотой флорин убедил его. Половину суммы он потребовал сразу. Судно ждало груз – вино и шерсть из Эльзаса.
Пообедав в харчевне в порту похлёбкой из щуки и ломтем ржаного хлеба, мы отправились на кузнечную улицу Schmiedgasse у юго-восточных ворот. Бенедикт был мрачен и сосредоточен.
– Дорога дальняя и неспокойная. Нужна броня, иначе можем не доехать.
Мы долго бродили по лавкам кузнецов, осматривая товары. Всё казалось Бенедикту либо слишком тяжёлым, либо неудобным, либо откровенно грубым. Но вот в конце улицы, почти у самых ворот, мы нашли небольшую лавку с аккуратной вывеской «Мастер Людвиг». В лавке на стене висел доспех – бригантина – прекрасной работы, с кожей глубокого тёмного цвета и бронзовыми заклёпками. Цена, правда, пугала – двенадцать флоринов.
– Что особенного в этой броне, мастер? Почему столь дорого? – спросил Бенедикт, касаясь пальцем доспеха.
Мастер, немолодой мужчина с седой окладистой бородой, настолько малого роста, что казался гномом, гордо шагнул вперёд:
– Пластины стальные, закалены по-особому, накладываются внахлёст, словно чешуя у дракона. На груди и спине пластины крупнее и прочнее, по бокам мельче, чтобы не стеснять движений. Снаружи кожа особой обработки, не промокает и не рвётся, между подкладкой и металлом – прессованный войлок, силу удара гасит, – перечислял он с гордостью. – Вот тут крючки особые, можно сбросить вмиг, если вдруг ранен или в воду упал. По желанию делаю ножны скрытые или карман тайный для золота.
После долгого разговора сошлись на том, что для меня будет броня побогаче украшенная, а для Бенедикта видом поскромнее. Еще заказали великолепные кожаные боевые перчатки со стальными накладками. Мастер снял мерки, взял задаток и обещал управиться за несколько дней.
– Повезло нам с мастером, – пробормотал Бенедикт, выходя на улицу. – Денег я за долгую жизнь накопил, а дорога будет опасной.
Затем направились в еврейский квартал, где портные показались мне умелыми и расторопными, а сапожник Исаак клятвенно заверял, что лучших сапог во всём Шпайере мы не найдём.
Вечером пошли в баню. Шпайерская баня была заведением известным, славившимся далеко за пределами города своей роскошью и свободными нравами. Мы вошли в просторный зал, освещённый ярким пламенем факелов и свечей, отблески которых танцевали на влажных стенах и потолке. Воздух был наполнен ароматами трав, мёда и горячей воды, смешанными с терпким запахом разгорячённых тел и ароматических масел.
В центре зала находился большой каменный бассейн с теплой водой, от которого исходили волны пара. Вокруг бассейна располагались деревянные лавки, на которых отдыхающие расслаблялись, попивая пиво и ведя неторопливые разговоры. Здесь не было никакого стеснения; мужчины и женщины купались и мылись вместе, обнажённые тела без стыда скользили в воде и блестели в отблесках огня.
Особой частью бани были банные девы – молодые девушки, чьей задачей было ухаживать за посетителями, предлагая массаж и плотские утехи. Девушки с приветливыми улыбками прохаживались среди гостей, словно сказочные существа, возникшие из клубов пара.
Бенедикт немедленно скинул одежду, не испытывая никакой неловкости. Его широкая грудь и покрытые шрамами плечи вызвали одобрительные взгляды нескольких женщин. Он погрузился в воду с глубоким вздохом облегчения, потянулся – и тут же привлёк внимание какой-то пышной, смеющейся красотки.
– Господин мой Фридрих, бросьте свои монашеские замашки! – громко рассмеялся он, подзывая рукой одну из банных дев, молодую и весьма фигуристую блондинку. – Отдых без женщины – это как виса без рифмы! – и с лукавой улыбкой скрылся вместе с девушкой в отдельной парной комнате, чуть подтолкнув её впереди себя.
Я остался стоять у края бассейна, чувствуя себя неуютно. Моё воспитание в монастыре, все эти годы, проведённые в строгом послушании, давали о себе знать. Мысль о телесной связи с незнакомой женщиной вызывала внутренний протест, хотя, признаюсь, желание тоже было велико. Но чувство, что это будет неправильно, что любовная близость должна быть связана с чувствами, хотя бы симпатией, было сильнее.
