- -
- 100%
- +
Глава
Кирпич
Жил-был кирпич. Все вокруг по-дружески хлопали его по плечу и удивлялись его твердости. Когда кирпич шел по улице, все ему кланялись и тянули руку, а тот как возьмет да и упадет на кого-нибудь, заметив в чужих глазах неодобрение или укор. Это же потом костей не соберешь. С кирпичом дружить хотели все. По правде сказать, если уж совсем искренне, кирпич был еще и красного цвета. Цельный, без сквозных отверстий, какие имелись у его современных коллег.
Но несмотря на внешние характеристики, кирпич был немного другого толка. Он был очень чувственным, очень нежным. Он даже писал стихи и смотрел аниме. Без слез не мог смотреть «Хатико» и «Титаник». А еще кирпич был очень одиноким. В их маленьком городке жили в основном белые кирпичи и шлакоблоки, молодая семья пеноблоков, семья ветеранов труда ― саманных. Из красных в городе были он да его двоюродная сестра, с которой он не виделся уже пару десятков лет. Конечно, кирпич мог уехать и найти свою любовь в другом месте, но он настолько погряз в своих обязанностях и социальных взаимоотношениях, что это представлялось совсем невозможным. Поэтому кирпичу только и оставалось скрывать свою истинную сущность и носить чужую личину.
Но вот совсем недавно кирпич в гостях у друзей встретил незнакомку красного, как и он, цвета. Раньше кирпич всегда уходил домой с мыслями о том, что друзья ― это главный источник его боли. Он, видя их, полных любви к своим вторым половинкам, завидовал и чувствовал себя еще более одиноким. Но сегодня они перешли все возможные границы. Оказалось, что одна из его белых подруг специально перекрасилась, чтобы пошутить над ним, пранкануть. С уважением, по-доброму. Но кирпич шутку не оценил. Его кремниевое сердце пронзила ядовитая стрела. И хотя он и не подал виду, но ему до отчаяния захотелось зарыдать и забиться в истерике.
Кирпич резко выбежал на улицу и устремился к ближайшей реке. Он уже принял последнее в жизни решение. Тяжело опускаясь на дно, он поймал себя на последней в жизни мысли: «Одиночество, прощай!»
Где Макс?
― Настя, Макс, я дома!
Алексей после тяжелого рабочего дня, как обычно, забежав за покупками, пришел домой почти без сил, но в прекрасном настроении.
Из кухни с белым полотенцем в руках вышла Настя, его жена, и со словами «Привет, дорогой» забрала пакет из магазина, чтобы ее суженому ничего не мешало разуться. Сняв левый ботинок, Алексей бросил взгляд на обувную полку.
― Макс к Кириллу пошел? Смотрю, нет его кед.
― Кто пошел? ― спросила Настя, изучая покупки.
― Макс, говорю, к Кириллу пошел? ― повторил Алексей, окончательно разувшись и расстегивая куртку.
― Какой Макс? ― не поняла Настя.
― Ты чего, шутишь, что ли? ― улыбнулся Алексей. ― Договорились папку разыграть?
― Дорогой, о чем ты вообще?
Алексей взглянул в ее серьезное непонимающее лицо и кинул взгляд на фото на кухне, которое было видно из прихожей. На фото должен был быть изображен он сам, запускающий воздушного змея с Максом, его сыном. Но сейчас там не было сына ― только он, в свадебной тройке, обнимающийся со своим свидетелем Мишкой.
― Ты что, поменяла фото на кухне? ― спросил Алексей у Насти.
Настя нахмурилась:
― Да что с тобой, Леш? Эта фотка висит там чуть ли не со дня нашей свадьбы. Ты сам запретил ее трогать.
Алексею стало не по себе. Оттолкнув Настю, он вбежал в гостиную. На стенах, где раньше висели его, Насти и Макса фото, теперь находились совсем другие. Портреты Насти, его самого, их совместные фото, но ни одного с Максом.
― Настя! ― закричал он не своим голосом.
Испуганная жена подбежала к нему.
― Где Макс? ― заорал Алексей.
― Милый, ― тоненько, испуганно отозвалась Настя, ― кто такой Макс?
― Наш сын, где он? ― заорал Алексей еще сильнее.
Внутри него росло необъяснимое, доселе неведомое чувство ― смесь неконтролируемой агрессии и страха, который занозой впивался в его, такое мощное, сердце.
