Вечная ночь

– Ваше Высочество, – сказала мадам Дюваль, ее голос был холодным и формальным. – Сегодня мы будем практиковать реверансы. Помните, каждая деталь важна.

Адель механически выполняла упражнения, ее мысли были далеки от изучения этикета. Она вспоминала ледяное прикосновение Джаспера, его холодные глаза. Мадемуазель Легран заметила ее рассеянность.

– Адель, дорогая, – сказала она мягче, – что-то беспокоит вас?

Адель сделала глубокий вздох – Нет, мадемуазель. Просто немного головная боль – Она не могла рассказать им о своих кошмарах, о своем страхе. Они бы не поняли.

Тем временем, Бен направлялся в тренировочный зал. Его учитель, сержант Роже, крупный и опытный рыцарь, уже ждал его.

– Принц Бен! – прогремел Роже – Сегодня мы отработаем защиту от быстрого нападения. Будь внимателен!

Бен взял меч, его рука была тверда и решительна. Каждый удар, каждое уклонение были пропитаны не только желанием овладеть мастерством фехтования, но и тайной надеждой защитить сестру от того, что так ужаснуло ее прошлой ночью. Он молчаливо клялся себе разобраться в этом и найти способы защитить Адель. Его тренировки стали священным обрядом, подготовкой к будущей борьбе.

День прошел в тягостном ожидании. Уроки этикета превратились для Адель в мучительное повторение одних и тех же движений, ее мысли постоянно возвращались к ужасной ночи и ледяному прикосновению Джаспера. Даже забота Бена, который нашел возможность быть рядом с ней между своими тренировками, не могла полностью рассеять ее страх. Она чувствовала себя беззащитной, словно хрупкая кукла в руках неизвестного кукловода.

Вечером, когда солнце уже село, окутав замок в мягкие сумерки, Адель направилась в свои покои. Служанки, заметив ее бледность и подавленное состояние, старались быть особенно внимательны, но их забота казалась Адель лишь еще одним напоминанием о ее беспомощности.

Она заперлась в своей комнате, оставив за собой тишину и полумрак. Комната, обычно наполненная светом и теплом, теперь казалась холодной и чужой. Каждый угол казался скрывать тень Джаспера, каждый шорох напоминал о его приближении. Она опустилась на кресло у камина, охваченная глубоким отчаянием.

В этот момент в покои мягко постучали. Адель вздрогнула, ее сердце забилось быстрее. Она медленно поднялась и открыла дверь. На пороге стоял Бен. В его руках была книга сказок, та самая, которую они всегда читали перед сном.

– Адель, – сказал он тихо, его голос был спокоен и ласковый, – я принес тебе еще одну историю. Может она поможет тебе уснуть?

Адель посмотрела на брата, в его глазах она увидела не только заботу, но и решимость. Она поняла, что он тоже боится, но старается быть сильным ради нее. И в этот момент ее охвативший ужас сменился слабой, но уверенной надеждой. Надежда, что они вместе смогут преодолеть этот ужас, что она не одна в своем страхе. Она легко улыбнулась Бена.

После прочтения еще нескольких историй, голос Бена, тихий и успокаивающий, словно колыбельная, постепенно убаюкал Адель. Ее дыхание стало ровным, тело расслабилось, и напряжение, сжимавшее ее плечи в течение дня, наконец, отпустило. Она заснула, ее темно-русые волосы рассыпались по подушке, словно волны спокойного моря.

Бен сидел рядом, наблюдая за ней. Он продолжал держать ее за руку, его прикосновение было легким и нежным. Он чувствовал себя ответственным за ее безопасность, за ее покой. Когда убедился, что Адель спит крепко, он аккуратно погладил ее по темно-русым волосам, прощаясь с ней бесшумным жестом. Его движения были полны нежности и заботы, в них скрывалась вся его любовь к сестре и беспокойство за ее будущее.

Затем, встав со стула, он покинул комнату, оставив Адель спать в тишине и покое. Он медленно прошел по коридору к своим покоям, его шаги были тихими и мирными. Но в его сердце по-прежнему горел огонь решимости. Он не просто защищал сестру, он боролся за ее жизнь, за ее будущее, и он не отступит, пока не найдет способ остановить Джаспера и избавить Адель от ее страха.

Тишина в комнате Адель повисла густая и неподвижная, нарушаемая лишь тихим дыханием спящей девушки. Бен ушел уже несколько минут назад, его шаги давно стихли в коридоре. В полумраке, освещенном лишь бледным светом луны, проникающим сквозь занавески, Адель казалась совершенно беззащитной. Ее темно-русые волосы рассыпались по подушке, а лицо было спокойно, лишенное дневного напряжения.

Именно в этот момент, из глубокой тени, скрывавшейся в углу комнаты, вышла фигура. Она двинулась плавно и бесшумно, словно призрак, скользя по полу, не издавая ни малейшего звука. Это был Джаспер. Его бледное, почти прозрачное лицо, освещенное лунным светом, казалось высеченным из холодного мрамора. Его серебристые волосы струились по плечам, словно жидкий металл.

Он медленно подошел к кровати, его движения были плавными и грациозными, почти кошачьими. Он сел на край кровати, его взгляд был прикован к лицу спящей Адель. Он наблюдал за ней внимательно, его темные глаза, словно два черных обсидиана, поглощали малейшие изменения на ее лице. Его улыбка была едва заметна, но в ней скрывалось что-то нечеловеческое, холодное и удовлетворенное.

