Беловы

Н. Д. Каретников

Беловы

© Н. Д. Каретников, 2024

В повести повествуется история сестры и брата, Петра и Александры Беловых. Когда они переехали к бабушке в Санкт-Петербург после смерти родителей. А после неприятных обстоятельств, уехали в Москву к родному дяде Илье Сергеевичу Кабанову.

16+

ОГЛАВЛЕНИЕ

Часть первая

Часть вторая

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Солнце едва поднялось над горизонтом, заливая золотистым оттенком зеленые просторы поместья Беловых. Нежное тепло окутало воздух, пробуждая жизнь в каждом уголке этого спокойного поместья. Тем не менее, в его величественных стенах царил хаос, как это часто бывало по утрам, когда ожидались важные гости. На большой кухне Марфа и Лиза суетились с рвением, которое говорило как о срочности, так и о привычности. Звон тарелок смешивается с ароматом свежеиспеченного хлеба и дымящейся каши – симфония для тех, кто скоро будет завтракать. Они шепотом обменялись репликами о ожидаемых гостях этого дня: графе Алексее Ивановиче Чепрасове и его грозной тетушке Клавдии Анатольевне Гурашвили. Тем временем в элегантно обставленном зале, украшенном нежными цветочными узорами и богатой драпировкой, Лев Николаевич Белев поправлял перед позолоченным зеркалом свой новый фиолетовый фрак. Он был человеком, привыкшим к вниманию; высокий и импозантный, но обладавший аурой, которая могла в одно мгновение превратиться из добродушной в суровую. Его жена Софья, чья красота была сродни красоте весенних цветов, стояла рядом, нервно разглаживая пальцами новое платье и украдкой поглядывая на мужа.

«Дорогая», – внезапно сказал Лев Николаевич, прорываясь сквозь озабоченность Софьи тоном, в котором слышалось скорее волнение, чем нетерпение.

«Сегодняшний день знаменателен! Мы произведем впечатление на наших уважаемых гостей!», – добавил Лев Николаевич.

За окном, обрамленным яблонями, усыпанными цветами, мягко покачивающимися под легким ветерком, раздавался детский смех, когда Петр и Александра выжидательно смотрели на природу – их юные лица светились невинностью. Однако все веселье резко оборвалось, когда Шарик – шумный черный пес поместья – яростно залаял на приближающихся лошадей, тянувших богато украшенный экипаж по гравийной дорожке, ведущей к их дому.

«Они здесь?» – недоверчиво воскликнул Лев Николаевич, бросаясь ко входу за мгновение до того, как раздался громкий стук в дверь.

Когда дверь широко распахнулась, словно сама судьба, открывающая свое лицо, – там стоял граф Алексей Иванович Чепрасов, возвышаясь над ними, как некая мифическая фигура, вызванная из древних сказаний; его рост, которому соответствовали только внушительные манеры, резко контрастировал с его миниатюрной тетей Клавдией Анатольевной, которая ковыляла за ним, как возмущенный гусь, ищущий справедливости.

«А вот и мы!» – проревел Алексей весело, но подчеркнуто серьезно. «Мы поспешили, услышав самые тревожные новости о ваших …неблагоразумных поступках!»

Софья заметно побледнела; ее сердце упало, словно отягощенное свинцовой тяжестью отчаяния, в то время как Петр и Александра обменялись недоуменными взглядами, не понимая, какое предательство скрывается за такими словами.

«Что за поступки?» Потребовал Лев Николаевич, восстановив самообладание настолько, что в его голосе недоверие быстро смешалось со страхом.

«Те, что касается мадемуазель Роше», – буднично ответил Алексей.

В то время как Клавдия Анатольевна многозначительно добавила: «Мы прибыли исключительно для того, чтобы сообщить вам, что, если вы решите жениться на этой леди – с ее значительным состоянием – вы обнаружите, что отныне наша дверь будет плотно закрыта!»

Комната сгустилась вокруг Софьи; слезы навернулись у нее на глаза, когда она внутренне боролась с шоком, вызванным не только предательством, но и страхом – ведь как она могла недооценивать Льва Николаевича? Разве он не заявлял о незнании этой женщины? Лев Николаевич запнулся среди растущего внутреннего смятения – столкновения между отчаянной попыткой финансового спасения и верностью своей жене, которую он все еще любил, несмотря на все глупости, которые могли возникнуть в отчаянном положении:

«Но я говорю правду! Мадемуазель Роше предлагает надежду на наши долги…»

Клавдия Анатольевна иронично усмехнулась: «Надежду? Возможно, мимолетное наслаждение – но знайте: ваши решения разорвут некогда дорогие узы».