― Но, дорогой, у нас нет детей: ни сына, ни дочки...
Алексей достал телефон и принялся искать контакт Макса. Но в телефоне не было ни его номера, ни его снимков. Тогда Алексей стал пролистывать список в поисках друзей и учителей Макса. Но их тоже не оказалось. Ни одного родительского чата, ни одной переписки.
― Да что же это такое? ― В ужасе Алексей бросил телефон в стенку с такой силой, что тот треснул пополам и развалился.
― Леша, ты чего? ― завопила Настя.
― Дай свой телефон!
Настя, вся трясясь от страха, вынула из кармана телефон и протянула Алексею. Снова ни одного контакта, ни одного чата, ни одной фотографии.
― Ладно, ладно! ― закричал Алексей. ― Позвоню маме!
Клавдия Константиновна, мать Алексея, страшно удивилась, но подтвердила, что у нее нет внука по имени Макс. После чего сердечно поинтересовалась, здоров ли ее сын, а также добавила, что, вообще-то, она очень хотела бы внуков, о чем постоянно ему и твердит. Алевтина Петровна, мать Насти, посоветовала Алексею обратиться в психушку и в сотый раз попросила передать Насте, что она выбрала не того.
Алексей не знал, что и думать. Ни в шкафах, которые он в панике обыскивал, ни в старом буфете не оказалось ничего такого, что могло хотя бы мельком намекнуть, что у него был сын. Алексей сел на диван и закрыл лицо руками. Настя, которая с выражением ужаса молча стояла, пока ее муж метался по дому, подошла к нему, тихо опустилась рядом и положила руку ему на плечо. Алексей поднял на нее глаза, полные слез.
― Настенька, Настя, у нас правда нет детей?
― Да, дорогой.
― Тогда с чего я взял, что у меня был сын? Я помню его, тринадцать лет я был рядом. Я помогал ему делать уроки, играл с ним, любил его...
― Дорогой, видимо, ты просто устал. ― Настя поглаживала его по голове. ― Все хорошо, родной.
― Нет, Насть, не хорошо. У меня есть последний аргумент. Я помню номер сына наизусть.
Алексей набрал номер Макса, но в трубке прозвучал незнакомый голос, который с гордостью сообщил, что он владеет этим номером уже более десяти лет.
Телефон выпал из обессилевших рук Алексея. Он повернулся к Насте и, обняв ее, завыл в голос.
― Не плачь, дорогой, не плачь. Ты на работе переутомился. Хочешь, запишу тебя к Ане? Ну помнишь, моя подруга, психолог?
― Ты думаешь, я болен? ― сквозь рыдания услышала Настя.
― Нет, дорогой, я не думаю, что ты болен. Я думаю другое. Я думаю, Леш, что ты чертов изменщик. Я видела тебя с Олей из бухгалтерии. Можешь не отнекиваться. Макс сейчас у Кирилла, я разыграла этот фарс. Разыграла, слышишь? Я спрятала все его вещи, удалила всю информацию из телефонов, поговорила с твоими и своими родителями. Телефон Макса на данный момент у моего знакомого Антона, который тебя обманул.
Леша стоял, в шоке округлив глаза. Он открыл было рот, но Настя подняла руку:
― Нет, дорогой, я договорю. Я сменила фотографии, специально ходила их печатать, я даже учительницу Макса подговорила на случай, если бы ты ей позвонил. Я даже по интернету, пока тебя не было, курсы актерского мастерства брала, чтобы у тебя не возникло ни капли сомнения...
― Но зачем? ― промямлил ошарашенный Алексей.
― А затем, дорогой, что больно делать себе я не позволю никому. А теперь собирай свои вещи и проваливай ко всем чертям. Обещаю тебе, я буду с тобой судиться. Ты больше никогда не увидишь Макса. Козел!
Оля и Кирилл
Оля смотрела на Кирилла затуманенным, полным обожания взглядом. От нее так неприкрыто веяло любовью, что, окажись рядом с ней человек с аллергией на это чувство, он тут же покрылся бы максимально крупной сыпью и начал задыхаться как рыба, которую выбросило на жгучий песок дикого пляжа. Если бы любовь обретала вес прямо пропорциональный ее объему, то любовь Оли перевесила бы на огромных весах легендарный «Титаник» со всеми его пассажирами. Кирилл и Оля встречались уже полгода. За это время искра любви в груди Оли разрослась в такое сильное пламя, что в нем без особого труда сгорело бы заживо целое поколение разноцветных звезд. Да чего греха таить, одним поколением эти звезды уж точно бы не обошлись. Они бы выстроились в ряд, повторяя поведение планет с их пресловутым парадом. С одной только целью ― сгореть.