Я вздохнул и погрузился в воду, стараясь расслабиться. Вода была приятной, ласкала тело и немного успокаивала ум. Закрыв глаза, я прислушивался к разговорам вокруг. Шум голосов смешивался с плеском воды и сдержанным смехом. Но один разговор заставил меня насторожиться.
– Слыхал, что в аббатстве святого Августина настоятеля принесли в жертву? – приглушённо говорил кто-то неподалёку. – Говорят, целый языческий ритуал устроили. Епископ тамошний рвёт и мечет, да только так и не поймал злодеев.
– А я другое слышал, – ответил его собеседник, ещё тише. – Говорят, аббата монахи сами и повесили. И самое-то странное – после этого чума у них прекратилась. Может, аббат и навлёк её своими чёрными делами?
– Тише ты! – зашикал первый. – Дело тёмное, но верно, слышал я, епископ охотников послал за беглецами теми. Только пропали охотники в лесу. Колдовство, не иначе…
Я почувствовал, как сердце замерло в груди. Страх холодной змеёй пополз по позвоночнику. Мне хотелось вскочить и уйти, но я заставил себя остаться спокойным. Дрожащими руками я вытер лицо и постарался дышать ровно, словно ничего не слышал.
Примерно через час, когда я уже успел одеться и пил травяной чай из деревянной кружки, появился Бенедикт – довольный, расслабленный и улыбающийся. Он легко сел рядом, взял кружку пива и сделал большой глоток.
– Видите, господин мой, насколько приятнее становится жизнь после хорошей бани и приятного общества! – сказал он, лукаво улыбаясь. – Ну что, готов идти домой?
Я молча кивнул, и мы поднялись, оставив за собой пар, шёпот и странные, пугающие слухи, которые продолжали кружиться в моей голове, не давая покоя всю дорогу до нашего постоялого двора.
Глава 11. Давид в Шпайере
Давид приехал в Шпайер под именем Зигфрида Штайнера из Базеля. Он снял комнату в трактире «Солёный ветер», стоявшем прямо в портовом районе. Здесь воздух был пропитан запахом сырости и гнилой рыбы, шумом и бесконечной суетой матросов и грузчиков, криками торговцев и пьяными голосами. Давид верил своей интуиции, той самой, которая не раз спасала его в опасных обстоятельствах. Теперь она ясно подсказывала: беглецы придут именно сюда, к портовым причалам, чтобы продолжить свой путь по реке на север.
Дни шли медленно и тягуче. Давид подолгу сидел в тавернах и трактирах, неторопливо попивая пиво и молча слушая беседы вокруг. Он пытался улавливать обрывки разговоров, высматривая беглецов в толпе. Вечерами он оставался в комнате, медитируя и погружаясь в тишину, пытаясь настроиться на присутствие тех, кого должен был убить. Они появятся. Он чувствовал это так же ясно, как холодный ветер с реки.
Однажды днем, направляясь по тесным улочкам к очередной таверне, Давид столкнулся с высоким и толстым человеком в дорогой одежде. Сердце пропустило удар. Это был каноник Маттеус фон Линдау, некогда служивший в Констанце. Глаза каноника вспыхнули узнаваемой смесью удивления и гнева.
– Давид бен Меир! – воскликнул Маттеус, хватая его за плечо. – Что ты здесь делаешь, да еще и в этом наряде?
– Прошу прощения, вы ошибаетесь, господин каноник, – тихо, но твердо ответил Давид, стараясь скрыть волнение.
– Не смей морочить мне голову, жид! – зашипел Маттеус, глаза его злобно блестели. – Я прекрасно тебя помню. Твой отец торговал шерстью и пряностями. Ты что, совсем страх потерял? Под чужим именем в Шпайере ходишь! Я сейчас же доложу о тебе в магистрат!
– Прошу, господин, не надо… – прошептал Давид, и в его голосе звучала неподдельная мольба.
Но Маттеус уже резко отвернулся и быстрым шагом направился в сторону городской ратуши. Давид на мгновение замер, ощутив, как холодная рука ужаса сжимает его сердце. Нельзя было допустить разоблачения.
Скользя в тени домов, Давид быстро догнал каноника в тесном, безлюдном переулке, выхватил нож и стремительным, но при этом плавным и точным движением всадил его прямо в сердце Маттеуса. Каноник тихо вскрикнул и, широко раскрыв глаза, медленно осел на землю.
Давид застыл над телом, слыша лишь гулкую тишину и бешеный стук собственного сердца. Его накрыла волна вины и стыда. Он никогда не убивал людей. А этот человек, хоть и надменный и злой, был не врагом, а всего лишь свидетелем его лжи. Он зажмурился, стараясь избавиться от нарастающей паники. Но выбора не было – долг был важнее. Спасти Ханну, спасти общину любой ценой. Давид убежал, растворившись в толпе, даже не оглянувшись на безжизненное тело в грязи.