Так же быстро, как они прибыли – с ощутимым напряжением в каждом вздохе – пара повернулась обратно к своему экипажу без церемоний или дальнейших объяснений, оставив после себя тишину, достаточно тяжелую, чтобы задушить мечты, когда-то лелеемые в этих стенах. Теперь один среди эха, оставляемого удаляющимися шагами, всего несколько мгновений назад наполненных оживленной болтовней – Лев Николаевич застыл, в то время как невидимые волны разбивались о берега глубоко внутри него, оставляя следы там, где привязанность встречалась с амбициями лоб в лоб, на фоне назревающего горя, до которого невозможно дотянуться.… Софья сбежала наверх, отбросив всякое притворство, в то время как Александра следовала за ней по пятам, предлагая утешение, принесенное не только кровью, но и любовью, разделяемой семейными узами, крепкими, но хрупкими под непредвиденным бременем – и все это в то время, как Петр бросил последний взгляд на их отца, выражение лица которого отражало тени, вторгающиеся во тьму, прежде чем выйти на солнечный свет, странно лишенный радости.… Так началась еще одна глава, разворачивающаяся в легендарных залах поместья Беловых, где сердца оставались переплетенными даже среди разочарований, угрожающих всему, что было дорого – и, хотя утро началось бурно, оно также обещало, что вечер будет наполнен заново, когда прибудут друзья, принося смех, возможно, рассеивая шепот, эхом отдающийся еще долго после

отъезда.…

Лев Николаевич, остолбенев от неожиданности, долго не мог прийти в себя. Мысли путались, словно листья в ураган. Он все чаще представлял себе, как могло бы быть, если бы его план осуществился, и он действительно женился на мадмуазель Роше. Однако, под давлением Клавдии Анатольевны и ее громкого голоса, надежды на сохранение богатства поместья казались тающими, как солнце за горизонтом.

В угасающем свете пасмурного осеннего дня юный Петр Белов вышел на улицу, оставив позади удушливую атмосферу гостиной своей семьи. Воздух был свежим, пропитанным ароматом опавших листьев и надвигающейся зимы – разительный контраст с суматохой, царившей у него внутри. Новость обрушилась на него подобно удару грома, поразив в самую сердцевину его юношеской невинности: его отец, Лев Николаевич Белов, изменил его матери с мадемуазель Роше, женщиной, красота которой меркла по сравнению с красотой Софьи Дмитриевны Беловой. Когда он бродил по саду, примыкающему к их величественному дому – святилищу, когда-то наполненному смехом и семейным теплом, – он почувствовал невыносимую тяжесть на сердце. Розы все еще вызывающе цвели, несмотря на наступающий холод; их трепещущие лепестки казались почти насмешливыми в своей красоте, когда он вспомнил, насколько ярче они выглядели, если смотреть на них через линзы, не затуманенные печалью. Каждый шаг хрустел на гравийных дорожках, усыпанных остатками летнего великолепия, но все, что Петр мог чувствовать, было ненасытное желание сбежать из этой жизни, омраченной предательством. Над ним в своей комнате лежала Софья Дмитриевна – воплощение грации и стойкости – теперь вся в слезах, которые дождем падали на ее вышитый носовой платок. Ее рыдания слабым эхом разносились по коридорам, когда Александра, сестра Петра и дух-хранитель среди хаоса, пыталась успокоить разбитое сердце ее матери.

«Мама», – нежно прошептала она под причитания Софии. «Ты не должна зацикливаться на том, что потеряно, но беречь то, что осталось».