Кирилл взглянул на Олю. В его взгляде угадывалась какая-то недосказанность, которая плавным ручейком перетекала в его уста. Так материнское молоко, родившись в недрах кормящей груди, перетекает в уста ребенка, так забота и ласка перетекают в поступки, сравнимые с касаниями мириад ангелов. Оля уже видела призрак слов, рождающихся на устах Кирилла, и гадала, какие эмоции они ей принесут. Вознесут ли эти слова ее трепетную душу на высочайшие этажи мироздания, наполнят ли ее сладкой истомой, породят ли негу внеземного характера или же низвергнут в пучину Тартара, где циклопы и атланты ждут дня красной мести? Или же слова эти оставят ее на поверхности планеты, лишь слегка всколыхнув прическу, которую она специально укладывала почти целую вечность, чтобы любимый видел ее, как всегда, ухоженной и неотразимой.
― Мы должны расстаться, ― тихо произнес Кирилл. ― Только, пожалуйста, без сцен...
Что это? Почему же глазам Оли так больно? Как будто сотни тысяч мельчайших осколков стекла вонзаются в каждый миллиметр ее век, ее зрачков... На что же это так похоже? На волну… На яростную, мощную волну, которая разбивается об умиротворенные скалы, оставляя миллионы следов-капель. Капли раз за разом вонзаются в тело камня с какой-то целью: то ли отразить солнце, впитать его в себя, то ли послушать мудрость спокойствия, равной которой и нет вовсе. Розовые очки ― они же всегда стеклами внутрь разбиваются...
― Но почему? ― тихо выдохнула Оля. Она всеми силами старалась не заплакать. Он же просил без сцен. Кто она такая, чтобы не исполнить желание этого высшего создания, этого луноликого бога, такого сладкого и ставшего в эту минуту источником такой сильной боли.
― Да надоело как-то, я хочу огня, страсти, сопротивления, а от тебя одно послушание и прогибы, скучно, ― ответил Кирилл.
Он хочет огня и страсти. Он не хочет быть с Олей. Как же ей, такой слабой, такой нерешительной, такой второстепенной рядом с этим Аполлоном, подобрать слова, которые убедят его? Что же придумать, чтобы все не закончилось здесь и сейчас? Так, наверное, в Средние века последняя надежда цеплялась за наполовину погасший свет в умах осужденных, коим давалось последнее предсмертное желание. Какие же слова подобрать, чтобы палач не отсек от тебя твой идол созерцания, твою часть, твою половинку, твое сердце?
― Хорошо, желаю тебе счастья, ― только и смогла выдавить Оля.
Кирилл посмотрел на нее, тихонько хмыкнул и ушел.
Оля осталась смотреть на пустое место, на котором секунду назад стоял весь смысл ее жизни. Это место притягивало взгляд, оно было магнитом ее сознания. Оля сейчас думала лишь о том, что чувствовать ― все равно прекрасно. Конечно, ей станет несказанно больно уже через пару стуков сердца, конечно, следующие дни, а может, даже недели она, разбитая вдребезги, будет только и делать, что рыдать и проклинать себя за желание вернуть его, позвонить, упасть в ноги, молить быть с ней. Но сейчас главное ― не истерить. Скорее всего, Кирилл еще не далеко ушел, а ослушаться его она ну никак не могла.
Яшка-блогер
― Брат, я тебе точно говорю, тебе надо стать блогером. Сейчас юродивые в тренде!
― Сам ты юродивый, ― обиделся Яшка.
Леха тепло улыбнулся:
― Так я ж не в обиду, по-братски. Твой горб один в один наш Эльбрус — такой же раздвоенный. Придумать на этом контент ― как два пальца об асфальт.
Яшка саркастически склонил голову:
― Давай-ка допивай и вали к себе на хату.
Ночью Яшке не спалось. А что, если реально начать снимать себя? В каком-нибудь юмористическом стиле. Мол, эльбрусоносец какой-нибудь. Над его горбом издевались на протяжении всего его детства. А тут вдруг такая мысль. Что ж, можно и попробовать...