На следующее утро город всколыхнулся. Тело каноника нашли неподалеку от еврейского квартала, и слухи разлетелись мгновенно. Толпа взволновалась, и шепот стал перерастать в шумные выкрики.
– Эти жиды осмелели! – взревел мощным голосом кузнец Ганс, забравшись на деревянную бочку посреди рыночной площади. Его лицо покраснело от гнева, глаза сверкали безумием. – Уже святых отцов режут средь бела дня! Нет больше терпения! Сколько можно смотреть на их проклятые козни?
– Верно говоришь, Ганс! – отозвался кто-то из толпы. – Они во всём виноваты! Это жиды воду в колодцах отравили! Из-за них чума идёт!
– И деньги они наши воруют, проценты дерут, отъедаются и жиреют на нашей крови! – прокричал портовый грузчик, потрясая огромным кулаком. – Теперь ещё и убивают нас!
Толпа зашумела, как море в бурю. Люди обменивались гневными взглядами, кулаки сжимались, а ярость волной накрывала площадь.
– Пора с ними покончить! Пора очистить наш город от этой заразы! – крикнул кто-то из толпы.
– Правильно! – поддержал торговец мясом, подбрасывая в ладони тяжелый нож. – Они всегда были врагами Господа нашего! Теперь Господь посылает нам знаки – каноника убили прямо у их дверей! Они открыто бросили вызов нашей вере!
– Смерть жидам! – вопил уже весь народ. – Они не оставили нам выбора! За кровь нашего каноника они заплатят кровью!
Голос кузнеца Ганса зазвучал с новой силой, заглушая толпу:
– Братья мои, если мы сейчас не выступим, завтра жиды нас всех перережут во сне! Сегодня ночью решится наша судьба! Или мы, или они! Вперёд, Шпайер, вперёд!
Толпа, охваченная гневом и безумием, двинулась к еврейскому кварталу, неся факелы и топоры, ножи и палки. По узким улочкам разнёсся громкий, угрожающий топот сотен ног, сопровождаемый воем и криками. Люди врывались в дома, выламывая двери и вышибая окна. Беспощадно били всех, кто попадался под руку, вытаскивая перепуганных женщин и детей на улицу. Кто-то швырнул факел в открытую дверь, но ему тут же дали по шее и затоптали огонь.
– Не жги, дурень! Гляди, весь город спалишь!
В ночи раздавались вопли ужаса и мольбы о пощаде, заглушаемые ревом погромщиков.
Кто-то волочил за волосы молодую женщину, кто-то бил сапожника Исаака, того самого, который на днях обещал пошить лучшие сапоги во всём Шпайере. Детский плач смешивался с хриплыми криками мужчин и визгом женщин. Дома ломали и грабили, вынося вещи, бросая их в грязь под ноги. Повсюду метались люди, охваченные безумием, страстью к разрушению и мести, утопая в насилии и крови.
Давид узнал о погроме поздно, когда над городом раздались отчаянные крики. Он бросился на улицу, но остановился, сжав кулаки. Вмешаться значило выдать себя, обречь на еще большие страдания всех. От бессилия и боли ему хотелось кричать. Он свернул в темную подворотню и слушал, как рушатся двери домов, как кричат женщины и плачут дети. Его сердце разрывалось от чувства вины. Каноник умер от его руки, и это убийство разожгло безумие толпы.
Измученный и опустошенный, Давид вернулся в свою комнату и сел, закрыв глаза. Он начал медленно дышать, успокаивая разум и сердце, входя в медитацию, оставляя позади суету и боль материального мира – сефиры Малькут. Для этого он использовал технику под названием «Три выдоха». С первым выдохом он представил, как из головы «высыпаются» все мысли; со вторым – расслабил всё тело; с третьим – нужно было представить что-то приятное, и Давид вообразил, что гладит кошку. Он переместился в сефиру Есод, мир представлений и образов, а затем дальше, в Ход, мир ледяной рациональности, где эмоции исчезали, оставляя место холодной логике и ясности.
Здесь он разложил все по полочкам. Главная задача не изменилась. Он должен спасти общину и свою невесту Ханну. Ради этого он был готов пожертвовать не только жизнью, но и душой. Давид открыл глаза, вернувшись в материальный мир с новыми силами и решимостью. Он сделал всё правильно.