Сократ. Книга 1. Последний диалог

(по мотивам трудов Платона «Апология Сократа», «Критон» и «Федон»)

Предисловие

Читатель, открывающий эту книгу, отправляется в путешествие к самым истокам западной философии, в шумные Афины V века до нашей эры, чтобы стать свидетелем бесед величайшего из мудрецов – Сократа. Но труды его ученика Платона, донесшие до нас эти диалоги, могут показаться современному человеку сложными, а порой и неприступными. Их формат, напоминающий скорее сценарий или стенограмму, и нелинейное движение мысли, часто ведущее в тупик (апорию), требуют от читателя значительных усилий.

Цель этого произведения – служить мостом к этим великим текстам. Это не дословный перевод и не академический комментарий. Это попытка оживить диалоги, превратив их в художественное повествование. Здесь философский спор облекается в плоть и кровь: добавляются описания обстановки, жесты и эмоции героев, воссоздается атмосфера афинского пира, суда или случайной встречи на рыночной площади.

Структура оригинальных диалогов, порой напоминающая лабиринт, здесь выпрямлена в более ясную повествовательную дорогу. Аргументы, которые у Платона могут повторяться и рассматриваться с разных сторон, сжимаются до своей сути, чтобы сохранить драматический темп и ясность. Конечная цель Сократа у Платона – часто привести собеседника в замешательство, заставить его осознать свое неведение. Цель этой книги – сделать путь его мысли максимально понятным, служа своего рода проводником в этом интеллектуальном путешествии.

В некотором смысле, этот текст – как экскурсия по великому зданию платоновской мысли с гидом, который указывает на самое важное и объясняет сложные моменты. Чтение оригинала – это самостоятельное исследование этого здания, со всеми его темными углами и потайными ходами. Надежда автора – в том, что после этой экскурсии читателю захочется отправиться в это исследование самому.

А теперь автор приглашает вас перевернуть страницу и войти в этот мир. Диалог вот-вот начнется.

Пролог. Город, уставший от мудрости

Есть болезни, которые поражают не тело, а душу целого города. Афины в те годы были больны. Золотой век Перикла остался лишь в воспоминаниях стариков, его отблеск лежал на мраморе Парфенона, как погребальный саван. Долгая, унизительная война со Спартой была проиграна. Жестокое правление Тридцати тиранов оставило после себя шрамы и недоверие. И вот теперь, когда демократия была восстановлена, она была хрупкой, нервной и подозрительной, как человек, чудом избежавший смерти.

В такие времена города ищут не истину, а утешение. Они жаждут простых ответов, крепких традиций и, самое главное, виноватых. Им нужен кто-то, на кого можно свалить всю горечь поражений, всю смуту в умах, весь страх перед будущим. Город, уставший от сложных вопросов, начинает ненавидеть тех, кто их задает.

А в Афинах уже семьдесят лет жил человек, который был не просто вопросом, а самим воплощением вопроса.

Его звали Сократ. Он не был ни политиком, ни полководцем, ни поэтом. Он был никем и ничем – просто босой, некрасивый старик, который с утра до вечера бродил по Агоре. Он останавливал ремесленников, спорил с аристократами, донимал стратегов. Он не предлагал ответов. Он лишь разрушал чужую уверенность, показывая людям, как мало они знают о том, в чем, как им казалось, разбираются лучше всего: о справедливости, о доблести, о благе, о благочестии.

Долгие годы его считали чудаком, городской достопримечательностью. Его речи были бесплатным развлечением для скучающей молодежи. Но теперь, в больном и озлобленном городе, его вечное «почему?» перестало забавлять. Оно начало раздражать. Оно звучало как упрек. Его ирония казалась издевательством, его поиски истины – подрывом основ, его влияние на молодежь – развращением. Он был живым зеркалом, в которое Афины больше не хотели смотреться.

И вот, три человека, движимые разными причинами – политик Анит, жаждавший порядка, поэт Мелет1, одержимый фанатичной верой, и оратор Ликон, искавший славы, – решили, что с этим зеркалом пора покончить. Они почувствовали, что город готов. Готов променять свою совесть на спокойствие.

Эта история – не о том, как добро столкнулось со злом. Это трагедия о том, как уставшее, напуганное добро решило уничтожить добро деятельное и беспокойное. Это рассказ о последних днях человека, который верил в разум настолько сильно, что был готов умереть за право задавать вопросы.