На следующий день, после института, Яшка установил телефон на кухонном столе и стал снимать ролик. Сюжет он придумал, пока скучал на парах. По сценарию он лежал без верхней одежды на полу и молил Господа убрать ему горб, на что Господь (тот же Яшка, но за кадром) отвечал, что это не горб, а крылья, сложенные до поры до времени на его спине в виде горы Эльбрус. Конечно, Яшка хотел бы, чтобы клип получился смешной, но смешной сюжет почему-то не шел, и он выбрал именно этот.
Загрузив видео в интернет, Яшка ушел спать.
На следующий день под его видео было уже двести просмотров, а через неделю ― тринадцать тысяч. Яшка стал-таки блогером. Все его видео крутились вокруг темы о том, что его горб скоро превратится в пару сложенных крыльев, которые он раскроет и наконец полетит в небеса, как ангел. Видео уже набирали миллионы просмотров. Все как будто реально ждали, что Яшка полетит. Началось давление. Началось сумасшествие. Когда просмотры перевалили за десятки миллионов, Яшка не на шутку начал переживать за свою жизнь. Посыпались угрозы. Он должен расправить крылья и полететь. От напряжения у Яшки начались панические атаки. Он потерял сон, перестал снимать видео.
В итоге его забрали в больницу с сотрясением. Яшка зачем-то забрался на стул и спрыгнул с него на сервант. Порезы были не глубокие, но головой он ударился сильно. После восстановления Яшка залез на шкаф и спрыгнул уже с него. Местный психиатр после обследования направил Яшку на лечение.
Лежа в палате, связанный ― так как и в палате он прыгал с кровати, ― Яшка под действием лекарств заснул. Впервые за долгое время крепко и безмятежно. Ему снился прекрасный сон. Он стоял на высокой скале, вокруг скалы шумел океан, соленая вода била резким запахом ему в нос, а он, улыбаясь, напряг свой горб. От напряжения горб треснул, высвобождая два белоснежных крыла. Уже смеясь, Яшка расправил крылья и полетел над морской гладью, любуясь своим, таким прекрасным, отражением. Налюбовавшись, Яшка взмыл ввысь, к солнцу, к наконец-то исполнившейся мечте.
Новый сын господина Густава
Свежий утренний туман накрыл город вязкой пеленой. Ежеминутно туда-сюда проносились пассажирские и грузовые повозки. Кони звонкими копытами отбивали на мостовой заграничную тарантеллу. Первые ремесленные дома открывали свои придомовые лавки. Становилось понятно, что город, потягиваясь и зевая, просыпается.
Среди сотен мастерских, пекарен и солодоварен ютился небольшой сапожничий цех. Владел им не кто иной, как мистер Густав, который по совместительству присяжничал в областном мирском суде. Город знал мистера Густава как очень серьезного человека, не допускающего даже тени улыбки. Как клялся и божился подмастерье сапожника Додо, если бы вдруг господин Густав улыбнулся, то в тот же час небеса бы разверзлись и на славный их городишко полыхнуло бы струей огня ангельского дракона.
Сапожник Карл, как всегда, бранил Додо за эти выдумки и давал нагрузку к работе. Но сегодня, сквозь густой туман, в сапожный цех неслась Белла, тощая служанка господина Густава. Она принесла работникам новость о том, что господин Густав заболел и слег и что ему теперь требуется мальчишка на побегушках, выполнять мелкие поручения, пока у господина Густава не наберется новых сил.
Карл сразу же выступил с кандидатурой Додо. Вот только сам Додо был категорически против, так как страх его перед господином Густавом был превеликим. Но, несмотря на все сопротивления, Белла забрала именно Додо. Так юный подмастерье стал мальчиком на побегушках у господина Густава. Каждое утро он помогал ему одеваться, приносил таз с водой для умывания, обтирал своего хозяина. Доставлял завтрак, приготовленный Беллой, убирал за ним. Но зачастую Додо все делал очень плохо, и господин Густав сильно его бранил. Кроме того, господин Густав бранил и Беллу, что не смогла найти мальчишку порасторопней. Додо часто плакал и по-детски молился, чтобы господин Густав прогнал его назад к Карлу. А ведь Додо делал свою работу из рук вон плохо не потому, что был лентяем и белоручкой, ― нет, просто от страха перед хозяином его часто подводили ноги и руки. Тряслись так, что таз с водой либо гольфы господина Густава непременно выпадали у него из рук.