Однако такие слова не были услышаны; горе обвило Софию своими щупальцами так плотно, что не оставляло места для разума или утешения. Тем временем Лев Николаевич уютно устроился в кресле в том же доме, который он превратил в театр предательства. Мерцающий свет свечей отбрасывал длинные тени на его рябое лицо – лицо, теперь искаженное стыдом и сожалением, – когда он держал стакан водки так, словно это были одновременно щит и меч против осуждения. Его сердце переполнено раскаянием, но он слишком горд, чтобы обратиться к искуплению или примирению. Петр бесцельно брел под скорбно раскачивающимися над головой ветвями; мысли по опасной спирали уносились во тьму – в нем укоренилась идея: возможно, не существует большего освобождения, чем полностью сбежать из этого мира. Его разум скатился к отчаянию, когда он решил найти средства для самостоятельного освобождения от этой семьи, запятнанной обманом. Так судьба свела его с лейтенантом Язовым – товарищем, который носил оружие, – и довольно скоро Петр обнаружил, что сжимает в руке револьвер, достаточно холодный, чтобы вызвать дрожь даже у самых храбрых людей. Но даже когда металл прижался к плоти, сомнения начали оплетать его решимость, подобно виноградным лозам, заглушающим нежные цветы; как он мог бросить тех, кто остался? Возвращаясь домой – с каждым шагом становясь тяжелее, чем раньше, – он внезапно остановился под древним дубом, чьи узловатые ветви нависали над ним, как бдительные часовые, охраняющие давно забытые секреты. Среди суматохи возникла ясность: как можно подумать о том, чтобы оставить своих сородичей? Его мать плакала в одиночестве, в то время как Александра бодрствовала над ее спящим телом – что с ними будет, если он канет в лету? С вновь обретенной решимостью, струящейся по венам, когда-то затуманенным отчаянием, Петр принял решение – не сегодня он отдаст себя в жестокие объятия судьбы! Вместо этого – по наущению некой провиденциальной силы – он решил не возвращать оружие Язову немедленно или подвергать опасности дальнейшее опозорение имени своей семьи. Мысли больше не зацикливались исключительно на мести или отчаянии; вместо этого в нем расцвела незнакомая решимость – защитить тех, кого объединила любовь, несмотря на жало предательства, – выстоять в невзгодах вместе с ними! Так мягко опустился вечер вокруг Петра Белова, когда сумерки окутали сады, оживленные шепотом, отражающим прошлые обиды, – но сегодня вечером они превратились в обещания, выкованные заново в жизнерадостных сердцах – переплетенных навеки, пусть даже лишь мимолетно освещенных меркнущими звездами, мерцающими далеко за пределами бурных штормов, бушующих в человеческих душах.

Когда солнце начало медленно опускаться за горизонт, отбрасывая длинные тени на зеленые поля, окружающие поместье Белова, на извилистой дорожке, ведущей к парадному входу, появилась карета. Изнутри донеслись звуки смеха и веселой беседы, возвещая о прибытии веселой компании – спутников Льва Николаевича. Среди них был князь Владимир Федорович Лосев, мужчина среднего роста с впечатляющими усами, которые на концах вились, как две игривые змейки. Его жена, Агафья Прокофьевна, возвышалась рядом с ним – поразительная фигура, увенчанная волосами, красными, как самое яростное осеннее пламя. Внимательно следили Ипполит Матвеевич, купец, чье присутствие было настолько внушительным, насколько позволял его обхват, и его очаровательная приемная дочь Елена Макаровна – хрупкой девочке, которой недавно исполнилось тринадцать, облаченной в мрачный черный наряд, который противоречил ее молодости. Дверь широко распахнулась, и на пороге появился сам Лев Николаевич – его лицо озарилось восторгом при их появлении.

«Наконец-то вы пришли!» – восторженно воскликнул он.

«Входите! Устраивайтесь поудобнее!

Он позвал Марфу, свою всегда послушную служанку.

«Марфа! А теперь быстро! Накрывай на стол!»

Быстрыми шагами, эхом разносящимися по коридорам поместья Беловых, Марфа и Лиза выбежали из кухни с блюдами, ломящимися от кулинарных изысков: аппетитный борщ, исходящий паром в фарфоровых мисках; сочная жареная утка, блестящая под густой подливкой; фаршированные цыплята, источающие аромат; и великолепная осетрина, запеченная до совершенства – все это дополнялось несколькими бутылками изысканного вина, которое, казалось, особенно понравилось взыскательному вкусу князя Владимира. Когда они расположились вокруг большого обеденного стола, накрытого хрустящей скатертью и украшенного столовым серебром, сверкающим, как звезды на бархатном ночном небе, Агафья Прокофьевна выжидающе огляделась.

«А где твоя дорогая жена?» – ласково поинтересовалась она.