Все началось с формального доноса, поданного архонту. Но на самом деле все началось гораздо раньше – в тот день, когда Афины решили, что знать ответы важнее, чем искать истину.

Глава 1. Речь, которой не будет

Вечер спустился на Афины, но в доме Критона2, богатого ученика и верного друга Сократа, царила тревожная полутьма, не нарушаемая светом лампад. Воздух был неподвижен и тяжел, словно перед грозой. Критон, обычно спокойный и рассудительный, мерил шагами мозаичный пол, его сандалии нервно шлепали по изображению Тритона. Рядом с ним, в тени колонны, застыл юный Платон, его лицо было бледным, а глаза, полные обожания и страха, не отрывались от учителя.

Один лишь Сократ был невозмутим. Он сидел на простом деревянном стуле в центре комнаты, его грубый химатион казался неуместным среди дорогих ковров и расписных амфор. Он молча наблюдал за метаниями Критона, и в его глазах не было страха – лишь глубокая, почти отстраненная задумчивость.

– Они не остановятся, Сократ! – наконец взорвался Критон, останавливаясь напротив философа. – Мелет, Анит, Ликон… Эти люди плетут свою паутину не первый день! «Развращает молодежь», «не чтит богов, а вводит новые божества»… Это не просто слова, это смертный приговор! Весь город гудит. Тебе нужно готовиться!

– Готовиться, мой друг? – голос Сократа был ровным и тихим, но проникал в самую душу. – Скажи мне, Критон, когда человек должен начинать готовиться к защите своей жизни? Не за день до суда, не за неделю. Мне кажется, я готовился к этой защите всю свою жизнь.

– О чем ты говоришь?! – Критон в отчаянии всплеснул руками. – Я нанял Лисия! Лучшего логографа в Афинах! Он написал для тебя великолепную речь. Она остроумна, она убедительна, она взывает к милосердию судей! Ты только прочти ее, выучи… Эти слова спасут тебя!

Он протянул Сократу туго свернутый свиток папируса. Сократ даже не взглянул на него.

– Скажи, Критон, – начал он своим привычным методом, заставляя собеседника самого найти ответ, – если бы я был сапожником и мои сандалии развалились, было бы мне стыдно их чинить? – Конечно, нет, – недоуменно ответил Критон. – А если бы я всю жизнь учил, что главное достояние человека – это честность и верность самому себе, а на суде, ради спасения тела, произнес бы лживые и льстивые речи, написанные другим… не было бы это постыднее дырявых сандалий?

Платон, стоявший в тени, затаил дыхание. Он понимал, к чему ведет учитель.

– Но это же формальность, Сократ! – взмолился Критон. – Все так делают! Ты должен разжалобить их, показать им своих сыновей, свою бедность…

Сократ медленно поднялся. Его некрасивое лицо в сумраке казалось ликом сурового божества.

– Всю жизнь я ходил по этой земле и делал лишь одно: я был оводом, приставленным богом к нашему славному городу, этому тучному и благородному, но обленившемуся коню. Я садился ему на бока и жалил, будил его от сна. Я подходил к каждому – к политику, к поэту, к ремесленнику – и спрашивал: «Ты уверен, что знаешь, что такое справедливость? А что такое благо? А что такое мужество?». И я обнаруживал, что они не знают, но думают, что знают. Я же, по крайней мере, знаю, что ничего не знаю. Вот и вся моя мудрость, за которую Дельфийский оракул назвал меня мудрейшим из людей.

Он сделал паузу, давая словам впитаться в тишину комнаты.

– И в этом, Критон, моя единственная, настоящая «Апология». Моя защита – это вся моя прожитая жизнь. Разве могу я в последний день отречься от нее? Произнести чужие слова, унижаться, плакать, выводить на потеху толпе рыдающих детей? Это значило бы признать, что вся моя жизнь была ошибкой.

– Но они убьют тебя! – прошептал Платон из своего угла. Слезы блестели в его глазах.

Сократ повернулся к нему, и его взгляд потеплел.