Вечерами Додо со звонкой монетой возвращался домой, садился за стол на кухне и подолгу молчал. Он не понимал, за что Бог его наказывает. А именно наказанием свыше он и считал службу у господина Густава. Мама Додо, Офелия, часто спрашивала у сына, почему тот ходит хмурый и недовольный, но Додо молчал. Ему казалось, что ношу, которую ему назначил Господь, он должен нести сам.
Но однажды ночью Додо приснился необычайный сон. Во сне он решил сходить на речку, наловить рыбки, но по дороге произошло невиданное чудо. Сиреневый куст, который рос у ворот самой большой в городе кузницы, вдруг заговорил с ним.
― Привет, мой маленький агнец, ― дружелюбно прошелестел куст.
― Привет, Куст, ― вежливо ответил Додо. Он, конечно, страшно удивился, что куст говорит, но не подал виду.
― Я не куст, мой агнец, я твой Бог, который через этот куст решил поговорить с тобой.
― Ты Бог? ― Додо округлил глаза.
― Да, агнец мой, Бог. И я сейчас хочу поговорить с тобой о господине Густаве.
Сиреневый куст рассказал Додо, что господин Густав ― хороший человек. Что он прошел не одну войну, лишился друзей и знакомых, потерял свою семью перед тем, как приехал в этот город. Господин Густав не просто так не улыбается. Он дал обет после смерти своего единородного сына, что улыбка больше не коснется его губ до новой встречи с ним.
― Ты зря его боишься, Додо, ― продолжала сирень. ― Прошу тебя, помогай ему от всего сердца. Ему не так много и осталось по земным меркам. Не омрачай старость человеку своим неуместным страхом. И да, полюби его, и работу свою станешь делать в удовольствие.
Наутро Додо проснулся совсем другим. Весь день, помогая господину Густаву, он не совершил ни одного промаха. Страх стал уходить из сердца маленького Додо. Взамен же страху пришли любовь и старание. Господин Густав стал идти на поправку быстрее благодаря усилиям и заботе Додо.
Однажды утром Додо, как обычно, пришел к господину Густаву. Хозяин сидел в кресле с чашкой кофе и свежей газетой.
Увидев удивление на лице мальчика, господин Густав доброжелательно сказал:
― Благодаря твоим усилиям, Додо, я теперь совершенно здоров. Как я могу отблагодарить тебя?
Додо покраснел:
― Господин Густав, я всю жизнь хотел научиться читать, но у мамы совсем нет денег отдать меня на обучение.
Господин Густав несказанно удивился этой просьбе и пообещал самостоятельно научить мальчика читать. Через два месяца Додо начал читать по слогам, а еще через месяц ― бегло и вслух.
Господин Густав взял Додо себе в помощники по делам, и, как однажды рассказывала Белла своей подруге вечером в кабаке, начал снова улыбаться и звал Додо не иначе как своим новым сыном.
Безразличная луна
Оля налила бокал красного вина и села в кресло, которое раньше развернула к окну. Вид за окном был просто чудесный. С тридцать первого этажа, на котором жила Оля, открывался вид на весь город, украшенный ночными огнями. Медленно потягивая вино из красивого бокала, Оля наблюдала за луной, сегодня необычно крупной.