«Она скоро присоединится к нам», – ответил Лев Николаевич как раз в тот момент, когда сверху спустилась Софья Дмитриевна – ее покрасневшие глаза выдавали эмоциональную бурю в ее сердце.

Ее сопровождала Александра, которая предложила свою нежную поддержку.

«Что случилось?» – спросила Агафья Прокофьевна, заметив растрепанное состояние Софьи.

«Так ничего», – последовал слабый ответ Софьи, но он прозвучал пустым среди такого праздничного веселья.

«В самом деле? Ты плакала!» – заявил Ипполит Матвеевич достаточно громко, чтобы разом заглушить всю болтовню.

Неловкое напряжение наполнило воздух, когда Владимир Федорович резко вмешался:

«Я узнал кое-что весьма неприятное относительно ваших неосторожных отношений с мадемуазель Роше!»

За столом раздавались вздохи, подобные фейерверкам в канун Нового года – каждое слово разжигало пламя негодования среди собравшихся друзей.

«Это правда? Ты предал ее доверие?» – недоверчиво крикнула Агафья Прокофьевна в сторону Льва Николаевича, в то время как Ипполит Матвеевич прямо осудил его: «Подлый предатель!».

Атмосфера ощутимо изменилась, превратившись в атмосферу обвинений и возмущения; голоса звучали громче, чем раньше, пока не превратились в какофонию, заглушающую любое подобие вежливости или радости, которыми ранее делились за приготовлением ужина. Софья снова поддалась слезам, которые свободно текли по ее щекам, в то время как Агафья пыталась утешить ее среди этого хаоса – «Не бойся, дорогая», – нежно прошептала она, даже когда страсти разгорались вокруг них, как неконтролируемые лесные пожары. Невинно попавшая в эту бурю маленькая Елена крепко прижалась к Александре, ища убежища от гневных слов, небрежно брошенных повсюду, как камни, предназначенные для того, чтобы ранить сердца, а не чинить их.

Внезапно дверь снова распахнулась – не от ветра и не случайно, а от Петра, который шагнул внутрь.

«Что происходит? Почему все ссорятся?» – сквозь стиснутые зубы выдавил он, поднимая оружие в воздух. Сразу смолкли все споры, и воздух в комнате стал плотным от напряжения.

«Сейчас я посмотрю, кто здесь изменник!» – пронзительно произнес он, глядя на Льва Николаевича. Тот, с разбитыми глазами и полным недоумением, не мог найти подходящих слов, чтобы объясниться, он лишь замер, как вкопанный.

«Петя, не впутывайся в это!» – воскликнула Александра, подходя к нему, как будто бы могла остановить эту бурю. Тем временем, Софья зарыдала еще сильнее, обняв Агафью Прокофьевну, которая пыталась её успокоить. Гости начали робко перемещаться, не зная, что может произойти.

В угасающем свете дня поздней осени в большом зале поместья Беловых царила тревожная тишина. Остатки смеха и разговоров витали в воздухе, как призраки, не желающие уходить. Когда-то оживленное веселье на собрании испортилось, оставив после себя ощутимое напряжение, которое цеплялось за каждый уголок, как паутина в забытых комнатах. Софья Дмитриевна неподвижно сидела во главе изящного резного стола, накрытого тонким льном, ее руки были крепко сжаты вместе, как будто они могли сдержать бурю, назревающую в ее сердце. Ее глаза, когда-то яркие и манящие, теперь блестели от непролитых слез; в каждом моргании чувствовалась невысказанная печаль. Сидевший напротив нее князь Владимир Федорович уставился в свою чашку с чаем, как будто там были ответы на вопросы, которые он не осмеливался озвучить вслух.

«Нам пора уходить», – наконец объявил он, его голос был ровным, но с оттенком неохоты.

«Ночь быстро приближается к нам». Его слова тяжело прозвучали среди затянувшегося беспокойства.

«Да», – вмешался Ипполит Матвеевич, чья крепкая фигура казалась неуместной на фоне тонкого фарфора и кружев.

«Завтра у всех нас будет много работы». Он слегка наклонился вперед, как будто заговорщический шепот мог защитить его от осуждения.

Агафья Прокофьевна, всегда наблюдающая за переменчивыми течениями в эмоциональных морях, бросила украдкой взгляд в сторону Софии, прежде чем наклониться ближе, чтобы прошептать слова, предназначенные только для ее ушей.