Он протянул руку и легко коснулся ее темно-русых волос, его пальцы были холодными, как лед. Адель не проснулась, ее сон был глубок и спокоен. Джаспер продолжал наблюдать, его взгляд был полн странного смешения любопытства и властного покоя. Он наслаждался моментом, своей властью, своей безнаказанностью. Он знал, что Адель его жертва, и он будет играть с ней столько, сколько пожелает. Его игра только началась.

Ночь окутала замок в ещё более густую тьму, чем предыдущая. Луна скрылась за тучами, оставляя лишь слабый, невнятный свет, просачивающийся сквозь щели в каменных стенах. В комнате Адель царила почти абсолютная темнота, лишь едва различимый силуэт спящей девочки выделялся на фоне постели. Адель спала беспокойно, её тонкие брови были слегка сдвинуты, а губы шептали что-то неразборчивое во сне.

Джаспер появился бесшумно, как призрак, растворяясь в темноте, словно тень, выросшая из самого воздуха. Его длинные, серебристые волосы, подобные струям расплавленного серебра, падали на плечи, мягко покачиваясь на едва уловимом дуновении ветра. Его лицо, обычно невыразительное, в этом тусклом свете казалось ещё более бледным, почти прозрачным. Только глаза горели холодным, внутренним светом, двумя угольками, тлеющими в бездне ночи.

Он приблизился к кровати, его шаги были тише, чем шелест листьев под ночным ветром. Остановившись на краю кровати, он опустился, не издавая ни звука, его движения были плавными, грациозными, как у хищной кошки. Он склонился над спящей Адель, рассматривая её лицо, освещаемое лишь слабым светом, проникающим сквозь щель в занавесе.

Его взгляд скользил по её нежным, детским чертам: тонкий носик, чуть приоткрытые губки, длинные темно-русые ресницы, обрамляющие закрытые глаза. Кожа её была чиста и нежна, словно лепестки только что распустившегося цветка. Он провёл пальцем по её волосам, нежно, но с холодной осторожностью, словно опасаясь разрушить хрупкую красоту. Волосы были мягкими, шелковистыми, и от них исходил едва уловимый аромат чистоты и невинности.

Джаспер наклонился ещё ниже, его дыхание, холодное и легкое, коснулось её виска. Он почувствовал её пульс, лёгкий и ровный, словно тихий стук крошечного сердечка. Его собственный пульс оставался невозмутимым, но в его глазах мелькнул странный блеск – не удовольствия, а скорее… любопытства, заинтересованного наблюдения за хрупкой жизнью, за спящим существом, которое он собирался подчинить своей воле.

Он провел пальцем по её тонкой шее, чуть ниже линии челюсти. Кожа там была невероятно нежная, гладкая, почти невесомая. Он ощутил её тепло, её жизнь, её хрупкость. В его глазах блеснула странная, почти нечеловеческая смесь любопытства и охотничьего азарта.

Джаспер просидел так долго, наблюдая за спящей Адель. Он не трогал её, не причинял ей вреда, но его присутствие, его холодное, нечеловеческое излучение, висело в воздухе, тяжёлым, невидимым покрывалом. Он словно изучал её, как редкий, ценный экспонат, готовясь к тому, чтобы завладеть им полностью. Затем, так же бесшумно, как и появился, он исчез в темноте, оставив Адель одну в своей комнате, в окружении тишины и невидимого, ледяного присутствия Джаспера. Лишь едва уловимый аромат его парфюма – холодный, металлический, с оттенком чего-то неземного – остался в воздухе, напоминая о его ночном посещении.

Джаспер чувствовал себя властелином ситуации. Виктор, этот жалкий король, был лишь пешкой в его игре, сломанной и беспомощной. Одним жестом он мог стереть Виктора и его жалкое королевство с лица земли, разрушить остатки их семьи, превратить их жизнь в руины. Но эта власть, это всемогущество, не вызывало у него удовлетворения. Его мысли были полностью поглощены Адель.

Её невинность, её чистота – вот что действительно пленяло Джаспера. Это было нечто ценное, хрупкое, что требовало бережного обращения. Не просто обладание, а обладание чем-то совершенным, нетронутым. Это была не просто игрушка, а шедевр, который он собирался создавать долгие годы. Он был собственником, и мысль о том, что кто-то другой может коснуться Адель, омрачить её невинность, наполняла его холодом, не похожим на обычный гнев. Это было нечто более глубокое, более фундаментальное – это была угроза его видению, его шедевру.

Он представлял себе, как будет медленно, постепенно, раскрывать Адель, как благородный винодел дегустирует редкое вино, наслаждаясь каждым оттенком вкуса, каждым нюансом аромата. Он не хотел спешить, не хотел разрушить её чистоту, хотел наслаждаться процессом, превращением нежной девочки в его идеальную невесту. Его собственническое чувство переплеталось с неким странным, нечеловеческим любопытством – он хотел наблюдать за её трансформацией, за её медленным пробуждением к новой, неизвестной ей реальности.

Именно эта невинность, эта непорочность, делали Адель такой особенной, такой желанной. Она была не просто красива, она была чиста, как утренняя роса, как первый снег. И это очарование, эта хрупкость, были тем, что Джаспер собирался оберегать, лелеять, превращая её в свой идеальный, нерушимый шедевр. В его сердце, или в том, что он воспринимал как сердце, зародилось нечто, напоминающее… защиту. Не любовь, нет, это было слишком человечно. Это было скорее холодное, расчетливое стремление сохранить свою собственность в первозданном виде, так, как он это задумал.