Оле в ее тридцать пять лет хватало всего. Она была талантливым человеком, прекрасным специалистом, хорошей хозяйкой. Но при всем этом Оля оставалась одна, не заведя ни семьи, ни детей, ни даже какого-нибудь питомца, Оля жила, как говорили за спиной ее же знакомые, только для себя. Подруг у Оли тоже не было, да и нужды в них она не испытывала. Содержала себя сама, поздравляла с праздниками тоже. Родители Оли жили в другом городе и всей душой любили свою дочь, но она и в них особо не нуждалась. Изредка, раз в месяц, звонила им, а если они звонили или писали чаще, то просто игнорировала. Замужем не была, хотя отношения заводила, но так давно, что и сама об этом помнила очень смутно. При всем этом Оля была ну очень хороша собой. Высокая, красивая, умная. Могла поговорить как о творчестве Гегеля, так и о веяниях современной, хаотичной донельзя моды. Когда она надевала облегающие платья или мини, мужчины на ее работе поголовно давились слюнями, а женщины изнемогали от зависти. Всех ухажеров Оля теперь отвергала. Нет, она не была больна, она была абсолютно здорова, как физически, так и морально, мало того, она еще и во многом превосходила других. Как известно, человеческая биология устроена так, что после тридцати либидо человека начинает идти на убыль, и поэтому браки, заключенные ближе к сорока, уже не носят биологический характер, а скорее приобретают социальный окрас. Окрас тех, кто первым делом задает вопросы: а когда замуж, а детишек когда, не молодеешь же! Оле это все было чуждо. Она была настолько самодостаточной, что могла и глазом не моргнув послать подальше тех, кто приставал к ней с такого рода вопросами. Оля любила себя. Любила настолько сильно, что могла жить, как ей хочется. Без оглядки на общество. Оля внимательно посмотрела на уже пустой бокал и решила налить еще один. А безразличная луна все росла и росла.
В песочнице
Васютка сидел в песочнице, и счастливей него человека на всем белом свете не было. Неумелыми ручками он лепил стаканчики и звонко смеялся. Сейчас налепит стаканчиков на всех своих друзей, и станет от этого ему еще веселей. Артурчику, толстому кабанчику, он слепит стаканчик побольше. Манюне, нежной девочке, ― совсем уж крошечный. А Тимурчику ― средний. Но стаканчики лепились плохо, так как песок был слишком сухим. Тогда Васечка решил смочить куличики. Неумело стянув штанишки, он опрыскал своим соком песочек и радостно засмеялся. Видела бы его сейчас мама! Такой он сообразительный стал! Ой, а чего это там Манюня с Артуром шепчутся, так интересно!
А в это время пьяная Манюня говорила нетрезвому Артуру о том, что Васе много наливать не следовало. Что от алкоголя он впадает в полное детство. А Тимур, который был пока что самым трезвым из всех, молча посмеивался и снимал Васю на телефон.
Горсть земли
У Нелли Арсеновны стоял дома, на самом видном месте, красивый бокал, наполовину наполненный горстью земли.
Многие интересовались, почему она хранит эту землю, что она для нее значит, но Нелли Арсеновна лишь отмалчивалась или отвечала, что не хочет об этом говорить ни с кем. Ни ее детям, ни ее внукам не разрешалось трогать этот бокал с землей. В скором времени Нелли Арсеновна, в силу преклонного возраста и левосторонней пневмонии, ушла в мир иной. Стали разгребать ее вещи. Но в память о прекрасной матери и любящей бабушке бокал так и не тронули. В скором времени раскрылась тайна этой самой горсти земли. Среди вещей Нелли Арсеновны нашли видавшее виды письмо на армянском языке. Так как семья Нелли Арсеновны уже давно жила в России, по-армянски не умел читать никто. Письмо отправили дяде Геворку, последнему представителю старшего поколения родственников Нелли Арсеновны. Дядя Геворг позвонил старшему сыну Нелли и, чуть ли не плача, передал содержимое письма. Заключалось оно в следующем.
Когда началась Первая Карабахская война, Нелли Арсеновна бежала со всей семьей в Россию, но вернулась в Армению, чтобы забрать сводную сестру, в то время еще девочку. Отец Нелли погиб чуть ли не в первом же бою, мать Нелли и ее отчим тоже погибли, и Нелли, тогда уже имевшая мужа и двух детей, не могла увезти всех сразу. Пришлось оставить сестру в специальном приюте.
Когда же Нелли вернулась за ней, по пути к самолету на группу беженцев напали азербайджанцы. Нелли выжила, но ее сестру убили. Умирая на руках сводной сестры, маленькая девочка загребла с земли горсть и пересыпала Нелли в руку.
― Пусть земля наша армянская хранит память обо мне, ― проговорила она перед последним вздохом.
Письмо Нелли Арсеновна хотела отправить родне, которая осталась в Армении, но по каким-то причинам, видимо, не смогла.
У старшего сына Нелли Арсеновны дома, на самом видном месте, стоят два красивых бокала, наполовину наполненных землей. Один бокал, с армянской землей, хранит память о его маленькой погибшей тете, а второй, с землей русской, с кладбища, хранит память о матери, которая, рискуя собой, привезла их сюда, в землю мира, в Россию.