«Не позволяйте этому негодяю расстраивать вас еще больше; откажитесь от него без сожаления», – мягко, но твердо убеждала она.

Сердце Софии упало при словах Агафьи – напоминании о том, что даже среди друзей существуют разногласия, достаточно острые, чтобы пробиться сквозь завесу привязанности. Когда Владимир поднялся со своего места – его высокая фигура отбрасывала длинные тени на полированное дерево – он повернулся к Софии с выражением, смягченным сожалением. Однако ни одно извинение не слетело с его губ; вместо этого он слегка поклонился, прежде чем выйти в прохладный вечерний воздух, где экипаж ждал, как беспокойный зверь, жаждущий освобождения.

«Пойдем сейчас же!» – внезапно рявкнул Ипполит Матвеевич своей приемной дочери Елене – девушке, находящейся между юношеской невинностью и расцветающей женственностью, которая застыла посреди хаоса.

Она беспрекословно подчинилась, но в последний раз оглянулась на Софию, словно ища разрешения или понимания у материнской фигуры, которая, как она чувствовала, ускользает.

«Вперед! Мы не должны заставлять их ждать!» Нетерпение Ипполита толкало их вперед, в то время как снаружи копыта настойчиво стучали по булыжникам – их карета зловеще грохотала под ногами, как грозовые тучи, грозящие дождем.

За закрытыми дверями в этих священных залах, пропитанных историей и памятью, отчаяние начало свое медленное шествие к победе над надеждой, поскольку София полностью сломалась, оставшись наедине со своими мыслями – каждое рыдание, сотрясающее ее тело, эхом отдавалось в пустых коридорах, пока позади нее не раздались робкие шаги.

«Мама!» – воскликнула Александра, врываясь в их общее убежище, где когда-то царил покой, а теперь его омрачают убитые горем тени, зловеще скрывающиеся под каждой поверхностью, украшенной красотой, но омраченной невиданным до сих пор беспорядком.

«О, мое дорогое дитя…» София задыхалась между приступами слез, когда Александра заключила свою мать в нежные объятия, предлагая тепло против подступающего холода – как внешнего, так и внутреннего, в то время как шепот наполнял пространство вокруг них, как хрупкое стекло, бьющееся под ногами: «Все будет хорошо». Но будет ли это? Могут ли простые банальности предотвратить реальность? Боль снова вспыхнула в груди Софии – буря, подпитываемая любовью, затерянной среди ожиданий общества, построенных на незыблемом фундаменте, опасно близком к тому, чтобы рухнуть под тяжестью их историй, безвозвратно переплетенных на протяжении поколений прошлого – и все это достигло кульминации здесь сегодня вечером, среди проблесков, быстро исчезающих во мраке, наряду с мечтами, разбитыми безвозвратно.… И так они и оставались переплетенными вместе – мать и дочь, – пока темнота опускалась за оконными стеклами, окрашенными в коричневый цвет сепии; жизнь продолжала свое неумолимое шествие вперед, в то время как мгновения утекали сквозь пальцы, отчаянно цепляясь за неизбежность.… Но, возможно, завтрашний день таил в себе обещание, все еще скрытое под слоями, сгустившимися со временем, ожидая нового открытия…

В тишине глубокой ночи, когда луна заливала мир своим серебристым сиянием, некая тяжесть нависла над старинным домом, приютившимся среди шепчущих сосен. Большая гостиная с ее изысканной мебелью и богатыми гобеленами была освещена мерцающим светом свечей, отбрасывавшим танцующие тени на стены. Именно здесь Лев Николаевич уютно устроился в плюшевом кресле, его поведение было таким же мрачным, как бархатные шторы, обрамляющие окна. Бокал рубинового вина мерцал в его руке, ловя отблески света, похожие на мимолетные воспоминания. Петр, его сын – молодой человек, оказавшийся между детскими мечтами и суровой реальностью, – стоял перед ним, борясь с бурными эмоциями, которые бушевали в нем, как морская буря. Воздух был полон невысказанных слов и тяжелых обвинений; предательство ощутимо повисло между отцом и сыном.

«Отец», – голос Петра дрожал, но в нем слышались стальные нотки. «Как ты мог так поступить с матерью?»