– Чего ты боишься, мой мальчик? Смерти? Но разве кто-то из нас знает, что такое смерть? Может быть, это величайшее из благ, а мы боимся ее, как будто точно знаем, что это величайшее из зол. Я знаю лишь одно: поступать несправедливо и не слушаться того, кто лучше меня – будь то бог или человек – вот что есть зло и позор. И я скорее выберу неведомое добро, чем известное мне зло. Мой внутренний голос, мой даймон3, который всегда удерживал меня от дурных поступков, молчит все эти дни. Он не остановил меня, когда я шел на площадь, не остановил, когда мне вручили обвинение. Значит, то, что со мной происходит – происходит к добру.

Он снова сел, и в его фигуре была несокрушимая правота. Критон опустился в кресло напротив, раздавленный и побежденный. Свиток речи, написанной Лисием, выскользнул из его ослабевших пальцев и покатился по полу, оставшись лежать ненужным и бесполезным.

– Так ты не будешь защищаться? – с последней надеждой спросил Критон.

– Буду, – спокойно ответил Сократ. – Но я скажу им только правду. О себе, о них, о нашем городе. А что они сделают с этой правдой – решать им, а не мне. Ведь жизнь без испытания, жизнь, в которой ты не задаешь вопросов себе и другим… такая жизнь не стоит того, чтобы ее жить.

В комнате воцарилось молчание. И в этой тишине его друзьям стало ясно: Сократ уже произнес свою главную речь. И адресована она была не афинским судьям, а вечности.

Глава 2. Суд над оводом

Утро дня суда было ясным и безжалостно жарким. Солнце заливало Агору белым светом, заставляя щуриться и искать тень. Но тени почти не было там, где заседала Гелиэя – афинский суд. Пятьсот и один судья, избранные по жребию, сидели на деревянных скамьях, образуя огромное, гудящее полукружие. Это были лица Афин: обветренные крестьяне, хитрые торговцы, самодовольные ремесленники, несколько обедневших аристократов. Они перешептывались, позевывали, почесывали бороды. Для многих из них это была лишь рутинная обязанность, способ заработать три обола и почувствовать власть над судьбой согражданина.

Напротив этого человеческого моря, на помосте для обвиняемых, стоял Сократ. Он казался спокойным, почти безмятежным. Его взгляд с любопытством, а не со страхом, изучал лица тех, кто вскоре должен был решить, жить ему или умереть. В толпе зрителей, сжав кулаки, стояли Критон и Платон. Каждый ропот судей, каждое враждебное слово отдавались в их сердцах ударом.

Первым слово взял Мелет. Молодой поэт с жидкой бородкой и трагическим выражением лица, он взошел на трибуну и начал свою речь. Она была полна пафоса и яда. Он говорил о благочестии отцов, о святости афинских богов, которых якобы отрицал Сократ. Он указывал на молодых людей в толпе, на того же Платона, и называл их «жертвами», чей разум отравлен софистикой и сомнением.

– Этот человек, о афиняне4, – гремел Мелет, – говорит, что слышит некий божественный голос, своего «даймона»! Какое кощунство! Он отвергает Зевса, Аполлона и нашу покровительницу Афину, чтобы ввести новых, выдуманных им самим богов! Он – язва на теле нашего города!

Когда он закончил, по рядам судей прошел одобрительный гул. Обвинения были просты, понятны и били в самое сердце традиционных афинских ценностей.

Наконец, архонт дал знак Сократу. Водяные часы, клепсидра, были запущены, отмеряя время для его защитной речи. Но Сократ не стал произносить речь. Он сделал то, что делал всю свою жизнь: он начал задавать вопросы.

– Подойди сюда, Мелет, – позвал он. – Ответь мне. Ты утверждаешь, что я развращаю молодежь. Это очень серьезное обвинение. Значит, ты, должно быть, прекрасно знаешь, что именно делает молодых людей лучше?

Мелет, уверенный в себе, шагнул вперед. – Конечно! Законы.

– Прекрасный ответ, – кивнул Сократ. – Но я спрашиваю не о том, а о человеке. Кто тот человек, который знает законы и потому делает молодежь лучше?

Мелет оглянулся на судей. – Вот эти люди, Сократ! Судьи!

– Ты хочешь сказать, Мелет, что все эти пятьсот человек способны сделать молодежь лучше, и только я один ее развращаю? – Именно так! – с вызовом ответил поэт. – А зрители, что стоят вокруг? Они тоже? – И они тоже. – А члены Совета? А народное собрание? – Да, да! Все афиняне, кроме тебя, делают юношей лучше! – выпалил Мелет, чувствуя, что Сократ куда-то его ведет.