Его взгляд пронзал мрак, пока он искал ответы на вопросы, слишком болезненные, чтобы сформулировать их полностью. Лев Николаевич глубоко вздохнул; это был звук, порожденный годами бремени, слишком тяжелого для одной души, чтобы нести его в одиночку.

«Сын мой», – начал он медленно, каждое слово взвешивалось по невидимой шкале раскаяния и оправдания. «Я знаю, что то, что я сделал, подло …”. Он сделал паузу, чтобы сделать еще один глоток из своего бокала, возможно, ища утешения на его дне, но вместо этого находя только горечь. «… но мы тонем в долгах, которые не можем надеяться вернуть».

Откровение поразило Петра подобно удару грома среди тишины; как они дошли до этого? Образ его матери – ее нежная улыбка, теперь омраченная отчаянием, – всплыл перед его мысленным взором, смешиваясь с видениями их дома, когда-то наполненного смехом, а теперь превратившегося в шепот стыда.

«Ты говоришь так, как будто наши жизни – это простые сделки!»

Голос Петра разнесся над тишиной; он эхом отразился от стен, украшенных портретами, давно забытыми, но вечно осуждающими.

«Ты продал бы ее достоинство за золото? За мимолетное облегчение?»

«Золото имеет вес», – тихо, но твердо возразил Лев Николаевич, слегка наклонившись вперед в своем кресле, как будто пытаясь преодолеть непреодолимую пропасть простыми словами.

«И достоинство можно обрести заново… после того, как все уладится».

Его глаза блестели в лунном свете – в них танцевала смесь отчаяния и вызова. Но такие рассуждения не укладывались в голове Петра. Любовь к обоим родителям, была разбита на бесчисленные осколки этим признанием. В этот краткий промежуток времени, когда время, казалось, останавливалось между вдохами, сделанными слишком быстро или вообще не делалось Петр потянулся за чем-то тяжелым: топором, лежащим возле очага, – инструментом, предназначенным для работы, но используемым теперь для более темных целей. Когда он снова приблизился к Льву Николаевичу – самой сути отцовской власти, скрытой за уязвимостью, – сердце Петра бешено забилось, как птицы в клетке, отчаянно стремящиеся вырваться из нее. «Отец!» Он снова закричал, на этот раз наполненный грустью, а не только гневом; слезы застилали ему глаза – еще больше размывая реальность, но среди хаоса появилась ясность: то, что должно быть сделано, должно быть сделано! Прежде чем разум смог вернуть контроль или воззвать к безрассудству – последовал единственный удар, за которым последовала тошнотворная развязка: *глухой удар* эхом разнесся в тишине, достаточно глубокой, чтобы полностью поглотить даже сожаление! Лев Николаевич безжизненно рухнул вперед на полированное дерево под собой – топор безжалостно, но решительно вонзился в плоть, изуродованную, теперь уже безвозвратно! Время восстановило свое течение, когда осознание обрушилось на Петра, как волны на скалистые берега; ужас отразился в каждой черте юношеского лица, гротескно искривленного руками, отягощенными горем, хватающимися за хрупкие останки, оставленные позади! Он упал на колени рядом с тем, что осталось – фигурой, которая когда-то так высоко возвышалась над ним, превратившейся теперь в не более чем отголоски, мягко исчезающие в объятиях вечности, – и внутри него самого была похоронена вся невинность, потерянная навсегда.… То, что началось под безмятежным лунным светом, превратилось в безжалостную трагедию – навязчивую симфонию, которую поют только скорбящие души, эхом разносящуюся по коридорам, погруженным глубоко в необъятные просторы памяти.…

Совершив поступок, порожденный безрассудством и юношеским гневом, Петр отклонился от намеченного перед ним пути – ошибка, которая отразится в их жизни подобно грому, раскатывающемуся над далекими холмами. Тяжесть его поступка тяжело давила на него, когда он мчался через обширное поместье к комнате своей сестры.

«Cаша!» – позвал он, затаив дыхание, ворвавшись в ее дверь и обнаружив ее сидящей у окна, лунный свет обрамлял ее изящный силуэт.

«Петя?» она ответила, на ее лице отразилось беспокойство при виде его растрепанного вида. Он преодолел расстояние между ними быстрыми шагами, крепко схватив ее за руки.

«Я должен признаться», – пробормотал он, широко раскрыв глаза от волнения. «Я совершил нечто ужасное».